home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13. Вмятина шайтана

Совсем не замешкавшись, к группе англичан присоединился и Бонтондо. Он встал рядом с капитаном и своё охотничье копьё сжимал твёрдо. Проводники ворчали и шипели, Шешонк что-то злобно выкрикивал.

– Проводники не хотят идти дальше! – сообщил Бонтондо, а Платон перевёл.

– Почему? – спокойно спросил капитан, не сводя глаз от проводников.

– Они говорят, что дальше находится Гуэль-эр-Ришат, – перевёл Платон следом за Бонтондо.

– Ну, так и что же? – спросил капитан.

– Они говорят, что это вмятина шайтана, – перевёл Платон. – Они говорят: никто не знает, что тебя там ждёт. Или ты попадёшь к прекрасным женщинам. Или в голодную пустыню… Очень много-много лет назад там были цветущие земли, а потом произошло что-то. Они говорят: Небо упало на землю… Только теперь вокруг Гуэль-эр-Ришата – пустыня Сахра.

– Боже, какая дикость! – вспылил доктор.

– Ещё какая, – согласился капитан.

– Дать им побольше денег! – решительно заявил мистер Трелони.

– Зачем им деньги, когда они тут всё меняют на соль, верблюдов и рабов? – не согласился капитан.

– Тогда одного пристрелить – остальные пойдут, как миленькие, – проговорил мистер Трелони нерешительно, чувствовалось, что он не слишком уверен в своих словах.

Капитан задумчиво потёр заросший подбородок, – тагельмуст свой он уже размотал, – и сказал:

– Это на крайний случай… Никогда не понимал полководцев, которые нападали на чужих солдат, рискуя своими.

Потом спросил у доктора:

– А нет ли у вас в сумке инструмента поужаснее видом?

– Для меня все мои инструменты нормальные, – ответил доктор и потянулся рукой к бакенбарду под тагельмустом: он начинал нервничать. – Ничего в них ужасного нет.

Капитан прикусил губу, потом сказал:

– Тогда давайте свою деревянную трубку!

– А-а… Аускультат, – протянул доктор. – Я им выслушиваю лёгкие пациента.

– А сердце им можно выслушать? – спросил капитан.

– И сердце можно, – подтвердил доктор.

Капитан глянул на Платона и спросил:

– Ты сможешь опять остановить своё сердце?

Платон кивнул.

– Капитан, что вы затеяли? – вскричал мистер Трелони.

– Сейчас я буду колдовать, мать вашу, – ответил тот без улыбки, совершенно серьёзно. – Доктор, давайте эту трубку, как её там?

Доктор поспешно достал деревянную трубку. Капитан попросил Платона:

– Переведи им, что я могучий магрибский белый колдун и умею останавливать сердце с помощью этой трубки… А если они не пойдут с нами дальше, я им всем остановлю их заячьи сердца… Всем, до единого!

Капитан грозно помахал трубкой доктора в воздухе, приставил её к груди Платона и крикнул:

– Пусть самый смелый из них подойдёт и послушает сердце принца!

У капитана на лице было написано то великолепное превосходство, с которым древние полководцы с одним хлыстом в руке усмиряли взбунтовавшиеся армии. Платон стал переводить, за ним заговорил Бонтондо. Кочевники притихли, но они не выпускали оружие из рук, и сквозь щели тагельмустов смотрели упрямо. Наконец, вперёд, ухмыляясь, вышел проводник Шешонк. Его чёрные маленькие глазки, в которых было больше коварства, чем ума, глядели на белых людей с нескрываемым торжеством

Мистер Трелони ахнул, бешенство стало охватывать его… А ведь этот Шешонк уверен, что они в его власти! Ведь этот Шешонк уже видит, как приказывает им раздеться, как пронзает их мечом, как оставляет тела лежать на песке, как уносит одежду и уводит верблюдов… У мистера Трелони потемнело в глазах, так сильно он стиснул зубы.

Шешонк что-то произнёс. Его голос был настырен и визглив. Бонтондо перевёл:

– Он говорит… Что плевал на белых людей. Он говорит, что у них сердца ящериц – они убегают, оставив у врага свой хвост.

– Ну, если он плевал, то пусть подойдёт, и мы поплюем вместе, – ответил капитан и поманил Шешонка пальцами, потом усмехнулся и добавил по-русски: – Ишь, чёрт нерусский…

Кочевник подошёл. Капитан, не выпуская трубки из рук, показал, как надо слушать. Шешонк, размотав тагельмуст, прильнул ухом к трубке. Потом глаза его округлились, тёмное лицо побледнело, и он отскочил от Платона. И тут Платон грохнулся на землю. Точнее грохнулся бы, если бы капитан не подхватил его.

Шешонк попятился, неотрывно глядя на капитана, который склонился над Платоном. Доктор тоже бросился к Платону, а мистер Трелони встал рядом со своими пистолетами. Матросы всё это время не спускали с кочевников мушкеты.

Но те и не думали сопротивляться: они попадали на пыльную землю, побросав свои мечи и кожаные щиты, и лежали так до тех пор, пока их ногами не растолкал Платон.

Скоро все собрались и двинулись дальше.

****

Капитан ощутил смутное беспокойство.

Он первым понял, а за ним почувствовали и матросы, что уровень земли стал чуть-чуть понижаться. С виду было всё, как и прежде – камни, песок, барханы, и снова барханы, и снова камни, всё было, как всегда, и всё-таки поверхность земли уходила из-под ног с небольшим креном… «Начинается Гуэль-эр-Ришат. Вмятина шайтана», – подумал капитан, но особо рассуждать было недосуг: день близился к вечеру.

