home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8. Рождественская сказка о любви

В самом конце декабря 1738 года над всей Англией с нескончаемым упорством шёл снег. Хлопья были большие и липкие, порывами налетал холодный ветер, резавший лёгкие, и бедняки, у которых не осталось денег на дрова, утешали себя тем, что это на небе линяют святые ангелы. Природа словно хотела наверстать упущенное и усыпать всё королевство к празднику.

Город Бристоль получил свою порцию снега. Шквалистый ветер пронесся над Ирландским морем, от Ньюпорта до причальных стенок порта, завывая в оснастке стоящих на якоре кораблей и осыпая их палубы зимним покровом. В узких портовых переулках сырость по-прежнему пробирала до костей, но туман, обычный в это время года, постепенно рассеялся.

Высоко над землёй снег ложился на рельефы башен церкви Сент-Мэри-Редклифф, окутывая белыми шапками её ажурные каменные плетения и наглухо заваливая ниши – на резьбе оконных переплётов наросли сбившиеся на сторону снеговые подушки, и карнизы вмиг потеряли свою обычную прямолинейность. К Рождеству все дома в городе оказались благолепно укутаны на зиму, улицы стали белы и чисты, как новорожденные, а деревья застыли в торжественном и важном сияющем уборе.

С раннего утра кое-кто из горожан вышел разгребать снег перед своей дверью. Соседи перекликались друг с другом, и в голосах их чувствовалось предпраздничное нетерпение. Все, казалось, чего-то ждали, но непременно чего-то радостного, и такого, для чего бы стоило жить дальше.

****

В Сочельник из Лондона к капитану приехал Томас Чиппендейл, всё такой же тихий, со своей обычной странной улыбкой на полных красных губах.

Разговорам двух старых друзей не было конца: капитан умел рассказывать, а Томас умел слушать, но самое главное – он никогда не лез с расспросами, когда чувствовал, что Дэниэлу это неприятно. Вот и сейчас при рассказе о Нью-Йорке Томас понял, – по тембру изменившегося голоса друга, по его повлажневшим, отведённым в сторону глазам, – что тот не договаривает. Он только спросил:

– Как её зовут?

– Её звали Норма, – ответил Дэниэл. – Она погибла, когда мы уходили от погони.

И Томас стал рассказывать Дэниэлу о своей лондонской жизни. Собственно говоря, рассказывать было особенно нечего: он работал резчиком на небольшую мастерскую, выпускавшую мебельные детали для крупных фирм – ножки столов, подлокотники кресел, изголовья кроватей. Так что Томас больше слушал рассказы своего друга о Тортуге, о пещере в Гаване, о водопаде Эль-Лимон, будоражащие его воображение. Им удалось уснуть только за полночь. На завтрашний день, на Рождество, они были приглашены в дом к миссис Трелони.

****

После рождественской службы у миссис Трелони собрались гости, вместе с хозяевами их было девять человек.

Дамы принесли с собой в подарок свечи, празднично украшенные золотой фольгой, яркими лентами и цветной бумагой, и обсуждали их. Джентльмены, сидя на диванах и креслах, посматривали на дам и тихо улыбались. От зажжённых свечей всем стало светло и радостно.

Миссис Трелони обратилась к гостям:

– Мы отпустили слуг на сегодня… Но к столу всё уже готово. К тому же нас так много, женщин. Неужели мы не накроем на стол?

– Безусловно, дорогая, – сказал мистер Трелони, вставая. – Тем более что мы, кавалеры, вам поможем.

И они направились в столовую. Здесь оказалось холодно, хотя комната была освещена – на столе, убранном богатой белой скатертью, горели канделябры.

Миссис Трелони всплеснула руками и обратилась к мужу.

– И никто из слуг не растопил камин! Джордж, ты посмотри только! – в голосе её слышалась неподдельная досада.

– Ах, Труда, какие пустяки, не изволь беспокоиться… Сейчас мы всё устроим! – воскликнул мистер Трелони.

Он подлетел к камину, заглянул в него и закрутился вокруг себя в поисках дров. Дров не было. Тогда он мило улыбнулся супруге и сказал:

– Вы, леди, идите на кухню, а мы займёмся дровами.

Миссис Трелони с миссис Уинлоу и юной Мэри, подхватив юбки, пошли из столовой. Сильвия двинулась следом за всеми, как вдруг мистер Трелони окликнул её в спину:

– Сильвия, дорогая, а где можно взять дрова?.. Покажи нам.

Девушка остановилась и обернулась на дядю – на капитана она за всё это время не посмотрела ни разу, разговаривая только с Томасом и доктором Леггом.

– Конечно, пойдёмте, дядя, – сказала она и направилась из столовой.

– Капитан, – почему-то позвал мистер Трелони. – Помогите мне… А остальные пусть принесут и расставят стулья.

Платон тут же охотно вышел из своего угла, улыбаясь. За дровами ушли. Доктор Легг задумчиво сосчитал стулья – стульев было ровно по количеству гостей и хозяев. Доктор недоумённо хмыкнул, пожал плечами и махнул рукой Платону и Томасу, останавливая их.

Спустя какое-то время в коридоре раздались шаги. Первым в столовую ввалился мистер Трелони, задом распахнув двери для капитана и Сильвии: капитан нёс корзину с дровами, а Сильвия шла рядом с ним, придерживая одно полено на самом верху. Это полено, положенное сквайром в последнюю минуту, почему-то никак не хотело держаться наверху и всё норовило вывалиться из корзины.

Когда капитан и Сильвия стали проходить в распахнутые двери, мистер Трелони всплеснул руками и вскричал:

– Ах, как интересно получилось!.. Вы несёте дрова и остановились как раз под гирляндой из омелы! А по старинному обычаю, паре, остановившейся на Рождество под омелой, надлежит целоваться – иначе счастье никогда не придёт в этот дом в новом году!

Все подняли головы и посмотрели на верх дверного проёма. Там, украшая наличник, висела гирлянда из веток вечнозелёной омелы, перевитая красными лентами, колокольчиками и сосновыми шишками. На ветках среди узких зелёных листиков виднелись россыпи голубовато-белых ягод, из-за своего цвета кажущихся прозрачными.

Между тем мистер Трелони продолжил с воодушевлением:

– Омелу друиды считали священным растением и символом вечной жизни… Ведь правда же, доктор Легг?

Доктор, который не понимал ещё ничего, моментально откликнулся и с необычайным энтузиазмом.

– Совершеннейшая правда, мистер Трелони! – воскликнул он. – А древние римляне ценили омелу, как символ мира!.. Так что – целоваться обязательно!

Тут Сильвия покраснела до самых корней волос и выпустила несчастное полено, которое со страшным грохотом всё же рухнуло на пол столовой. Капитан побледнел, поставил корзину в сторону и повернулся к девушке. Томас, стоящий у окна с тихой своей улыбкой, захлопал в ладоши. Мистер Трелони и доктор Легг наперебой заговорили о Благовещенье, о трёх мудрецах Востока, о рождественском бревне, о святом Георгии и кровожадном драконе – ни капитан, ни Сильвия их уже не слышали.

