home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 1

Ей снился дом – но все реже и реже, все менее и менее отчетливо. Она уже не могла бы сказать, сколько шатких, скрипучих ступеней вело на второй этаж, не помнила, какого цвета дерматином обита была тяжелая дверь, и не умела воскресить в памяти запах воскресного утра. Смешанные ароматы кофе, убежавшего и пригоревшего молока, маминых папирос, теплых рогаликов из булочной через дорогу… По воскресеньям всегда особенно ярко светило солнце, и даже старый кенар Лимончик пел веселую песенку, не имевшую ничего общего с будничными скрипами. А все потому, что маме не нужно было идти на работу, Марише – в детский сад, и они целый день проводили вместе! Они вставали рано, тому было три причины. Во-первых, по субботам традиционно рано ложились спать. Во-вторых, сказывалась привычка. А в-третьих, им жаль было потратить на сон даже лишний часок из этого чудесного воскресного дня!

Но, как бы рано Мариша ни проснулась, мама вставала еще раньше. Она варила на кухне кофе и кипятила молоко. Молоко и кофе, как правило, дружно убегали, потому что мама не только кухарничала, но еще курила папиросы из желтой коробочки и читала книжку. Мариша не раз в мамины книги заглядывала, но картинок там почти не было, а слова располагались в столбик. Называлось – стихи. Вовсе неинтересные. Но может, маме интересно их читать, потому что она библиотекарь?

Мариша шлепала по холодному полу, тихонько приоткрывала дверь в кухню, заглядывала одним глазком. С папиросой и книгой мать сидела у окна, на ней был воскресный халатик – самый чудесный халатик на свете, стеганый, розовый, как ванильный зефир. И мама была самой красивой на свете – казацких кровей, худая, высокая. Кожа у нее была смуглая, глаза блестящие, черные, нос с горбинкой. Она коротко стригла сухие черные волосы. От нее всегда било током, так что целовать ее следовало очень осторожно.

А после завтрака они шли гулять. Всегда, в любую погоду, в любое время года!

В маленьком гарнизонном городке было мало места для прогулок – ни сквера, ни парка с аттракционами. Главная улица называлась почему-то 2-я Короткая, хотя растянулась она аж на двенадцать кварталов, а про 1-ю Короткую никто ничего не знал. Может, ее и вовсе не было. На главной улице стояли: универмаг «Спутник», дом культуры «Ударник», кафе-мороженое «Лакомка», ресторан «Лодзь», школа, где мама работала библиотекарем, и Маришин детский сад «Солнышко». Именно в такой последовательности следовали эти учреждения, а за детским садом сразу начиналась березовая роща. Эту рощу местные жители любили так активно, что даже издали в ней были заметны не трава и деревья, а бутылки и бумажки. Но роща плавно переходила в самый настоящий лес, и уж там, в лесу, можно было отвести душеньку! Весной, летом, осенью лес кормил и утешал. Лес расступался и заступался. Он поскрипывал в ненастье сухими суставами белоствольных осокорей. Он знал не одну историю… Грибы, орехи, ягоды, цветы и полезные травы пользовала уважением и любовью Маришина мама, и они тоже ее любили. Словно по волшебству вырастало у нее под ногами семейство крепеньких боровичков, мерцала озерной синевой поляна незабудок, манила острым запахом дикая малина. Пирамидки мяты так и тянулись к ее рукам. А зимой что ж – можно бегать на лыжах и оставлять на деревьях кормушки для мелких птичек, кормушки, вырезанные из бело-синих молочных пакетов.