Он сам, не доверяя теперь проводникам, выбрал место лагеря для ночлега и приказал «отдать якорь». Верблюдов разгрузили и стреножили, матросы стали готовить ужин. Кочевники со своим котлом суетиться больше всех, изображая полную безмятежность после своего утреннего бунта.

За ними исподтишка следил доктор Легг.

– Проголодались? Крольдики сумчатые! – проворчал он злорадно.

– Что такое «крольдики сумчатые»? – спросил у Платона Бонтондо, заинтересованный новым английским словом.

Платон спросил у доктора. Тот смутился и ответил:

– Скажи ему, что это наше английское хищное животное. Да, так и скажи – очень страшный хищник… Вроде их льва или крокодила.

Доктор густо покраснел и глянул, смущённо моргая, на мистера Трелони.

Тот в это время снял башмаки и с ужасом рассматривал ноги. Ноги были красные. Ботондо улыбнулся и протянул ему мешочек. Мистер Трелони взял мешочек и развязал. Пробормотал недоумённо:

– Зола какая-то.

– Что, Ботондо? Зола от помёта молодого крокодила? – спросил капитан, улыбаясь, он сидел на земле и писал путевой журнал.

Платон перевёл.

– Нет! – ответил Ботондо, по нему было видно, что он искренне огорчён дремучестью белых людей, он даже улыбаться перестал и округлил глаза. – Нет, это зола от корней зизифуса! Надо сыпать на ноги.

И он пошёл прочь, улыбаясь и повторяя себе под нос слово, которое его покорило:

– Джентль-мен… Джентль-мен.

После ужина совсем стемнело. Англичане устали, держались настороже и шатры сегодня решили не разбивать, хотя резко похолодало. Стреноженные верблюды мерным звуком своих бубенцов навевали успокоение. Назначив вахтенных на ночь, капитан лёг и накрылся с головою шерстистой аббой. Она пахла чем-то деревенским, ласковым, а ещё знойным песком и какой-то горькой травою. И сразу измученное за день тело разнежилось душно-душистой истомой, убаюкалось в сладкой дрёме.

Спят усталые путники. Только посвистами заливается сухой холодный ветер, метёт африканской мутью, сыпет песчинки вахтенному в рукава, в лицо, за шиворот. Ёжится вахтенный и набрасывает на себя аббу, и сразу становится тепло стылому телу, перестаёт колоть ледяными иголками, только глаза сами собой слипаются.

Ночью капитан по старой, выработанной годами привычке, просыпался точно к смене вахтенных, но к утру крепко заснул и ему приснился сон.

Он шёл по улице. Было раннее утро, рассветало, и на этой широкой, просторной и пустынной улице стояла предрассветная синяя мгла. Вокруг него ходили люди, только их было не много. Он ощущал их присутствие и видел их, как бы боковым зрением видел, но рядом с ним, вместе с ним, в одну сторону с ним никто не двигался. Дэниэл шёл по улице и с ужасом понимал, что не знает ни какой сегодня месяц, ни какой сегодня день, ни сколько сейчас времени. Ну, не спрашивать же у людей, подумал он и поправил рукой правую грудь, выскочившую в вырез одежды. Грудь была большая, белая, женская. Вокруг соска чернел пучок длинных, шелковистых и мягких волос… «И почему мы не купались в море все последние дни», – подумал он… Надо сходить на море хоть сегодня, до отплытия…

Он подошёл к мужчине, сидящему на каком-то витиеватом кресле у стены высокого дома, и спросил:

– Который сейчас час?

– Девять часов, – ответил мужчина, почему-то поднеся левую руку к лицу и посмотрев на наружную сторону запястья, туда, где у всех моряков обычно болтается обтрёпанная от долгих скитаний чёрная перевязь.

Потом он поднял глаза на Дэниэла и добавил:

– Наше время отстаёт от реального на целый час.

И тут капитан проснулся – его разбудили отчаянные крики Бена Ганна. Капитан тут же сгруппировался и сел, хватаясь за пистолет и озираясь по сторонам.

Ему сразу стало всё ясно без объяснений – кочевники сбежали.

– Где верблюды? – кричал Бен Ганн, охаживая вахтенного ногами по чему придётся. – Верблюды где, твою мать? Спать?.. Спать на вахте? Убью, зараза! Задавлю! Как же мы теперь пойдём?.. Ведь сдохнем же в этих песках! Сдохнем же, понимаешь? Ты же первый сам и сдохнешь! И мы из-за тебя, криворылой скотины!

Вахтенный не сопротивлялся. Он только закрывал голову руками. На лицах команды была обречённость: у них не осталось ни воды, ни продовольствия, ни мушкетов. Увидев капитана, Ганн перестал кричать, тяжело переводя дух.

– Всё-таки сбежали… Ети их в душу! – пробормотал капитан по-русски и, поморщился, как от зубной боли. – А надо было всё же вчера одного пристрелить.

Он огляделся. Вокруг, сколько хватало глаз, в ясном свете нарождающегося дня виднелся один песок.

– Не помогло бы… Уж очень вы их напугали волшебной трубкой нашего доктора, – буркнул мистер Трелони.

Капитан глянул на него жёстко.

– Хорошо хоть не убили. И мешки наши оставили, что под головами были, – ответил он и тут же скосил глазами в сторону вахтенного. – Макнуть бы тебя башкой в смоляную бочку!

Капитан пошёл по следам верблюдов. Платон двинулся, было, за ним, но тот, сердито отмахнувшись рукой и пройдя ещё немного, повернул обратно.