Капитан шагнул к девушке, взял её руки в свои, словно бы для того, чтобы удержать её, если та вздумает вдруг убежать, и потянулся к ней губами. Сильвия закрыла глаза и слегка откинула голову в сторону. Сердце её замерло и перестало биться, зато в голове забились сладкие недавние воспоминания… Вы видите птицу? Нет, я вижу водопад! Водопад… Водопад.

Поцелуй был долог. В столовой наступила такая тишина, что, когда с ветки омелы упала оторвавшаяся ягода, это показалось всем раскатом грома, и тут словно оцепенение спало, все шумно зашевелились, захлопали и стали поздравлять друг друга с Рождеством. Сильвия ахнула, вырвалась из объятий капитана и бросилась из столовой вон, в дверях столкнувшись с миссис Уинлоу, которая инстинктом, присущим исключительно всем женщинам, сразу уловила всеобщее замешательство.

– Что здесь происходит? – с улыбкой спросила она, и глаза её стали вдруг чёрными и бездонными, а верхняя губка приподнялась, как от нетерпения.

– Ничего особенного, Сара, – ответил мистер Трелони, галантно целуя её руку. – Просто мы принесли дрова и сейчас затопим камин. С Рождеством тебя!

И все опять принялись шумно поздравлять друг друга. Капитан сидел у камина ко всем спиной и укладывал на решётку крест-накрест тонкие сосновые ветки и прутья для растопки. И только Томас, который не спускал с друга своих тёмных пристальных глаз, заметил, что у капитана дрожат руки.

Вскоре огонь в камине разгорелся, весело и уютно потрескивая, а гости и хозяева, вместе с вернувшейся в столовую Сильвией, сели за стол.

****

Некоторые источники сообщают, дорогой читатель, что раньше на Рождество в старинных домах Англии принято было подавать запечённую свиную или кабанью голову.

Что-то это очень сомнительно… Вы когда-нибудь свиную голову видели?.. И что там прикажете есть? Пяточек? Это сколько порций?.. Хотя кто-то и считает, что в свиной голове заключены сплошные деликатесы: язык, мозги, щековина, а для любителей хрящики пожевать – уши.

Бр-рр! Даже подумать страшно, если всей еды здесь – три-четыре сантиметра от жирной кожи до кости, причём еду эту, чтобы сразу не остыла, надо ещё постепенно срезать маленьким острым ножичком. Нет, скорее всего, в этом блюде главным считалась та каша, в которой эта голова запекалась. Её, покрытую остывающим свиным жиром, наверное, и ели древние англы. Фу!..

Так что, давайте, мы с вами лучше рассмотрим рождественского гуся – вот это птица, так птица, хотя современные англичане почему-то предпочитают к Рождеству запекать индейку.

Согласно одной красивой легенде на Рождество 1588 года английская королева Елизавета I как раз наслаждалась жареным гусем, когда ей сообщили о гибели Непобедимой Армады – самого мощного по тем временам флота мира, принадлежащего королю Филиппу II Испанскому. Окрылённая этим известием, королева сочла жареного гуся благоприятной приметой и повелела на Рождество подавать ей всегда жареного гуся – на счастье.

И совсем не важно, что Гравелинское сражение английского и испанского флота в Ла-Манше произошло 8 августа по григорианскому календарю. А, может быть, легенда перепутала Рождество и день святого Михаила. Главное, что с тех пор на Рождество в английских семьях стало принято готовить гуся, а позднее эта традиция охватила всю Европу. А может, всё было совсем наоборот, и традиция из Европы перекочевала на острова.

В общем, это совершеннейшие пустяки и совсем неважно!

Так вот, о гусе… Упитанный, но не жирный, зажаренный до румяной корочки, блестящей от мёда, которым он смазан для придания аппетитности, украшенный корнишонами, печёными яблоками и мочёными ягодами, под соусом из красной смородины рождественский гусь – это подлинное украшение стола, на которое все-все без исключения смотрят с чувством, по силе своей приближающимся к экстазу!

Ах, какие дивные краски, какое звучное сочетание янтарно-золотистых, медово-карамельных и молочно-сливочных оттенков! Какая насыщенная гармония контраста с тёмно-синими сливами, коричневато-зелёными оливками и нежными листьями свежего салата, выложенными на блюдо! Боже мой!.. А если и дальше продолжить колористические изыски, то можно со всей определённостью сказать, что ко всему этому красочному пиршеству на художественное полотно под названием «Рождественский стол» просится красное бургундское вино в «старом стиле», высокотанинное и крепкое. А в заключении любой художник вам охотно пояснит, что для полного великолепия эта картина настоятельно требует звучных завершающих коньячных мазков!

В старину в Англии к гусю подавали отварной лук-порей с уксусно-масляной подливкой, маринованные артишоки, а после открытия Америки сюда добавился запечённый картофель. И испокон века в этот день пеклись пироги с гусиными потрохами, пироги из баранины с луком, пироги с телятиной и пироги с курицей. И, представьте себе, ещё и пироги с голубятиной: слоёная начинка из яблок, бекона, лука, баранины и, конечно же, рубленного мяса молодых голубей. И в центре этой румяной со всех боков роскоши – огромный золотистый гусь. Ах!.. Ах!.. Ах!

Вот приблизительно такой гусь стоял сейчас на столе в столовой. Разрезать гуся полагалось хозяину дома, что мистер Трелони и проделал, причём с исключительным искусством. Сначала он отрезал крылья и ножки, ведя острым ножом вокруг них – кожица гуся захрустела, на блюдо потёк сок, а по столовой поплыл густой, насыщенный аромат. Потом он разрезал грудку по центру от одного конца к другому, прорезая до кости, затем отделил сочное мясо ножом от костей, проведя от центра вправо и влево, и нарезал его порционными кусками. Первый кусок он галантно положил на тарелку супруге.

И если у вас при чтении этих строк не потекли слюнки, дорогой читатель, то, значит, рассказ этот никуда не годится!

Все смотрели на разделку гуся, не отрываясь, поэтому никто не заметил робкого и нежного взгляда юной Мэри Уинлоу, которым та глядела на капитана. В этом взгляде была грусть одиночества и терпеливое ожидание всепрощающего, глубоко запрятанного чувства…

Обед, безусловно, удался. А в завершении был подан ещё плам-пудинг – одно из самых излюбленных блюд английского рождественского стола.

…каждый англичанин знает, что настоящий рождественский пудинг должен быть приготовлен за несколько недель до праздника и лежать на холоде. Говорят, что чем дольше пудинг выдерживается, тем вкуснее потом бывает. И сегодня осталось ещё в обычае прятать в рождественском пудинге мелкие серебряные монеты и украшения.

Каждый англичанин верит, что кольцо, попавшееся в рождественском пудинге, означает скорую свадьбу, монета – грядущее богатство, а подковка – удачу в новом году.