Да, лес всегда был чудом и сказкой. По ночам, укрывшись с головой, Мариша мечтала о том, как у них с мамой будет домик в лесу. Ей не нужно будет ходить в детский сад, маме – на работу. Они все время будут вдвоем, будут гулять, делать припасы, печь хлеб и, обнявшись, засыпать на теплой печке, прислушиваясь к лесу. Подальше от чужих, от глупых детей в саду, от ехидно-жалостливых соседей! Только нужно будет взять с собой все мамины книжки, а еще соль, спички, сахар, муку. Да, еще макароны. И домашнюю утварь – кастрюли, сковородки, тарелки, ножи, ложки, вилки… И топорик, чтобы рубить дрова. А семечки для птиц не надо брать, потому что на огороде у них будут расти подсолнухи. Веселые такие, кругломордые, тяжелые – ешь семечки, сколько хочешь, и птицам останется! И еще будет расти горох, помидоры, а капусты не надо, это гадость…

На мысли об огороде Мариша, как правило, и засыпала. Ей ни разу не удавалось додумать лесной дом до конца, и, может быть, поэтому мечта о нем все не осуществлялась. Но если она и не успевала заснуть, все равно мечты обрывались. Приходил дядя Володя. Он и в будни приходил тоже, но в будни девочка раньше ложилась спать и быстрее засыпала. По воскресеньям же его визиты носили оттенок торжественности. Отправив Маришу в постель, мама наряжалась в зеленое бархатное платье, натягивала поросячьего цвета чулки, увешивала шею тяжелыми малахитовыми бусами и даже душилась из маленького флакончика. Духи назывались «Торжество» и пахли пряно, так что сразу хотелось чихать. Она накрывала стол белой скатертью и ставила на середину вазу с яблоками, тарелку с печеньем. Печенье было магазинное – готовить мама не любила и не умела.

Дядя Володя приходил без звонка. Почему он никогда не звонил? Может, не хотел будить Маришку или тревожить соседей? Он тихонько стучал в дверь, но дверь была утеплена, обита дерматином, и вместо стука получалось какое-то шурыканье. Мама, однако, его прекрасно слышала и, спешно докрасив губы, бежала открывать.

Дядя Володя был очень большой, в дверной проем проходил согнувшись. Шинель, когда он ее снимал, застилала белый свет. Сильный и свежий запах одеколона заглушал «Торжество». От его шагов тряслись и надрывно скрипели облезлые половицы, а шепот раздавался во всех углах. Однажды под ним подвернулись ножки кресла, и с тех пор он сидел только на табурете, который самолично сколотил. Этот табурет обжился в кухне и внушительной статью напоминал своего творца. Дядя Володя всегда приносил бутылку вина или маленькую, ртутно переливающуюся бутылочку водки, а еще иногда всякие вкусные вещи – арахис в шоколадной глазури, пастилу, твердую и соленую колбасу в шкурке с беловатым налетом. Но лучше всего было то, что мама ему пела. Выпив вина из широкой синей рюмки, которых всего-то две и осталось, она брала гитару. Гитара, покрытая темным лаком, украшенная красным бантом, стонала и плакала в ее руках, а мать заводила песни, каких не услышишь по радио:

Матушка, матушка, что во поле пыльно,

Сударыня матушка, что во поле пыльно?

Или Маришину любимую, непонятную совсем:

Мимо стеклышек иллюминатора

Проплывут золотые сады,

Пальмы тропиков, скалы экватора,

Голубые полярные льды…

Все равно, где бы мы ни причалили,

К островам ли сиреневых птиц,

К бухте радости, к скалам печали ли —

Не поднять нам усталых ресниц…

И от этого переливчатого «ли-ли», от того, как мать сама опускала свои тяжелые ресницы, в груди становилось щекотно и хотелось не то плакать, не то смеяться. И дяде Володе, наверное, тоже, потому что он очень хорошо слушал – подпирал отяжелевшую голову рукой, нависал над столом, глаз не отрывал от мамы, а еще вздыхал так, что на стене напротив подлетали странички отрывного календаря. И мать обрывала грустную песню, гасила узкой ладонью жалобу струн и начинала новую:

В стране далекой Юга,

Там, где не свищет вьюга,

Жил-был испанец,

Джон Грэй – красавец.

Был он большой повеса,

С силою Геркулеса,

Храбрый как Дон Кихот.

Рита и крошка Мери

Его пленить сумели…

У песни был приплясывающий мотив, а слова все равно грустные! Этот самый испанец красавец любил сразу двух девушек, и за это, а может, и за что другое в него стрелял из пистолета «ковбой Гарри». Впрочем, может, и не убил, ведь говорилось же в припеве:

У Джонни силы хватит,

Джонни за все отплатит,

Джонни всегда та-аков!