– Догонять их теперь бесполезно. Они уже чёрт знает куда ушли, – проговорил он. – Будем идти вперёд по компасу. Нам до места осталось немного. По дороге мы можем кого-нибудь встретить. Позади – уж точно нет ни единой души…

По мере того, как он говорил, его голос становился решительнее, в нём уже слышалось упрямство, но потом капитан запнулся и проговорил:

– Но Бонтондо… Бонтондо тоже удрал. Не понятно.

– А чего тут понимать? Смылся наш Бонтондо! – воскликнул доктор. – Без зажигательного стекла смылся… Я уже посмотрел в своём мешке – лупа на месте.

– Нет, здесь что-то не так… Не мог он смыться, я знаю, – ответил капитан.

И они пошли по пустыне: капитан впереди, за ним – все остальные. Идти по песку было легко, надо было только ставить ногу на всю ступню сразу и не идти след в след – на поверхности песка, утрамбованной, уплотнённой постоянными ветрами образовалась плотная корка, наподобие снежного наста. Но если кто сбивался на привычный шаг, то сразу проваливался по щиколотку. Вскоре они пошли через высохшее солёной озеро, и под их ногами и далеко впереди, сколько хватало глаз, искрилась соль.

«Матерь божья!» – ахнул про себя доктор, так эта соль ему напомнила лёд.

Он шёл по сияющему белому льду под обжигающим солнцем Африки. Это было красиво, только очень хотелось пить, и ещё солнцем, отражённым от солончака, слепило глаза. О еде он даже не думал, понимая, что к голоду можно притерпеться, но запотевшую кружечку холодного эля из погреба… Доктор потряс головой, отгоняя от себя бесполезные мысли.

– Что, доктор? Эля хочется? – спросил капитан, он остановился, пропуская вперёд матросов, и пошёл рядом с доктором.

– Да, – ошарашенно отозвался тот. – А как вы узнали, капитан?

– Это было легко! – Капитан хрипло засмеялся. – Сейчас всем эля хочется. И непременно в большой запотевшей кружке… Но вот там, впереди, как мне кажется, будет вода. А почему мне так кажется – я уже не знаю.

И он прибавил шаг, бормоча по-русски:

– Как на тоненький ледок выпал беленький снежок…

****

Скоро солёное озеро кончилось, и потянулись каменистые россыпи.

Спустя какое-то время капитан почему-то остановился, поглядел вперёд в свою подзорную трубу, постоял немного, как бы в задумчивости, и взял право руля. Скоро они увидели впереди огромное нагромождение камней, и тут же все, словно охваченные надеждой, прибавили ходу и скоро уже лазили по этим камням. Все, кроме капитана, который спокойно стоял перед каким-то большим и гладким, почти круглым и плоским камнем, заваленным другими камнями поменьше. Когда к нему подошёл Платон, а потом подтянулись и все остальные, капитан сказал, указывая подбородком на круглый камень:

– Здесь должна быть вода… Вот в этом месте.

– Тут не видно воды… Даже не растёт ничего, – ответил сквайр с усилием.

– Вода есть, только немного, – отозвался капитан и попросил. – Платон, помоги мне.

Он встал на колени и стал отбрасывать мелкие булыжники от круглого камня, в который он потом упёрся руками. Платон пристроился рядом. Большой плоский камень сдвинулся.

– Тры-ты-ты! – потрясённо ахнул Ганн и бросился помогать им.

Все мигом поняли, что здесь находится колодец и засуетились. Капитан стоял и смотрел, уперев руки в бока, но было заметно, что он удивлён не меньше остальных.

Колодец был довольно широкий, фута три шириной. Ганн притащил ведро из парусины, привязал его к верёвке и начал осторожно спускать вниз. Все от напряжения раскрыли рты, в которых окончательно пересохло. Ганн вытащил ведро – оно оказалось до краёв наполнено мутноватой водой. И хотя они очень хотели пить, но первым пить никто не решался, все только поглядывали друг на друга.

– Что же… Видно придётся первому попробовать воду мне, – обречённо сказал капитан.

– Капитан, я вам запрещаю! – решительно крикнул мистер Трелони.

– Да-да, капитан… Может, как-нибудь по-другому? – Доктор Легг был встревожен.

– Капитан, дайте лучше я, – сказал Платон, протягивая руки к ведру.

– Надо бросить жребий, сэр – прохрипел Ганн.

– На моем корабле не бросают жребиев, – капитан глянул на Ганна по-волчьи, в голосе его зазвенел металл. – Линька захотел?

Ганн опустил глаза. Капитан сделал первый глоток – все смотрели на него, затаив дыхание. Капитан закрыл глаза и сделал второй тяжёлый глоток. После третьего он мучительно застонал и покачнулся, почти выронив из рук злополучное ведро.

– Капитан! Сэр! Дэниэл! – закричали отчаянно матросы и джентльмены в один голос.

Платон бросился к капитану и подхватил его за руки. Но тот выправился, отвёл от Платона свои руки, всё ещё сжимавшие ведро с водой, и опять припал к нему губами. А потом все увидели его смеющиеся глаза. Он пил воду из ведра и смеялся.

– Ах, ты! Через коромысло! – прорычал по-русски доктор Легг.

И тут грохнул хохот. Все смеялись так, словно забыли и про свою усталость, и про голод, и про жажду, и про то, что они в Африке, а не у себя на корабле, а капитан передал ведро доктору Леггу со словами:

– Не сердитесь, доктор. Лучше пейте… Вода совсем не плоха.