Кое-какие источники утверждают, что найденная в рождественском плам-пудинге пуговица предзнаменовала бедность. Не верьте! Ну, какой человек, будь он даже самый эксцентричный англичанин, в здравом уме будет портить себе и другим светлый праздник такими мрачными пророчествами. Нет, нет! Все, конечно же, понимают, что пуговица была к обновкам и не иначе!

Вот такой рождественский пудинг внёс сейчас Платон вместе с мисс Сильвией. В столовой погасили почти все свечи, облили пудинг ромом и зажгли, и он горел синим пламенем, пока весь ром не выгорел, и пока у пудинга не появился своеобразный, неповторимый вкус и аромат. А потом пудинг разрезали.

И конечно, вам интересно знать, кому досталось кольцо из пудинга?

А попало оно, по чистой случайности, между двумя кусками, которые отдали двум молодым леди – Мэри и Сильвии. Монета досталась Томасу Чиппендейлу, чему он немало удивился, серебряная подковка – мистеру Трелони, и он галантно передал её жене. А пуговицу обнаружила миссис Уинлоу, и она звонко смеялась, закидывая назад голову с высоко взбитой причёской. При этом её короткая верхняя губка приоткрыла ряд мелких жемчужных зубок, и мистер Трелони, ненароком, заметил, как зачарованно смотрел на молодую женщину доктор Легг.

Капитан Линч, которому никогда ничего не доставалось в лотереях, сказал, что он и не рассчитывал, а Платон счастливо улыбался, как мальчишка, глядя на всех. А главный тост за праздничным столом был, конечно же, «Your good health!» – «За ваше здоровье!»

Потом гости стали расходиться.

– Как сегодня холодно, вы не находите? – сказал в прихожей доктор Легг, приближаясь к миссис Уинлоу с её плащом в руках, подбитым пушистым мехом.

Миссис Уинлоу посмотрела на него расширенными зрачками, лицо её испуганно дрогнуло, она опустила глаза и ничего не ответила. Отвернувшись неловко к миссис Трелони и улыбаясь натянутой улыбкой, миссис Уинлоу стала торопливо закутываться в шаль.

– Позвольте мне проводить вас, – продолжал доктор тихо, стоя перед нею с жалко опущенными руками, на нём лица не было.

– Да-да, дорогая, – поддержала доктора хозяйка. – Пусть доктор Легг тебя с Мэри проводит!..

– Ах, не стоит беспокоиться, сэр! – вскричала миссис Уинлоу. – Мы и сами дойдём прекрасно. Тут недалеко, и все улицы сегодня хорошо освещены. До завтра!

И она, схватив дочь за руку, бросилась в двери.

Когда джентльмены вышли от Трелони, доктор сказал капитану с обречённой улыбкой:

– Женщины меня не любят…

– Перестаньте выдумывать, доктор, – ответил капитан.

Он натянул поглубже бобриковую* шляпу с заломленным полем и обернулся из-за плеча на Платона и Томаса: идут ли они?

– Я уверен, что она это сказала, не подумав, просто от неожиданности, – продолжил капитан. – Так бывает, я по себе знаю… Ведь и мы, мужчины, тоже, впопыхах сказанём что-нибудь, а потом и сами удивляемся. Я уверен, что она уже сейчас раскаивается и сама не рада, что так вам ответила.

– Нет, не успокаивайте меня, капитан! – заспорил доктор с твёрдым убеждением в голосе. – Я чувствовал это всегда! Женщины меня не любят!

– Несусветная чушь, сэр! – вскричал капитан. – Просто мы, английские мужчины, не завзятые сердцееды, мы не велеречивы, и не больно-то обходительны. Для нас ухаживание за дамой, – словно хитрая игра, главная цель которой избежать оскорбления и неловкости для себя. Вот почему вы не настояли сейчас на своём?

– Ну! – доктор заметно опешил. – Я подумал, что это не куртуазно по отношению к даме.

– Вздор! Вы должны были настоять на своём, причём сделать это куртуазно! – воскликнул капитан. – У вас бездна обаяния, Джеймс! Так что же вы им не пользуетесь?

Он внезапно остановился прямо посреди тёмной улицы и взял руку доктора в свои, при этом ничего не подозревающие Томас и Платон чуть не налетели на них сзади. Только те этого не заметили, потому что капитан прижал руку опешившего доктора к своей груди и сказал ему низким голосом, глядя на него из-под опущенных ресниц:

– Дорогая, зачем вы так говорите? Ведь если с вами что случится, я никогда себе не прощу, что не проводил вас… Вы хотите, чтобы я умер, мучаясь жестоким раскаянием?

И столько ласки было у него в глазах, причём ласки призывной и всё понимающей, что у доктора кольнуло сердце.

– Вот как вы должны были ей сказать, – продолжал капитан уже обычным своим голосом, отпуская руку доктора.

И они снова пошли по улице: двое – впереди, двое – сзади. Снег хрустел у них под ногами, ветер развевал полы одежд и скрипящие вывески мелких лавочек, встречающиеся по пути.

Какое-то время капитан и доктор шли молча.

– Она вам очень понравилась? Миссис Уинлоу? – вдруг спросил капитан, поводя плечами и кутаясь плотнее в плащ.

– Да… Очень, – глухо ответил нахохлившийся доктор в воротник своего плаща.

Он почему-то вдруг ужасно забеспокоился о том, как миссис Уинлоу с дочерью добралась до дома.

Тут капитан сказал:

– А холодно сегодня, однако, господа. Хорошо, что мы уже пришли!

И первым взбежал на крыльцо.

****

На утро следующего дня Сильвия написала письмо лорду Грею.

В нём она писала, что он прекрасный человек и достойная партия для любой женщины, но она просит её простить, если только это возможно, потому что ей никак нельзя выйти за него замуж – это просто не в её силах.

Письмо получилось не совсем гладким, сумбурным, но у неё уже не было сил его править. Не доверяя слугам, Сильвия сама отнесла письмо в почтовое отделение. А поскольку то было закрыто по случаю праздников, то она не пожалела времени и отнесла письмо, к немалому удивлению почтмейстера, к нему домой, только чтобы оно с первыми же днями нового года ушло по адресу.

В этот второй день Рождества по всей Англии справляли «Boxing Day» – буквально, «день коробки или ящика» – и ящика не простого, а с подарками, конечно. По традиции в этот день, день святого Стефана, в церквях открывали копилки-коробки с пожертвованиями, и их содержимое священник раздавал бедным.

О пожертвованиях и начала говорить миссис Уинлоу, когда пришла к своей старой подруге Гертруде Трелони. И уже потом миссис Трелони спросила у неё, пытливо заглядывая в глаза:

– Скажи, Сара, почему ты вчера не приняла приглашение доктора Легга проводить тебя? Джордж отзывается о нём, как об очень достойном господине… Он тебе не понравился?

Миссис Уинлоу заметалась глазами, потом уставилась в одну точку и, наконец, пролепетала:

– Ах, Труда, совсем не в этом дело.

– Да в чём же, дорогая? Скажи! – не отставала та.