Маришка всегда думала, что мама поет про дядю Володю. Он ведь тоже любил двоих сразу – маму и свою жену. Об этом Маришке рассказала одна девочка из старшей группы, но она не знала, верить этому или нет. Поверила только после того, как они с мамой случайно встретили дядю Володю на улице. Он шел, а рядом с ним, вцепившись в рукав его шинели, вышагивала какая-то тетя, совсем необыкновенной красоты. Она выглядела очень низенькой рядом с дядей Володей и была довольно-таки толстой, но на ней красовалась голубовато-серая пушистая шуба, а на высоко взбитых, кудлатых рыжих волосах лихо сидел такого же меха головной убор вроде большой кепки. Мариша весело ахнула и хотела указать маме на роскошную тетку, а также на то обстоятельство, что ведет она дядю Володю как милиционер, крепко ухватив за локоть и нервно озираясь по сторонам. Но слова застыли у нее на языке, потому что она вдруг поймала на себе теткин взгляд.

Как обычно чужие, не родные взрослые смотрят на детей? Умиленно: ути мы какие маленькие, холосенькие! Строго: девочка, не болтай ногами, ты можешь задеть окружающих! Равнодушно: дети цветы жизни, если хорошо воспитаны. И еще они, как известно, наше будущее – если, конечно, не наши.

Но тетенька в красивой, искрящейся на зимнем солнышке шубе смотрела на Маришу с ненавистью. Глаза ее были широко раскрыты, а ярко накрашенные красным губы, наоборот, плотно сжаты. Мариша не успела испугаться – мама сжала ее руку, очень сильно сжала, и ускорила шаг. Несколько минут протопали молча, завернули за угол, и только тогда Мариша спросила:

– Мам, а что, эта тетя – ведьма?

Нарочито наивный, подчеркнуто детский вопрос. Такие помещаются в рубриках «Говорят дети» или «От двух до пяти». Пятилетняя Мариша знала, что ведьм не бывает, а если и бывают, то они не ходят по улицам среди бела дня. И мама это почувствовала.

– Не говори глупостей, – резко откликнулась она. – Это жена дяди Володи.

– А почему он не сказал нам «здрасте»? И она тоже? Это ведь невежливо, правда, мам? Знакомые люди должны здороваться.

– Мы с ней незнакомы. А он не поздоровался, потому что притворился, будто нас не знает. Это такая игра, поняла, Маришка? И ты не должна никому говорить о том, что дядя Володя к нам ходит.

– Тоже как будто игра?

Мариша задумалась. Эта игра ей не нравилась. Она была похожа на «верю – не верю», ведь все, все прекрасно знали, что дядя Володя ходит к ним в гости! Об этом знала не по годам умненькая девочка Фая из старшей группы – та, которая сказала ей, что дядя Володя любит двоих сразу; об этом шептались нянечки в детском саду; об этом расспрашивала Маришу соседка, преподававшая музыку в той же школе, где работала мама. Эта была хуже всех. Худенькая, востроносая, веснушчатая, как кукушачье яйцо, она в свои сорок лет была совершенно одинока, но полна решимости найти свое женское счастье. Только где его искать-то, если холостых мужиков в городке раз-два и обчелся? А раз так, раз своей личной жизни нет, так хоть про чужую все разузнать как следует! Музы'чка ловила Маришу во дворе и приветствовала ее приторной улыбкой, совала в руку слипшийся комок леденцов «Театральные» и спрашивала изнемогающим от собственной нежности голосом:

– Мариночка, а у вас вчера гости были? А кто? Твоя мама так хорошо поет, у нее настоящий талант. Поздно, правда, но ты же, наверное, не спала и все слышала?

Мариша засовывала за щеку карамельку и смотрела в сторону, ничего не отвечала. Соседка отпускала ее несолоно хлебавши.

– Удивительно неразвитый ребенок, – слышала Мариша вслед.