Доктор взял ведро и, сделав глоток, передал его мистеру Трелони. Тот глотнул и отдал ведро Платону, стоящему рядом. Так все по очереди напились и опустили ведро в колодец ещё и ещё раз. Потом в последний раз наполнили ведро водой, укутали его тагельмустом, снова закрыли колодец камнем и пошли дальше. Платон осторожно нёс ведро – весь запас воды отряда. Капитан опять шёл впереди.

Скоро мистер Трелони нагнал капитана и, приноравливаясь к его шагу, спросил:

– Скажите, капитан, а как вы узнали, где здесь есть вода?

– Не знаю, мистер Трелони, – ответил капитан. – И не спрашивайте меня…

– Может, вы видели во сне? – продолжал допытываться сквайр.

– Нет, – удивился капитан. – В каком ещё сне? Ну что вы такое говорите?

– Тогда откуда? – не отставал сквайр.

– Не знаю, – ответил капитан. – Я как-то сразу подумал, что здесь, возле этого камня, раньше было половодье, была вода.

Мистер Трелони ошарашенно замолчал.

– А откуда вы узнали, что вода в ведре хорошая, не отравлена, не гнилая и её можно пить? – спросил он, видимо, намереваясь докопаться до истины.

Какое-то время капитан шёл молча, а потом выговорил:

– Вы не поверите, Джордж!

– Поверю… Говорите! – отозвался тот с азартом.

Капитан остановился, покосился на него и ответил:

– Я не знал… Ну, как я мог это знать?

Он опять пошёл вперёд, а сквайр потрясённо застыл на месте и стоял так до тех пор, пока мимо него не прошёл последний матрос.


****

К вечеру, словно нарочно, отряд начал спускаться в лощину – вытянутое узкое понижение на каменистом склоне, и капитан подумал: «Хорошее место для засады. Я расположил бы людей с мушкетами там, там и вот, пожалуй, там».

Он прошёл ещё немного и остановился, как вкопанный, предостерегающе подняв руку. За ним встали и остальные, а доктор Легг, уткнувшись в спину капитана, спросил замученно:

– Ну что там?

Капитан не отвечал, быстро ощупывая взглядом склоны. Из-за спины доктора вывернулся, как всегда вперёд, встревоженный мистер Трелони, и тут же замер, потому что увидел лежащего на песке человека. И не просто человека. Лежащий неподвижно в расслабленной позе худой чернокожий мужчина был Бонтондо. И сразу было видно, что он мёртв.

– Боже мой! – вскричал сквайр и, уклонившись от рук капитана, побежал к телу.

Под головой охотника на крокодилов лежала белоснежная абба, в которой явно было что-то завёрнуто, и мистер Трелони весь сосредоточился на этой аббе, не сводя с неё глаз. Потому что ниже смотреть было невозможно, ниже смотреть было нельзя. Не стоило ниже смотреть. Ниже всё тело Бонтондо было покрыто кровавыми колотыми ранами. И больше всего ран было на животе, словно кто-то раз за разом бросал в охотника нож, целясь в живот, промахивался и опять бросал, радуясь, что теперь попал точно.

– Что же это они с ним сотворили? – прошептал доктор Легг.

– И как он попал сюда? – сказал капитан. – Ведь он же удрал с кочевниками.

– А может, мы сбились с курса? – спросил сквайр, он всё ещё не сводил застывших глаз с аббы.

– Нет, не сбились, – эхом отозвался капитан.

– А может это не Бонтондо? – сказал доктор.

– Бонтондо… Это его амулет из зубов крокодила на левой руке, – ответил капитан и присел рядом с телом на корточки.

Он перерезал на шее Бонтондо бечёвку от лежащего на груди мешочка и, заглянув внутрь, молча протянул его доктору Леггу. Тот вытащил оттуда половинку разбитой лупы. Прошептал ошеломлённо:

– Матери твоей дрань. Я готов поклясться, что это моя лупа…

Он полез в свой мешок и достал из него такую же лупу, только не разбитую.

Капитан вытер руки об одежду и осторожно потянул из-под головы Бонтондо аббу – он словно боялся того разбудить. Голова мёртвого охотника мягко упала на песок.

В аббе капитан нашёл плоский стеклянный бутыль. Бутыль был наполнен янтарного цвета жидкостью, при виде которой и у матросов, и у джентльменов глаза полезли на лоб.

– Только не говорите мне, что я перегрелся на солнце и свихнулся от жары! – воскликнул доктор Легг. – Мне нравится моё состояние, потому что я вижу ром!

– Тогда я тоже свихнулся, – сказал сквайр. – Я тоже вижу ром!

Капитан осторожно вытащил пробку, понюхал горлышко бутыли и добавил:

– И я свихнулся вконец, потому что я ром ещё и чую… А тот, кто не свихнулся, рома не получит!

Матросы дружно загалдели, что они уже давно свихнутые, причём основательно и бесповоротно.

И все, после капитана, приложились к бутыли, а остатки вылили в ведро с последней водой и тоже выпили. И похоронили Бонтондо на закате дня.

Потом матросы, полазив окрест, нашли ветки для костра. Те лежали вместе, кучей. Веток было немного, но все им очень обрадовались – как-то неуютно было ложиться спать в темноте в незнакомом месте, да ещё рядом с могилой. И когда наступили сумерки, они разожгли костёр. Какое-то время все молчали.

– Жалко Бонтондо, – сказал вдруг доктор то, о чём все думали сейчас, и зябко протянул руки к костру. – Хороший он был мужик.

– Значит, в лампадке маслице кончилось, – сказал капитан, горько улыбаясь.

– Что кончилось? – не понял сквайр.