– Я не знаю… Я почему-то так испугалась! – прошептала миссис Уинлоу. – Наверное, я уже отвыкла от мужчин.

Проговорив это, смущённая миссис Уинлоу подняла глаза и посмотрела на подругу огромными зрачками затравленной лани. Миссис Трелони облегчённо заулыбалась и сказала:

– Ну, если дело только в этом… А к мужчинам легко привыкаешь, поверь!

– Нет, дело не только в этом, – вдруг твёрдо произнесла оправившаяся от смущения Сара Уинлоу, и веер быстро забился в её руке. – Мужчины всегда пропадают. Вот ещё вчера он ходил возле тебя, вздыхал и делал тебе комплементы, а завтра… После того, как ты отдала ему самое дорогое, что в тебе есть – тело, а главное, душу… Глядишь – а его уж нет! Исчез, испарился, оставив тебя страдать и надеяться, что он ещё появится. Я так устала от этих надежд и ожиданий… Лучше быть одной.

Миссис Трелони застыла, не зная, что на это ответить. Тут ей доложили о приходе новых гостей, и она, участливо обняв подругу, ушла их встречать.

В этот день у супругов Трелони капитан опять был в жюстокоре гридеперлевого цвета, и этот серо-жемчужный тон удивительно шёл его голубым глазам и светлым прямым волосам, стянутым в хвост. Это отметили впоследствии даже кавалеры, про себя конечно, а уж дамы… О, дамы поняли сразу, с первого взгляда! А общество в доме Трелони собралось в этот день исключительно достойное.

Кроме наших старых знакомых (капитана, Томаса и доктора Легга, который не отходил от миссис Уинлоу ни на шаг) на боксинг-дей к гостеприимным хозяевам пожаловали: лорд Чарльз Бриффилд, крупный землевладелец (с супругой и выводком детей); мистер Уильям Ньюком, негоциант и судовладелец (с супругой); мистер Генри Лилберн, судовладелец (с супругой и двумя дочерьми-девицами); мистер Джон Мэтьюс, помещик-сквайр (с супругой и сыном-юношей) и ещё два-три морских капитана (с супругами и без оных), имён которых сейчас уж не припомнить, не взыщите.

После чая, который прошёл исключительно весело (Томас потом говорил, что никогда в жизни так много не смеялся), а всё благодаря капитану, которого избрали «лордом беспорядка», гости прошли в гостиную, расселись и стали между собой разговаривать.

А надо вам сказать, дорогой читатель, что атмосфера той изысканной эпохи, которую впоследствии назвали эпохой «рококо», наложила отпечаток не только на облик мебели и предметов интерьера, такие как картины, гобелены, ткани… Нет, дух той эпохи, проникнутый преклонением перед женщиной, распространялся буквально на всё, начиная от музыки и заканчивая тем, как проходили званые вечера, когда у кого-то собирались гости. Даже мебель теперь принято было расставлять по-другому: посередине гостиных стояло несколько изящных столиков, вокруг которых, как вокруг неких «центров тяготения», рассаживались гости на стулья или на кресла, а между ними передвигалась хозяйка, направляя и поддерживая беседу гостей…

Вот такая же приблизительно обстановка и сложилась сейчас в доме Трелони – гости беседовали на разные темы вокруг своих «центров тяготения». И тут на середину комнаты вышел капитан. В руках у него был жезл (черенок от лопаты) увитый лентами и увенчанный еловыми ветками. Он стукнул этим жезлом в пол три раза и воскликнул в наступившей тишине:

– А сейчас я, на правах «лорда беспорядка», объявляю, что мы будем петь!

Голубые глаза его сияли так, что на них, кажется, больно было смотреть долго, не моргая, как на солнце.

– Петь?.. Как петь?.. Мы не умеем! – принялись отнекиваться гости, поглядывая друг на друга с улыбками, уже предвкушая очередную шутку капитана.

– Да, петь… Но не песню, не пугайтесь, а одну распевку, которой меня научил один русский моряк, когда мы… – тут капитан запнулся, но, тряхнув головой, продолжил: – Ну, да это совсем не важно! А вот распевка дивная, просто чудо, как хороша! И поскольку она многоголосая, то потому нам следует разделиться по голосам.

Он обвёл собравшихся смеющимися глазами, охватывая всех. Встретившись взглядом с Сильвией и уже не в силах отвезти от неё глаз, он сказал:

– Для исполнения первой партии нам нужны мужчины с низкими голосами. Они будут петь всего одно русское слово, но басом: «Блин-н! Блин-н! Блин-н!»

– О-о!.. Что такое по-русски будет «блинн»? – спросил со своего места мистер Мэтьюс.

– Я точно не знаю, сэр, – ответил ему капитан. – По-моему, это то, что у нас тоже есть – жидкое тесто, тонко печёное на сковороде, круглое такое… Да не в этом суть!

Он тряхнул головой и продолжил:

– Мужчины с более высокими голосами будут петь тоже одно слово, но повыше: «Пол-блин-на! Пол-блин-на! Пол-блин-на!» Доктор Легг, попробуйте!

– А это слово что означает? – опять спросил мистер Мэтьюс: он, казалось, был неутомим в своей тяге к познанию иностранных языков.

Этот его новый вопрос общество встретило весёлым смехом, потому что готово было сейчас смеяться всему, что только не скажи.

– Это то самое круглое, только половина, сэр, – объяснил капитан почтенному сквайру и продолжил. – Ну-ка, баритоны, попробуйте!

Несколько гостей и доктор Легг, сделав серьёзные лица, запели, старательно выговаривая непонятное русское слово.

Мэри Уинлоу смотрела на капитана распахнутыми глазами, и сердце её замирало от нежности. Впрочем, этого опять никто не заметил, потому что на капитана все женщины сегодня так смотрели, и её взгляд потонул среди моря таких же взглядов.

– Отлично, джентльмены! – Капитан с воодушевлением похвалил баритоны. – А теперь дамы с голосами сопрано поют повыше, чем мужчины: «Чет-верть-блина! Чет-верть-блина! Чет-верть-блина!»

Тут он покосился на мистера Мэтьюса и добавил:

– «Четвертьблина» – это одна четвертая часть того самого круглого и целого «блина».

Дамы ни в чём не смогли бы теперь отказать капитану, а уж тут, предчувствуя веселье, они были само послушание.

– И наконец, самые высокие, девичьи голоса звонко выводят: «Блин-чики! Блин-чики! Блин-чики!» – провозгласил капитан громко, обращаясь к молодым леди. – «Блинчики» – это я уже не знаю, что такое, но очень вкусно, наверняка!

Он опять взглянул на Сильвию и увидел её глаза, которые, казалось, говорили ему, ему одному «Люблю! Люблю тебя!»

– А теперь все вместе! Начинают басы! – Капитан взмахнул руками и первый запел, низко протягивая букву «н», так гудит самый большой монастырский колокол: – Блин-н!

– Блин-н! Блин-н! Блин-н! – подхватили за ним басы.