Жена дяди Володи, оказалось, работала в универмаге «Мир». Мариша стала чаще видеть ее, когда пошла в школу. Уроки кончались рано, мамин рабочий день заканчивался позже. Порой она оставляла школьницу у себя в библиотеке – пусть делает уроки, копается в книгах, читает что-нибудь или помогает матери. Но иногда Марише разрешалось идти домой вместе с подружками-одноклассницами. Девчонки любили по пути завернуть в универмаг, покрутиться у витрин с косметикой и бижутерией, рассмотреть сувениры и игрушки. Порой покупали какую-нибудь мелочь – заколки-невидимки, бусики, ленты.

Жену дяди Володи Мариша увидела в отделе тканей. Сама бы она никогда туда не заглянула – в доме не водилось материй, мама не умела шить и даже штопала из рук вон плохо, а сама Мариша на уроке рукоделия так и не смогла освоить простого шва, а не то чтобы «крестик» или «козлик»!

– …и мы с мамой сошьем мне платье. Юбка – солнце-клеш, рукавчики фонариком, на груди оборка. Мама хочет из шелка, а я из крепдешина, но можно и из шелка, только непременно голубое, – объясняла ей по пути подружка, рукодельница и модница.

Все-то ее мама шила, вязала, плела кружева, даже ковер однажды выткала и дочку к тому же приучала! Вот так Мариша и попала в отдел тканей, а там сразу увидела знакомое лицо. На ведьме не было пушистой шубы, она стояла за прилавком в нежно-розовом костюме, в белой блузочке, на пухлых пальцах блестел яркий лак и сверкали кольца, среди них – толстое обручальное кольцо, и несколько с красными камнями, и в ушах красные камни! Она ловко отмеряла ситец старушке Трофимовой, генеральской мамаше, жонглировала деревянным метром. Отмерив, взялась за края ткани, сделала незаметное движение, и – тр-р-р – ситец ровно оторвался от рулона, как отрезало. Мариша смотрела на нее как зачарованная, не замечая, что из вафельного стаканчика у нее в руке капает подтаявшее крем-брюле. И дождалась – взгляд женщины обратился на нее.

– Куда? Куда ты зашла с мороженым, дрянь такая! – вдруг вскрикнула женщина за прилавком. Ее крупное, красивое лицо вдруг странно, нехорошо исказилось, щеки задрожали, на лбу появилась глубокая складка, рот поехал в сторону. – Вон пол измазала и ткани все испачкаешь! А ну, на выход! Бессовестная!

Маришина подружка стояла рядом, и у нее в руке тоже было мороженое, но кричала продавщица только на Маришу! Даже начала выбираться из-за прилавка, словно хотела подойти, ударить, выкинуть за двери… Не помня себя девчонки вылетели из отдела тканей. Мариша еще несколько месяцев боялась не только заглядывать в универмаг, но даже мимо проходить! Сидела вместе с мамой в библиотеке, удивляя ее внезапно проснувшимся рвением.

Тогда она полюбила библиотеку. Таинственную тишину и особый, ни с чем не сравнимый запах книжной пыли. Сонных золотых рыбок в заросшем аквариуме и шаткий неуют тонконогих стульев. Полюбила долгие, томные предзакатные часы, когда так сладко провалиться в книгу, в придуманный мир… И голова плывет в сладком тумане, и распахнутые глаза видят не стены библиотеки, а любимых героев, и в реальности остаются только кончики пальцев – так приятно перелистывать ими мягкие страницы зачитанной книги!

Так, волей-неволей она отдалилась от сверстников. На уроках она была прилежна, не болтала с соседкой по парте, не писала записочек, после уроков шла в библиотеку, а потом, вместе с мамой, – домой. Ей было уже четырнадцать, когда она почувствовала последствия этой обособленности. Неожиданно для себя вынырнув из омута собственной фантазии, Мариша поняла – ее не любят в классе. Это подтвердила и классная руководительница на родительском собрании по итогам первой четверти.

– У Марины Головановой напряженные отношения с коллективом. Она держится обособленно, высокомерно, с ней никто не хочет дружить. С Мариной даже никто не захотел сесть, хотя я посадила ее на очень хорошую парту у окна, – сообщила учительница.