– Русские так говорят, мистер Трелони, – пояснил капитан. – Они считают, что каждому человеку при рождении на небесах наливают масло в лампаду. И сколько кому на роду отмерено масла в лампаде – тот столько и проживёт. Иной раз случается, что младенец только родился, а его уже и схоронили. Про таких говорят: совсем маслица в лампадку на небе не налили…

И тут где-то вблизи, в темноте, позади капитана раздался плачь ребёнка.

– Матерь божья! – испуганно проговорил сквайр и вскочил на ноги. – Что это?

Все замерли, прислушиваясь. Плачь продолжался, и был он нудный, муторный, выматывающий душу. Ребёнок ныл на одной ноте, горько и безысходно и, казалось, что он ноет так уже давно, и хотелось встать и отшлёпать его, чтобы он замолчал, прекратил немедленно, сейчас же. Ну, сколько можно, сил же уже нет!

– Может это птица или зверь так кричит? – сказал мистер Трелони.

Платон покачал головой. Ответил:

– Я не знаю такой птицы. И зверя не знаю…

– А вот я сейчас выстрелю: мы сразу и узнаем, – неожиданно для всех произнёс доктор и вытащил пистолет

Это было так необычно для добряка-доктора, что капитан не смог сдержать улыбку.

– Подождите доктор, не стреляйте! Жалко заряд «утиной лапы», – сказал он и, взяв из костра горящую ветку, пошёл в темноту.

Все напряжённо смотрели капитану вслед, а Платон встал, чтобы пойти за ним. Но капитан быстро вернулся и воскликнул:

– А здесь – опять плачь!.. А там плача нет. Он слышен только на месте нашего привала. Так что, я пошёл спать подальше от костра. Всё равно он сейчас прогорит.

И капитан, взяв свои вещи, ушёл. Следом за ним потянулись и остальные. Только вахтенный матрос остался на месте. Доктор Легг вытащил из костра горящую ветку, чтобы выбрать себе место.

– Интересно, а змеи здесь есть? – спросил он, нагнувшись к земле и опасливо оглядываясь кругом.

– Лучше змеи, чем плачь, – сказал капитан.

Улеглись спать молча, но через некоторое время в темноте раздался голос сквайра:

– Интересно всё-таки, что это за плачь?

– Ну, плач и плач, мало ли какой ребёнок плачет, – проговорил капитан уже сонно.

– Нет, а всё-таки? Прямо мистика какая-то, – Мистер Трелони был явно под впечатлением.

Капитан приподнялся на локте и посмотрел в темноте в его сторону.

– Ну почему сразу мистика? Может это мало изученное физическое явление?

– А какое явление? – заговорил со своего места доктор, он тоже не мог уснуть.

– Ну, откуда я знаю? Может это слуховой мираж, например, – Капитан опять лёг и стал вертеться, устраиваясь удобнее на жёсткой земле.

– А такие бывают? – спросил доктор.

– Наверное, бывают. Оптические же бывают, – пробормотал капитан. – Спите, господа. Матросы вон уже спят. Их никаким плачем не испугаешь. А вообще-то, странное это место – Гуэль-эр-Ришат. Одно слово – Африка…

И наступила тишина.

****

Ночью капитан просыпался к смене вахтенных и моментально засыпал снова, как отключившись, и ему снились разные сны, которые, проснувшись на секунду, он ещё помнил и старался их осознать, потому что ночью он почему-то понимал, как это важно, как это жизненно необходимо, но утлая паутина сна сразу же рушилась, рвалась, словно под неосторожными пальцами, и он снова проваливался в сон, и только под утро один сюжет, совсем короткий, испугав его, заставил проснуться окончательно.

Снился ему жестокий шторм, и снился ему испанский галеон, который, видимо, наскочил на риф. Причём капитан знал, что, повредив себе корпус, галеон не затонул, а некоторое время дрейфовал по ветру, постепенно разваливаясь в волнах и теряя свой груз, а потом рухнула грот-мачта, медленно и беззвучно, вода хлынула в пробоины, и галеон стремительно ушёл под воду, и в следующий миг капитан увидел совсем близко, как три испанских моряка и два чернокожих раба, намертво вцепившись в обломок грот-мачты, болтались на нём в беснующихся волнах.

И уже просыпаясь, он видел морское дно, на которое падали и падали продолговатые золотые слитки…

Утром они собрались и пошли дальше, повернувшись к могиле Бонтондо спиной. Есть им почему-то не хотелось, только немного хотелось пить, да и то – совсем немного. Иногда их путь пересекали вади – извилистые русла высохших рек. Это были или древние реки, и тогда их русла отличались от окружающих развалов камней и растрескавшейся глины только более светлым цветом и ровным рельефом, или реки молодые, но в это время года пересохшие. В таких руслах росли небольшие акации, зизифусы, какие-то колючки, зеленела редкая трава. Только воды нигде не было.

Потом начались россыпи мелких синих камней. Ну, просто совсем синих, как ляпис-лазурь. Они лежали, засыпанные жёлтым песком, разных размеров и разных мягких очертаний, с растрескавшимися боками и с боками абсолютно гладкими. Рядом с ними находились такие же с виду камни, но только обычного, бурого цвета, а потом опять шли синие, и это было феерически красиво. Матросы тут же принялись набивать свои мешки синими камнями.

Доктор Легг остановился и поднял один такой камень.

– Что же это за чепуха такая, капитан? – спросил он.

Тот пожал плечами и ответил:

– Да кто его знает…Синий цвет, возможно, связан с окисными плёнками на поверхности бурых камней… Видите, на бурых камнях синие вкрапления… Я не думаю, что это ценные камни.