– Пол-блин-на! Пол-блин-на! Пол-блин-на! – следом, по мановению руки капитана, вступили баритоны.

– Чет-верть-блина! Чет-верть-блина! Чет-верть-блина! – запели дамы, в смущении поглядывая друг на друга.

– Блин-чики! Блин-чики! Блин-чики! Блин-чики! – залились девушки звонко и на все лады, но зато от чистого сердца.

И целую минуту в гостиной «стоял колокольный звон», многоголосый, шумный, радостный, а потом кто-то первый сбился, и вот уже кто-то из гостей захохотал, упав в объятия соседа или соседки, кто-то всплеснул руками, округлив глаза и зажав себе рот, кто-то, отдуваясь, стал обмахиваться кружевным платочком, оглядываясь в беснующемся море вееров, высоких дамских причёсок и мужских париков, а дети в восторге визжали и прыгали по комнатам, потому что когда же и не попрыгать ещё, как в то время, когда взрослые, сами уподобившись детям, на тебя внимания не обращают?

Ну, сущий Бедлам, да и только!

И среди этого Бедлама – лихорадочные глаза Сильвии, которые безмолвно твердили капитану, ему одному: «Люблю! Люблю тебя!»

И тут, в самый разгар этой суматохи, чинно и важно вошёл дворецкий Диллон и доложил миссис Трелони, отыскав её глазами, что к ней с визитом пришёл банкир мистер Саввинлоу с супругой и детьми.

Миссис Трелони заметно изменилась в лице и произнесла с обречённостью в голосе, вставая:

– Пригласите их сюда.

Новые гости вошли. Сначала – дети, мальчик и девочка, которые держались за руки, потом – миссис Саввинлоу, а уже за нею, прикрываясь супругой словно щитом, показался банкир. Он раскланялся, сладко улыбаясь, и, пройдя вперёд, поцеловал руку хозяйке, которая стояла перед ним неподвижно и мёртво, с приклеенной улыбкой на лице. Тут как раз доложили, что «кушать подано», и миссис Трелони пригласила всех к столу.

За столом банкир говорил беспрестанно, а миссис Трелони молчала и всё поглядывала на миссис Саввинлоу, и чем больше она на неё смотрела, тем отчётливее понимала, что с деньгами, исчезнувшими со счетов покойного мужа, было что-то нечисто. Миссис Саввинлоу ни на кого не глядела, она сидела напряжённо, а когда всё-таки поднимала глаза на миссис Трелони, та видела в них такой стыд, такое замешательство, словно глаза эти молили: «О, простите!.. Простите его!»

Праздничный обед был испорчен. Остальные гости чуяли неладное и бросали друг на друга недоуменные взгляды. Общая беседа не клеилась, и только дети не чувствовали общей сумятицы – они бегали вокруг взрослых и веселились, а ещё банкир Саввинлоу всё говорил-говорил о чём-то, обращаясь то к одному, то к другому приглашённому.

После обеда гости стали быстро расходиться. Прощаясь с хозяевами, лорд Бриффилд пригласил всех приехать к нему в имение через два дня для охоты на лис.

Поехать к лорду Бриффилду собрались хозяева дома, а ещё миссис Уинлоу с дочерью Мэри, доктор Легг с Томасом и капитан в сопровождении Платона в качестве слуги.

****

…каждый охотник знает, что парфорсная охота на лис, на лошадях с гончими собаками – это старинная английская забава, которая испокон века регулировала на островах поголовье этого хищника, представлявшего подчас большую угрозу домашней птице и молочным ягнятам.

Каждый охотник знает, что парфорсная охота на красных лис включает в себя выслеживание, преследование и иногда добычу зверя группой конных охотников без ружей, при помощи стаи специально тренированных собак – фоксхаундов, которых специальный распорядитель охоты наводит на свежий след. Когда собаки берут след, охотники начинают скачку верхом за стаей, стараясь срезать углы, несмотря на препятствия. В задачу гончих, как известно, не входит поимка зверя, они лишь должны не дать ему уйти незамеченным…

В парфорсной охоте лорда Бриффилда было всё – и быстрые конные скачки с препятствиями, и неутомимые изящные гончие, летящие по снежному полю, как выпущенные из луков стрелы. А стая лорда Бриффилда насчитывала около семидесяти собак. Вы сами можете представить себе, какое это было великолепное зрелище.

Доктор Легг и Томас потом всё подробно рассказали капитану и Сильвии, которые, как на грех, отстали от всех остальных охотников в самом начале, сразу после того, как все только-только осушили традиционную чарку виски с имбирным элем. Лошадь Сильвии неожиданно понесла – капитан поскакал за девушкой, и молодые люди какое-то время блуждали по зимнему лесу.

И только вам, дорогой читатель, можно рассказать по секрету, что в этом зимнем лесу капитан и Сильвия целовались под каждым деревом, на котором вверху, среди голых ветвей, круглой шапкой росла вечнозелёная омела… Ну, разве они виноваты, что лес был большой, и что таких деревьев было в том лесу – и не сосчитать.

****

Новый год наши герои остались встречать в поместье лорда Бриффилда.

Дом Бриффилда был огромный, старинный, тёмный, средневековый. Один только камень его заметённого теперь снегом двора, истоптанный, затёртый ногами многих поколений людей, по нему ходивших, выглядел старым и мудрым, как философский фолиант. Так и представлялось, что круглые высокие башни по углам замка возводились ещё для астрологов, и что сейчас там непременно бродят привидения, а загадочные ниши, полускрытые в цоколе, казались замурованными пыточными камерами. Но штат слуг был большой и хорошо вышколенный, а весело трещавший огонь в каминах гостевых комнат удивительным образом поднимал упавшее, было, настроение.

Наступал 1739 год этого поистине галантного ХVIII века. И слово «галантный» – наиболее употребляемое слово в это время. Оно характеризовало, прежде всего, отношения между мужчиной и женщиной из аристократической среды, и означало не только изысканную вежливость и чрезвычайную обходительность с дамой, но и преклонение перед её красотой. Другим же излюбленным словом эпохи было слово «игра».

Все в эпоху рококо словно бы не жили, а непрерывно играли, стремясь избежать скуки будней, уйти от реальности, спрятаться от обыденности: играли во флирт, часто не переходящий рамок приличия, играли в «язык» вееров, «язык» цветов, «язык» мушек на лице. Отсюда страсть к маскарадам и умопомрачительным переодеваниям и в жизни, и на театральной сцене, когда женщина облачалась в мужчину, мужчина – в женщину, слуга – в господина, а госпожа – в служанку.

Нежелание «взрослеть», стремление к необременительным наслаждениям, к перманентному празднику жизни породили культ «вечной молодости», и, в результате обильного использования декоративной косметики и корсетов, все казались примерно одного возраста и одинаковой внешности.