Анна Игнатьевна была не на шутку расстроена. Она сама была замкнутой и, в силу обстоятельств, очень одинокой. Ни друзей, ни подруг не было у нее в этом городе. Ее образ жизни, ее непохожесть на других отделили ее от скудного гарнизонного общества офицерских жен, ее связь с женатым мужчиной не внушала им симпатии и доверия. И она не хотела, ни за что не хотела такой же судьбы для Мариши! Пусть на дочери уже лежит печать отверженности, в этом неизбывная вина матери. Но Марина должна преодолеть это, должна заставить своих одноклассников полюбить себя! В мечтах Анна Игнатьевна видела дочь популярной и успешной. Она начитанна, умна, может поддержать любую беседу. Почему бы ей не стать душой компании?

Вечером состоялся серьезный разговор. Анна Игнатьевна изложила дочке свое мнение. Она ждала отпора. Пусть подсознательно, но надеялась, что Мариша проявит гордость и независимость характера. «Мне никто не нужен, я далеко ушла по развитию от своих одноклассников, мне интересно только с тобой, мамуля», – вот что могла бы сказать Марина.

Возможно, Анна Игнатьевна расстроилась бы снова, но, несомненно, эти слова заставили бы ее больше уважать дочь, более чутко прислушиваться к ее душевной жизни.

Но Марина, привыкшая во всем соглашаться с матерью и во всем подчиняться ей, только послушно кивала.

– Пригласи домой девочек и мальчиков. У тебя же скоро день рождения! Мы накроем стол, напечем пирожков. Поиграете в какую-нибудь игру, например в фанты. Попоете, потанцуете… И вообще не стесняйся быть ближе к ровесникам, интересуйся их жизнью. Ваша классная руководительница жалуется на твое высокомерие… Надеюсь, ты не думаешь, что они все плохие, а ты хорошая? Ты одна из них!

Это был удар. Раньше Марина была одна-единственная, по крайней мере, для своей матери. Теперь она стала одной из многих.

– Мам, – решилась попросить она. – У меня все платья такие… Такие скучные.

– А праздничное? – насторожилась мама. – У тебя же чудесное праздничное платье, недавно сшили!

– Нарядное – в клеточку и с кружевным воротником, как абажур. И туфли, они новые, но каблук какой-то школьный. Сейчас все носят на высоком каблуке, называется – копыто. У всех девочек есть, а у меня нет. И часы…

– Часы возьми мои. Копыта – это ужасно! Хотя бы шпилька… Хорошо. Будет тебе и платье, и копыта.

День рождения, естественно, не удался. Марина пригласила весь класс, восемнадцать человек. Они с мамой полночи расчищали большую комнату – чтобы все могли поместиться, чтобы было где потанцевать! Соорудили скамейку – положили гладильную доску на два табурета. За час до появления гостей Анна Игнатьевна пошла к соседке снизу, учительнице музыки. Проигрыватель дома имелся, но толку ли в этом зеленом чемоданчике, если из музыки только записи Лещенко и Вертинского «на ребрах»? Молодежь должна слушать современную музыку!

Драгоценные виниловые диски с записями Карла Гота и Аллы Пугачевой.

– Не разбейте только, Анечка, только не поцарапайте, кладите только уж в конверты. Хорошо? А что у вас – никак, торжество намечается? Свадьба?

– У дочки день рождения, – сдержанно ответила Анна Игнатьевна.

– Мои поздравления Мариночке! Пусть растет умненькой и красивой! Пусть будет… – она несколько мгновений помолчала, будто не подбирая сравнение, а вспоминая какую-то грустную мелодию, – как мама!

Поднимаясь к себе, Анна Игнатьевна рассматривала черно-белые конверты и нервно улыбалась. Все хорошо, все хорошо. У девочки будет праздник. Она так волновалась, сбегала с утра в парикмахерскую, где ей по-модному взбили волосы, купила роскошный торт, лимонад… Сегодня она будет принцессой, будет танцевать с мальчиками – наверняка есть одноклассник, который нравится Маришке!