Он посмотрел на матросов.

– Надорвётесь, братцы, – сказал он им разморено и повернулся к Бену Ганну. – Бен, когда ты рухнешь под своим мешком и размажешься по песку, я тебя отлеплять не буду… Не дури.

Бен Ганн остановился и стал выбрасывать камни из своего мешка. Остальные всё же поплелись дальше за капитаном с мешками, доверху набитыми камнями. Капитан шёл впереди и выбирал дорогу. Потом он увидел что-то на горизонте и устремился туда.

По мере того, как отряд подходил ближе к этому чему-то, скорость движения его явно увеличилась, и скоро все чуть ли не бежали вперёд. А когда подбежали – не поверили своим глазам, потому что увидели лежащий на боку остов парусного корабля. Они замерли, жмурясь от палящих лучей солнца и переводя дыхание.

– Час… От часу не легче, – высказал общее мнение запыхавшийся мистер Трелони. – Что… Это такое?

Капитан обходил остов кругом, заглядывал в пробоины, мерял длину шагами, потом он, наконец, сказал:

– Я думаю, что это знаменитый испанский галеон «Нуэстра Сеньора де Аточа».

– А чем же он так знаменит? – спросил сквайр.

– На него была погружена основная часть мексиканского серебра и золота… И этот огромный корабль унёс с собой двести шестьдесят четыре человеческие жизни… Команда судна составляла сто тридцать три человека… На борту также находились солдаты, гражданские лица и рабы. Спастись удалось лишь пятерым, – капитан говорил медленно, каждое слово ему давалось с трудом. – Говорят, что из расколотого трюма этого галеона высыпалось безумное количество золотых и серебряных монет и слитков… Они усеяли морское дно… На пятьдесят миль.

Он вошёл в тень корабля, снял свой заплечный мешок и улёгся на песок. Его окружили остальные. Галеон был огромный, тень от него была большая, плотная, синяя, кое-где она нестерпимо зияла солнечными прорехами – в этих местах корпус корабля был пробит насквозь.

– Это стало настоящей катастрофой для королевской казны, – продолжал капитан. – Шла война, Испания была вынуждена увеличить внешние займы, но тщетно… Постепенно она потеряла контроль… Над карибскими владениями.

Голос его, и так негромкий, упал до едва слышного шёпота. Вскоре капитан уснул. За ним уснули и остальные. Они спали весь жаркий период, а когда солнце перевалило свою самую высокую точку на небе, начали просыпаться. Проснувшись, они не нашли капитана на месте. Скоро он вылез из корпуса судна. В его руках был судовой колокол.

Все сразу бросились рассматривать эту находку – ведь на колоколе обязательно должно было стоять имя корабля. И оно было – длинное, полустёртое, однако последнее слово в названии читалось весьма явственно.

– Аточа! – в один голос крикнули доктор и мистер Трелони.

– Да, похоже, что это всё-таки «Аточа»… Вот только, как он сюда попал, чёрт возьми, – сказал капитан, смутно улыбаясь.

Глянул на Платона, добавил:

– Вместе с Малышом – марш за мной… Там ещё сундук есть.

Капитан двинулся к пробоине галеона. За ним азартно потянулись и остальные, но он, подняв руку, остановил всех и первым влез в пробоину. За ним туда всунулись Платон и Малыш. Вскоре они тяжело вынесли простой небольшой сундук.

Матрос Ганн восхищённо выругался непонятно о ком. Кто-то присвистнул от удивления, но свист вышел плохо. Сундук поставили на песок и не сразу открыли чьим-то ключом. Наконец, крышку подняли – в сундуке лежали монеты.

– Пресвятая богородица! – ахнул Ганн. – Да это же пиастры*!

Сундук опрокинули на аббу, и в монетах, хлынувших серебряным потоком, нашли ещё десять больших золотых слитков.

– Что мы будем делать с сундуком? – спросил мистер Трелони.

– Поделим на должные части согласно судовому кодексу, – сказал капитан. – А сейчас его надо спрятать. Не таскать же сундук по пустыне туда и сюда?

– Мы его закопаем здесь? – спросил доктор.

– Нет, нужен надёжный ориентир, чтобы он не разрушился, пока нас не будет, – ответил капитан. – Например, скала.

– Или две горы, – подсказал мистер Трелони, искоса поглядывая на него.

– Или две горы, а третья поблизости, – подхватил доктор намёк сквайра.

– И хорошо, если бы там был водопад, чтобы мы смогли напиться! – Капитан в конец развеселился.

– Чёрт! Никогда ещё не закапывал кладов! – Доктор Легг почесал в затылке.

– И не выкапывал, кстати сказать, тоже! – воскликнул мистер Трелони.

Джентльмены засмеялись. Вокруг них стояли матросы, они вяло улыбались, мало что понимая из этих слов.

– А пока возьмём немного пиастров, хоть по дюжине, на счастье, – сказал капитан и первый взял из сундука монеты.

И уже после него все принялись отсчитывать себе деньги, которые тут же были запрятаны в мешки.

Потом они снова пошли по пустыне, только теперь двое, сменяясь, несли сундук, который был не из лёгких. Скоро на них навалилась такая усталость, что все мечтали бросить сундук с пиастрами поскорее к чёртовой матери. Наконец, впереди показались скалы, так сказал капитан, посмотрев в зрительную трубу.

И все кинулись к этим скалам, то есть им чудилось, что они кинулись. На самом деле они плелись точно также, вот только жара стала терзать их с удесятерённой силой. Под ногами было ослепительно сверкавшее белое каменное крошево, к тому же дул нескончаемый горячий ветер, и хотелось лечь и не двигаться, чтобы не расходовать ту влагу, которая ещё оставалась в теле.