Красота придворной дамы должна была напоминать красоту изящной статуэтки, в ней всё должно было быть эротично, миниатюрно, округло и румяно. В арсенале придворного кавалера тех времён – яркая косметика, пудреный парик, банты, высокие каблуки и обилие кружев, и подчас мужской костюм превосходил по своей роскоши и стоимости женский. Мускулы, загар, грубые черты лица – всё это было не приемлемо для мужчины, потому что это были признаки презираемого труженика, ну, и ещё моряка.

Поэтому, когда друзья и соседи лорда Бриффилда только увидели обветренных и загорелых капитана и доктора Легга, а ещё мистера Трелони с его шрамом на щеке, они были несколько шокированы, особенно дамы. Но уже через какое-то время общения с нашими джентльменами, а больше, конечно, под действием обаяния капитана Линча, мнение их изменилось.

Скоро вокруг капитана уже неустанно кружили дамы и кавалеры. Вот и сейчас, как бы невзначай, возле него остановилась обворожительная миссис Честерфилд.

– О! Эти моряки, эти герои! – провозгласила она. – Ведь вы же герой, капитан! Как вы не боитесь морской стихии? Это же так страшно! У меня даже руки холодеют.

И миссис Честерфилд, закатив глаза и откинув головку, протянула капитану свои прелестные ручки, которые тот, как галантный мужчина, не преминул поцеловать. Это, конечно же, не ускользнуло от внимания Сильвии, которая всё слышала. Через четверть часа та же сцена, но только с иными словами, повторилась с другой дамой, и потом Сильвия уже знала: если дама подошла к капитану и протягивает ему обе руки, значит, во-первых, она вся холодна и дрожит от ужаса, а во-вторых, она восхищена этими отважными моряками.

И вот, в последний день уходящего старого года, в замок лорда Бриффилда приехали музыканты, и все в доме тотчас же поняли, что вечером будет бал. Джентльмены принялись загадочно улыбаться, а дамы бросились к своим горничным, чтобы пересмотреть с ними в который раз наряды.

****

Сильвия в сопровождении матери вошла в бальную залу, огляделась и сразу же увидела Томаса. Он сидел в самом дальнем углу, и она поняла: пришёл пораньше, опередив остальных гостей, чтобы не привлекать к себе внимание.

По залу разносилась музыка и равномерный, как из улья, шорох движения. Сильвия улыбнулась, она чувствовала, что сегодня вечером необычайно хороша, хороша, как никогда. И всё в ней было хорошо: и это сложное тюлевое платье на розовом панье*, розетки которого нигде не смялись и не оторвались, и затейливая причёска, унизанная многочисленными цветочными головками, и даже высокая нитка жемчуга на шее не жала и не стесняла дыхание.

Вслед за матерью она остановилась у колонны и поискала глазами капитана. Не найдя его, она покосилась на своё отражение в недалеко стоящем зеркале… «Да, хороша, чудо, как хороша», – говорило ей отражение. Глаза блестят, а нежному румянцу щёк удивительно идёт перламутровая пудра светящихся волос. Что она хороша, говорили ей и восторженные глаза Томаса. Она улыбнулась ему, потом подошла и, подобрав и разложив юбки, села рядом в модное французское кресло.

Мимо них мерным шагом прохаживались остальные гости, и Сильвия невольно, краем уха, слушала их разговоры.

– А где наш капитан? Где этот отчаянный храбрец? – вопрошала впорхнувшая в залу миссис Честерфилд, овевая себя веером.

– Простите, сударыня! У меня было трудное детство, – с тонкой насмешкой в голосе уверял юную мисс разодетый в пух и прах щёголь в жюстокоре золотистого цвета.

– И для участия в аукционе претенденты обязаны внести задаток в размере цены лота, – говорил один солидный господин другому.

– Ты мог бы при желании поехать в Дрезден к сэру Чарльзу, – двое проходящих мимо кавалеров с интересом посмотрели на Сильвию и, остановившись, поклонились ей.

– У неё худые щёки… И чтобы сделать их округлыми, она кладёт за щёки шарики. Представляешь? – Мимо Сильвии прошли мелким шагом две подружки.

– Тогда я ему говорю… Милорд, но пики уже вышли! – Пожилые леди проплыли мимо, высматривая место, где можно присесть.

– А шаг аукциона на повышение – пять процентов от первоначальной цены, – услышала она снова.

Сильвия наморщила нос и сказала Томасу:

– Ну, всегда и везде англичане говорят только про деньги!

Томас улыбнулся в ответ.

Наконец, в залу вошли доктор Легг и капитан, который сразу же отыскал Сильвию взглядом. И тут лорд и леди Бриффилд объявили начало бала.

Музыканты заиграли торжественный и величавый менуэт. Общество быстро разбилось на пары. Хозяин с хозяйкой раскланялись друг другу, начиная танец. И вот уже дамы кружатся с высоко поднятыми головами, меняются местами, кавалеры галантно смотрят на них – руки согнуты в локтях, кисти рук изящно приподняты, размеренные маленькие шаги чередуются с приседаниями и чопорными реверансами.

Капитан первый менуэт танцевал с Сильвией. Он ласкал её глазами из-под их поднятых рук, и они плавно скользили, отступали и наступали друг на друга, уходили и опять встречались, и везде, в каждом жесте, в каждом повороте танца на капитана смотрели сияющие глаза Сильвии, которые безмолвно твердили ему: «Люблю! Люблю тебя!».

А потом последовала череда всевозможных танцевальных тем – французских, немецких, английских. И в радостной суматохе бала никто из гостей, занятых танцами или беседой, не замечал мисс Мэри Уинлоу, безысходно сидящую у колонны. У неё были закрыты глаза, и только нервное трепетание веера говорило о том, что она не спит, а всё чувствует и понимает, и если кто-нибудь из высоколобых и важных мужчин заглянул бы сейчас в её головку, то он поразился бы горечи мыслей маленькой Мэри.

«Эффекта Золушки не бывает», – думала девушка, а веер в её руке ходил всё сильнее и сильнее. Не бывает! Не бывает! Всё это выдумали сказочники, чтобы заморочить нам голову… Вот я стою на балу в красивом платье, с причёской, а на меня никто не смотрит! И он не смотрит… А потому, что новое платье – не главное, а главное то – что я осталась прежней, испуганной и робкой, и стою сейчас, замирая от ужаса, как будто платье на мне старое, и причёска старая, и ничего тут не поделаешь, меня не сделает новой ни одна фея в мире! Ни одна! Ни одна!

У Мэри были закрыты глаза, поэтому она не видела, как в перерыве между танцами к капитану подошла её мать, и капитан оглянулся на Мэри и направился к ней, пробираясь среди гостей. И скоро она услышала самый прекрасный для неё голос на свете, голос капитана Дэниэла Линча, который произнёс:

– Разрешите пригласить вас на следующий танец, мисс Мэри.

И она открыла глаза, уже полные слёз, ахнула и протянула капитану руку.

Бал разгорался, после танца с капитаном Мэри стали приглашать другие кавалеры, а капитан танцевал с другими дамами, как истинный моряк ловко лавируя в волнах кружев, пене тюля, море бантов и лент. Из наших героев не танцевали только Томас Чиппендейл и доктор Легг. Доктор стоял в углу за колонной, не спускал глаз с миссис Уинлоу и твердил, что танцевать ему совсем не хочется.