Из восемнадцати приглашенных пришли семеро – четыре девочки, три мальчика. Правда, они были оживлены и наряжены, принесли подарки и даже цветы. Но Марина сразу почувствовала – они явились сюда не ради нее. Им наплевать на ее день рождения, им хотелось повеселиться своей компанией, подальше от всевидящих взрослых глаз. Анна Игнатьевна, как было условлено заранее, встретив гостей, ушла в кино. На столе сразу появились две бутылки вина. Верхний свет потушили, оставив гореть фиолетовый ночничок на тумбочке, завели музыку. Из явившихся выделялась своим поведением неразлучная парочка – Миша Смирнов и Оля Стрельченко. Они сидели обнявшись, шептались, ни на кого не обращая внимания. Над столом порхали смешки, вспыхивали искорки шуток. Но на Марину никто не обращал внимания. Кто-то поставил пластинку, и Миша с Олей пошли танцевать. Танцевали они странно – просто топтались на одном месте, крепко прижавшись друг к другу.

– Окончат восьмой класс и поженятся, – сказал кто-то Марине на ухо.

Она оглянулась – за ее плечом стояла Галя Хрипунова, классная заводила и признанная красавица.

– Откуда ты знаешь?

– Я все знаю, – подмигнула ей Галя. – Их родители решили поженить. А что делать, если они уже… – И снова подмигнула.

У Марины похолодело в груди и задрожали колени. Ей еще не приходилось слышать, чтобы кто-то так беззастенчиво говорил о тайной жизни мужчины и женщины. Бывало, мальчишки в классе выкрикивали гадости – но это звучало так по-детски глупо, так бессмысленно! Но она постаралась не выдать своего волнения и сказала только:

– Во дают.

– Вот именно.

К Мише и Оле присоединилась еще одна пара.

– Пошли в твою комнату, а? – предложила Галя. – Чего мы будем смотреть, как они топчутся. Посидим, поболтаем…

Марина обрадовалась. Мама была права – стоило сделать один шаг навстречу, как первая девчонка класса предлагает ей дружбу! Галю она пока знала плохо – та появилась в их классе всего год назад, ее отца перевели аж из самой Москвы! Девочка щеголяла столичными замашками и туалетами и совершенно покорила новых одноклассников, даже успела стать председателем совета дружины.

– Вот как ты живешь, – протянула Галя, осматривая комнату. – Миленько, миленько. А мама твоя где спит?

– Там, в большой комнате.

– А когда Григорьев приходит, они тоже там?

Вопрос был такой бесцеремонный, что на него даже Марининого возмущения не хватило.

– Да.

– А если тебе ночью приспичит?

Марина хмыкнула. Ей вдруг стало легко и весело разговаривать с этой нахальной, кукольно-красивой девчонкой. Наверное, в этом и в самом деле ничего дурного нет, если она может так спокойно улыбаться, крутить в руках фарфоровую белочку…

– А я стараюсь не пить на ночь, – в тон ей ответила Марина.

– Ну, ты боевая девка! – восхитилась Галя. – Да ты не тушуйся, у моей мамуськи тоже любовник есть. Тут-то нет, а в Москве был. Она, как отец в командировку уезжает, меня к тетке отправляет, а сама с ним сюси-муси… Я раз прихожу домой – а в помойном ведре бутылка из-под шампанского, коробка конфетная. Мать, говорю, ты хоть бы мне конфетку оставила. А она – ой-ой-ой, это тетя Мила Захарова в гости приходила, мы с ней посидели! Ага, а чего это там букет на столике? Это тетя Мила принесла? – И Галя так заразительно рассмеялась, что Марина не могла не засмеяться тоже.

Немного радости принес Марине этот праздник, зато теперь у нее появилась подруга. Чрезмерно бойкая, раскованная Галечка, правда, не нравилась маме. Но она не выказывала своей антипатии, оставляя дочери право выбирать себе друзей. Окончательно она примирилась, когда в семье у Галины случилась беда – ее родители разошлись. Галя осталась с матерью, которая сразу же вышла замуж, отец забрал к себе сына и переехал в другой город. Правда, он помогал дочери, но как переживала девочка, какой заплаканной приходила к Марине! Как не пожалеть, если и Маришка тоже выросла в неполной семье и тоже, должно быть, мучится от этого?


ГЛАВА 10 | Не смотри мне в глаза... | ГЛАВА 2