«Никогда не знал, даже представить себе не мог, – думал мистер Трелони, – что пустыня – это когда всё вокруг раскалено добела, и мутит от зноя, а кожа саднит под одеждой, – полопалась она там, что ли? – а всё тело пытается докричаться до сознания сквозь раскалённую муть, застилающую ссохшийся разум, умоляя об отдыхе, о глотке воды, о благоуханной прохладе».

Воспоминания и какие-то образы, затёртые до неузнаваемости, громоздились в его сознании, сплетаясь и переворачиваясь. Они захлёстывали друг друга, ввинчивались в тот белый знойный мир, который лез и лез на него через щель его тагельмуста. Он пробовал вмешаться в этот мысленный хаос, силясь выдавить из своих воспоминаний, из самых глубин своей памяти какой-нибудь сладкий мираж о замёрзшей речке, о скрипящем снеге, о бодрящем бристольском утре, но все воспоминания растекались, уродовались, словно горячей смолой, искажаясь в гиблом мареве отёкшего от жары мозга, и превращались в струящиеся под ветром потоки песка, и ему казалось, что кроме пустыни в его жизни никогда и ничего больше не было.

А впереди, действительно, высились скалы, и они добрели до них и нашли в них ущелье, по которому они вскоре пошли, сразу же бросив сундук. Ущелье прорезали расщелины, и наши путники спускались, лезли через них, обрываясь и чертыхаясь, томимые жаждой, а ещё более терзаемые надеждой, что вот там, за поворотом, внезапно, когда кажется, что это последний твой шаг, вдруг кто-нибудь рядом скажет тебе: «Смотрите – вода!»

– Смотрите – вода! – прохрипел капитан, и все словно бы ожили и устремились за ним.

Это был совсем маленький, неглубокий водоёмчик – вода потрясающего изумрудного цвета притягивала к себе живительной влагой. И все они упали на колени, побросали со своих плеч мешки и, прильнув к камням тут и там, свесившись с них и чуть ли не падая с них, напились. Они пили так, словно не пили несколько лет и словно хотели выпить весь этот водоём, который плавно переходил в бурлящий ручей, а потом с высоты пяти-шести футов падал вниз и лениво растекался по земле, прокладывая себе путь дальше. А дальше шли пальмы и разные пышные деревья, которые манили под свою сень, обещая прохладу. Оазис – теперь это слово прочувствовали все.

Они собрали брошенные второпях вещи, сложили их в тени и снова напились и умылись, а потом рухнули под деревьями и застыли блаженно. Потом капитан послал двоих за сундуком. Сундук принесли и поставили, и Бенджамин Ганн пошутил, что он отсюда никуда больше не пойдёт – здесь есть вода и деньги.

– Не мешало бы ещё что-нибудь добыть на ужин, – сказал капитан и посмотрел на Платона.

Платон встал и пошёл куда-то в камни. Матросам капитан разрешил искупаться в водопаде, но соблюдая бдительность, а потом приказал поискать хвороста и сучьев на костёр.

– А мы, джентльмены, побродим здесь и оглядимся. Вдруг в этом месте есть ещё один водопад, – и капитан многозначительно посмотрел на мистера Трелони.

И они опять вернулись к входу в ущелье, выбрались на каменное крошево, которое к вечеру не так уже неудержимо сверкало в глазах, и прошлись по нему сначала вправо оазиса, потом влево – оазис был невелик.

– Завтра с утра мы обойдём его кругом, – сказал капитан, останавливаясь.

– А почему не поискать внутри? – спросил доктор.

– Ну, если вы помните, в фата-моргане, в варианте мистера Трелони, внизу гор было всё ровное – или море, или песок, – сказал капитан.

– Да, но в варианте Гертруды – трава, камни, деревья! – воскликнул мистер Трелони.

– Значит мы посмотрим и внутри тоже… Лишь бы Платон подстрелил или поймал кого-нибудь, – ответил капитан и вдруг спросил. – Вам не хочется есть, джентльмены?

– Ну, хочется, конечно, только не так сильно, как я себе представлял, – ответил мистер Трелони.

– Вот и мне тоже не сильно… А это весьма странно: уж я-то с детства знаю, не понаслышке, что такое голод, – горько сказал капитан и, ссутулившись, пошёл дальше.

Доктор Легг посмотрел капитану в спину встревоженными глазами и начал вдруг, ни с того ни с сего, рассказывать что-то бодрым голосом, догоняя его:

– Однажды один французский врач пришёл с визитом к английскому пациенту по приглашению его родных …

Мистер Трелони ещё раз осмотрел в свою зрительную трубу скалы, возле которых они остановились, и тоже пошёл догонять капитана.

В этот день они не нашли никаких гор, похожих на горы с гобелена.

Вечером было жареное на раскалённых камнях мясо. Когда Платон пытался объяснить джентльменам, кого он изловил здесь с помощью силков, доктор Легг, слушавший его поначалу очень внимательно, вдруг сказал, с досадой отмахнувшись рукой:

– Ах, да какая разница!.. Хорошо, что у матросов в мешках нашлась соль…

И они поужинали кем-то, кто по вкусу оказался совсем не плох, и легли у маленького костра. Только всем почему-то не спалось. Первым тишину нарушил мистер Трелони. Он спросил у Платона, что чёрные думают об умерших.