Когда капитан между танцами подходил к Томасу, то всегда оказывалось, что тот увлечённо и самозабвенно разговаривает или с пожилой леди, или с солидным джентльменом. Тема разговора была всегда одна и та же – новая, модная французская мебель на тонких, изящных ножках.

– И как эта мебель только стоит – я не понимаю, – одышливо говорил солидный джентльмен Томасу. – Ведь у неё ножки внизу ничем не стянуты? То ли дело в мебели предыдущего Людовика – и пышно, и кудряво, и золота много, и стяжки есть… А сейчас что? Кабриоль* – одно слово!

Томас отвечал собеседнику, по своему обыкновению, всё более и более горячась, и капитан, улыбаясь, отходил, не смея мешать этим разговорам.

Но вот заиграли гавот, и Сильвия, только потому, что не спускала с капитана глаз, увидела, как тот настойчиво стал подталкивать доктора Легга в сторону миссис Уинлоу. И когда, наконец, доктор с миссис Уинлоу заскользили в танце, капитан увлёк Сильвию за самую дальнюю колонну и там, всего на одно мгновение, притянул к себе и поцеловал.

И тут, словно сговорившись, все часы в доме зазвонили полночь, и это была только середина бала.

****

На следующее утро капитан и мистер Трелони пришли в комнату к доктору Леггу. Тот уже оделся и сидел на своей высокой кровати, безвольно свесив ноги.

– Итак, доктор… Вы с нею объяснились? С миссис Уинлоу? – спросил капитан, и голос его был строг.

– Ну-у… Вообще-то, нет, – протянул нахохлившийся доктор.

– Всё, доктор, приготовьтесь! Сегодня ночью вы штурмом будете брать прекрасную миссис Уинлоу, – сказал капитан, и голубые глаза его азартно засверкали.

– Но, если она меня не любит? – пролепетал покрасневший доктор, он окончательно сконфузился и не поднимал глаз.

– Любит-любит… Ещё как любит, – не отставал капитан и обратился к сквайру за поддержкой: – Мистер Трелони, скажите!

– Что? О, да… Жена мне говорила – любит, страдает, – моментально поддакнул сквайр, он принялся тереть свой шрам на щеке и добавил успокаивающе: – Кучу снега под окна слуги уже навалили.

– Какую кучу снега? Под какие окна? Господа, что вы затеяли? – прошептал доктор отчаянно, на нём лица не было.

– Не мы затеяли, доктор, а вы. А кучу снега – под окна комнаты миссис Уинлоу, потому что вы сегодня ночью полезете к ней в окошко, – лихо произнёс капитан.

– Я? – вскричал потрясённый доктор.

– Да, вы, – отрезал капитан. – А мы вам поможем! Верёвочная лестница к ночи будет готова! Моряк вы, в конце концов, или не моряк?

– Я? – опять воскликнул доктор и приосанился. – Конечно, моряк!

– А если моряк, так берите перо, садитесь и пишите, – сказал капитан.

– Что писать? – пролепетал доктор, окончательно растерявшись.

– Письмо. Любовное. Миссис Уинлоу, – скомандовал капитан и пояснил: – Нельзя же заставать даму врасплох? Пишите.

Доктор неловко спустился с кровати, сел, запинаясь, за стол, взял перо и придвинул к себе лист бумаги.

– Пишите, – настойчиво повторил капитан, он задумался на мгновение, поднял выгоревшие брови и стал диктовать: – Влюблён отчаянно, не сплю, ревную… Так не должно быть… Нам надо объясниться… Сегодня в полночь я буду у вас или умру!

Доктор стал старательно писать, наморщив лоб и склонив голову набок. Славное, доброе лицо его выражало сосредоточенность.

– Написали? – спросил его капитан. – Ставьте подпись.

Мистер Трелони быстро подошёл к столу и протянул руку за письмом.

– Давайте письмо, Джеймс, – сказал он. – Я его подложу в комнату к миссис Уинлоу.

Доктор нетвёрдой рукой передал ему лист. Мистер Трелони глянул в текст и помахал бумагой в воздухе, чтобы чернила просохли. Затем он сложил листок в несколько раз и сунул его за обшлаг рукава жюстокора.

– Я пошёл, – сказал он и быстро вышел.

– Боже мой, – пробормотал доктор, хватаясь за голову.

– Не «боже мой», а, чёрт побери! – сказал капитан, хлопая доктора ладонью по спине. – А теперь пойдёмте, посмотрим нашу верёвочную лестницу.

И джентльмены вышли вон.

А мистер Трелони нашёл супругу, сидящую в гостиной с остальными гостями, и незаметно от всех передал ей письмо доктора, которое миссис Трелони, прикрывшись веером, спрятала за корсаж платья.

Интрига завертелась.

****

Днём гости лорда Бриффилда, сами хозяева с домочадцами и их общие многочисленные слуги и служанки весёлой гурьбою пошли к речке кататься с горки, и там был смех, игра в снежки и перевёрнутые нарочно санки, горячий портвейн и холодные закуски, многочисленные озорные и томные взоры, нарочитые капризы дам и ревнивое соперничество кавалеров.

А по возвращении в дом они пели, свистели птицами, решали шарады и переодевались в старинную, оставшуюся ещё от дедушки лорда Бриффилда, одежду, которую слуги принесли с чердака. Они играли в «А что это у покойника» и «Я садовником родился», они опять много шутили и смеялись, а капитан Линч, который был в этот вечер особенно в ударе, опять перетанцевал со всеми дамами подряд. Он пел, он свистел, он смеялся громче всех, но горящие глаза его при этом неотрывно следили за Сильвией Трелони, отмечая каждый её шаг, каждый её жест.

Под вечер разошедшийся капитан показал всем, что такое матросская жига – музыканты для этого взяли старинные скрипки, прозванные «жигой»-окороком за необычайно выпуклую форму. Доктор Легг не смог удержаться и составил ему пару, и они вдвоём очень лихо подпрыгивали, выбрасывали ноги в стороны, били ими друг о друга и стучали каблуками так, что столетние дубовые полы в зале гудели и ходили ходуном к особому восторгу детворы.

Ближе к полуночи все, утомлённые весельем, отправились спать. Все, кроме доктора, Томаса и мистера Трелони, которых капитан пригласил к себе обсудить кое-какие вопросы. Но в комнате капитана джентльмены повели себя довольно странно.

Они подняли створку окна – снаружи пахнуло морозом. Холодный воздух, рванув со двора, быстро наполнял спальню. Капитан сбросил свободный конец верёвочной лестницы вниз и решительным жестом подтолкнул доктора к зияющему темнотой проёму.

– А если у неё окно не поднимется? – спросил побледневший доктор.

Он уже перекинул ногу и сидел на подоконнике верхом, морозный воздух клубами обтекал его ладную, длинноногую фигуру.

– Поднимется, – отрезал мистер Трелони и добавил: – Я уже всё проверил: окно в её комнате очень легко поднимается.

– Ну, Джеймс, вперёд! Время! – сказал капитан. – Мы вас держим!

Доктор перехватился руками с подоконника на выбленки верёвочной лестницы, лихо перекинул тело и, переставляя по-матросски ноги, стал спускаться в темноту.

Капитан перегнулся из окна наружу и глянул вниз: непокрытая голова доктора опускалась всё ниже и ниже. Наконец, тот остановился и, раскачиваясь, стал стучать в окно нижнего этажа, и звук этот оглушительно разнёсся по всему двору. Некоторое время капитан видел только доктора. Потом створка окна в комнате миссис Уинлоу, видимо, поднялась, потому что раздался испуганный женский вскрик, доктора обхватили, взметнув ворох кружевных манжет, две белые ручки, и тот весьма ловко, словно бы только тем и занимался, что лазил в окошки к понравившимся дамам, проник внутрь. Окно тут же закрылось.

Сквайр и капитан с облегчением выдохнули и посмотрели друг на друга. Платон втянул лестницу в комнату и опустил створку окна. Томас сделал к ним шаг.

На следующее утро, за завтраком, доктор Легг и миссис Уинлоу сидели рядом. Миссис Уинлоу краснела время от времени и косилась на доктора глазами подстреленной лани. Доктор Легг неотрывно смотрел на неё, он не пил, не ел, а только предлагал миссис Уинлоу разные кушанья, приборы и напитки.

Миссис Трелони со своего места поглядывала на них с видом удовлетворённой королевы-матери. Девушки Мэри и Сильвия улыбались, ничего не понимая. Капитан, Томас и мистер Трелони не поднимали от стола глаз, а потом они и вовсе ушли в кабинет хозяина обсуждать с ним политическое положение страны и курить сигары, которые лорду Бриффилду третьего дня доставили из Вест-Индии.

****

После новогодних праздников, когда Томас Чиппендейл уехал в Лондон, а остальные вернулись в Бристоль, мистер Трелони объявил родным, что отправляет «Архистар» в Московию.

Услышав это, Сильвия побледнела и зажала руками рот – крик готов был вырваться из её груди, страшный крик отчаяния. Она чувствовала себя обманутой капитаном и брошенной. Сама не своя она ушла к себе в комнату, легла на постель и лежала так, дрожа, пока быстроглазая горничная Глэдис не принесла ей письмо от капитана. Сильвия воспрянула, розовея и приходя в себя – жизнь возвращалась к ней. Она отпустила горничную и бросилась читать: капитан Дэниэл Линч просил у неё встречи, чтобы объясниться. Сильвия тотчас же написала в ответ, что согласна, и послала ему ключ от двери под лестницей.

И поздно ночью, когда уже все спали, у капитана и Сильвии состоялось свидание.

Капитан открыл дверь присланным ключом. Сильвией уже давно стояла напротив двери и ждала его, и сердце её колотилось, а в голове неустанно крутились слова, которые она будет говорить домашним, если кто-то из них проснётся и увидит её здесь. Она даже бросила под лестницу брошку, с тем, чтобы начать её искать для того, чтобы объяснить своё присутствие в этом месте… Она вся трепетала от ужаса.

Но вот появился капитан, впустив с собой облако холодного воздуха – она лихорадочно вгляделась в него и бросилась к нему в объятия. Их поцелуй был долог и пылок. Наконец, они оторвались друг от друга, и капитан сделал шаг назад.

– Я просил вас об этой встрече, чтобы объясниться, – начал он дрогнувшим голосом и замолчал.

Ему трудно было справиться с нахлынувшим на него внезапно волнением: всю дорогу, составляя свою речь, он был красноречив, но сейчас, увидев Сильвию…

Он провёл рукою по пылающему лбу и начал снова:

– Я просил мистера Трелони об этом рейсе в Московию.

– Но почему? Зачем вам уплывать так скоро? – перебила его Сильвия и заломила руки.

– О, будьте милосердны! Не спрашивайте меня сейчас! Я не могу вам ответить. Но поверьте! Я делаю это для нас, для нас обоих, – капитан опять замолчал и страшно побледнел, что стало заметно даже в неярком свете свечи, казалось, что вся кровь внезапно отхлынула от его смуглого лица.

Сильвия смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова, словно ужас сковал её. Наконец, капитан справился с волнением.

– Я прошу вашей руки, – начал он опять и тут же запнулся и уже побагровел под загаром. – То есть, не прошу! Не могу просить! Ах, чёрт, что я говорю!

Тут он совсем смешался и прошептал умоляюще, обречённо прижимая ладони к своей груди:

– О, пощадите… Ради всего святого!

Сильвия стояла, помертвев, не зная, что и думать. Наконец, капитан опять собрался с силами и проговорил:

– Я люблю вас. Боже, как я вас люблю!

На его глазах заблестели слёзы. Сильвия бросилась к нему, капитан сжал её в объятиях и поцеловал.

– Ты будешь меня ждать? – спросил он у девушки, оторвавшись от неё на мгновение.

– Да, да, да! – шептала она ему, открывая глаза и вглядываясь в его лицо.

И опять поцелуи, опять трепетание двух тел, слитых воедино.

– Я быстро вернусь, вот увидишь, – шептал капитан Сильвии на ухо, не в силах от неё оторваться.

– Я буду тебя ждать хоть всю свою жизнь, – отвечала она: дыханье капитана обжигало её, пронзая всё тело томлением.

Они не смотрели по сторонам, для них перестал существовать весь мир и само время, а между тем под лестницей, в полутьме, лежали забытые всеми с Нового года гирлянды из омелы. Но влюблённые их не видели, потому что они целовались и целовались, пока не погасла свеча, и пока не настало то время, когда должна была проснуться прислуга.

Может быть омела, у которой нет запаха, источает ещё что-то, дурманящее головы мужчин и женщин, кто знает? Но чудесная традиция украшать дом к Рождеству и Новому году вечнозелёными ветками плюща и остролиста сохранилась в Англии и по сей день, как и обычай, подвешивать над входной дверью ветви омелы. И раз в году, на Рождество, у мужчин есть право поцеловать любую женщину, остановившуюся под украшением из этого растения. И это прекрасный обычай.

Через какое-то время капитан ушёл в рейс, и с ним вместе уплыли Платон и доктор Легг.

Не стоит утомлять читателя, рассказывая здесь о всех перипетиях и каверзах Фортуны, которые пришлось испытать на себе капитану во время плаванья в Санкт-Петербург и обратно. Тем более, что путешествие это никак не связано с поиском сокровищ Диего де Альмагро. Скорее наоборот, оно связано с поиском совсем других сокровищ, и возможно когда-нибудь вы узнаете историю о «Русских миллионах Петра Алексеевича, царя Московии».

****


Глава 7. Весь мир – театр, в нём женщины, мужчины… | Мёртвая рука капитана Санчес | Глава 9. Счастье на вольном просторе