– Мёртвые для нас – всё равно, что живые, и они обладают даже большей властью, чем обладали при жизни, – ответил Платон, помолчав. – Мы верим в то, что мир создан предками, которые могут этот мир погубить, и всех погубить, не дав урожай… Всё от них зависит – мёртвые предки могущественнее живых людей и важнее их. Предки даже важнее богов: те сотворили мир и больше не вмешиваются в наши дела, поэтому нечего и беспокоить их своими молитвами. А вот предки… Предкам принадлежит земля, на которой мы работаем и собираем урожай… А ныне живущие только владеют землёй, временно, как доверенные лица… Для нас продать кусок земли, всё равно, что продать свою руку или ногу. Ведь мёртвые, владевшие раньше этой землёй, не умирают – они становятся духами, а это ещё главнее…

– Это как же? – спросил Бен Ганн.

– Мир предков – это мир всеобщего блага, – продолжал Платон. – Там такие же деревни, такие же кварталы ремесленников, такие же вожди и короли, но связь с этим миром недоступна… Лишь некоторые колдуны способны подниматься туда, где живут предки. А вот предки постоянно живут среди людей, помогая или мешая им… Вот и дух Бонтондо бродит сейчас вокруг нас, но я думаю, что он нам будет только помогать…

Платон заулыбался, и опять стал похож на мальчишку, только большого и чёрного. Костёр догорал, это был даже уже не костёр, а красные угли. И пора было спать, но спать никому теперь не хотелось, на душе у всех было смутно, муторно, и каждый думал сейчас о себе, о своих близких, о своих детях и о тех детях, которые у него могли бы быть.

****

Было раннее утро, и он только-только проснулся и ещё лежал с закрытыми глазами, чувствуя вкусный табачный запах, который плыл по землянке.

То, что это нелепое сооружение, которое они соорудили всего на одну ночь, называлось землянка, он знал совершенно точно. А ещё Дэниэл знал, что он был боец на жестокой и страшной войне, и что всё своё курево он сменял у сержанта на маскхалат.

И тогда он поспешно попросил он хриплым со сна голосом:

– Друг, оставь покурить!

И тут же открыл глаза, потому что с ужасом осознал, что его друг не вернулся вчера из боя. Холодея, Дэниэл сразу же вспомнил, даже увидел отчётливым внутренним зрением, как тот неподвижно лежит в разодранной на груди шинели, без пилотки, с раскинутыми ногами и обсыпанной землёй стриженой головой. И сразу же чувство невыносимой вины, тягостная острая жалость навалилась на Дэниэла, а потолок закачался перед глазами, поплыл огненными кругами, и он бросился наружу, в лес.

Наверх из землянки вело пять ступенек, он сам их делал. И вот он полз по этим ступенькам и думал, что теперь всё будет не так, как всегда, а так, как всегда, уже никогда не будет, хотя и лес, и воздух, и даже вода остались такими, как раньше. Он зачем-то сейчас вспомнил, даже с какой-то горечью вспомнил, что его друг смеялся всегда не к месту и молчал невпопад, или начинал говорить про другое. Но, боже мой, думал Дэниэл, карабкаясь по земляным нескончаемым ступенькам, как же мне его не хватает сейчас – словно ветром костёр задуло, словно это меня убило…

Дэниэл лез по ступенькам и всё никак не мог выбраться наружу. Лестница под ним выросла до бесконечности, и он всё полз по ней, полз, и на ногах его размотались портянки, они волочились за ним, он в них путался, запинался, давясь и захлёбываясь слезами, но всё никак не мог вылезти на поверхность. Он цеплялся за землю окровавленными руками, впивался в неё ломкими ногтями, и ему было больно, нестерпимо больно, хотя он точно знал, что это не его кровь и не его ногти…

Наконец, он застонал, вываливаясь в проём, завешанный плащ-палаткой, и увидел перед собой деревья… Они стояли голубые, словно само небо, бесконечно пустое небо отразилось в них перед тем, как пропасть…

Мистер Трелони тряс капитана, тряс, чтобы разбудить, и, наконец, тот распахнул сумасшедшие мокрые глаза и негромко выговорил:

– Что?

Мистер Трелони сказал оторопело:

– Капитан, вы очень сильно кричали… Во сне.

– Мне снился кошмар, Джордж, – объяснил капитан, он поднялся на локте, отдуваясь и с трудом приходя в себя. – Мне в последнее время снятся очень странные сны… Странные и страшные. Чудное это место – Гуэль-эр-Ришат.

– Да? А я сплю отменно, как убитый, – сказал доктор со своего места: крики капитана разбудили и его.

– Вот именно… Как убитый, – пробормотал капитан, и взгляд его снова остекленел.

****

Ночь прошла без происшествий, их никто не побеспокоил – ни мёртвые, ни живые, и утром им ничего не напоминало уже о давешнем.

Джентльмены опять искупались в водоёме, а потом принялись бродить по оазису и вокруг него. Они осматривали скалы, но опять ничего не нашли похожего на горы, вытканные на гобелене, рисунок которого у них уже просто в глазах стоял.

Мистер Трелони заметно погрустнел.

– Скажите, капитан, – спросил он. – Вот мы опять ничего не нашли, а вам словно бы всё равно… Неужели вам не обидно?

– Обидно, конечно, – ответил ему капитан, поправляя свой тагельмуст, и тут же добавил: – Но не сильно… Я давно уже понял, что нахожусь под мощным белым крылом своего Ангела-хранителя, а уж он сам выбирает, как и чем меня наградить…

– Да-а, – протянул потрясённо доктор, глянув на капитана. – Если судить по сундуку с «Аточа», то награждает неплохо.

Перед уходом из оазиса они поставили сундук с «Аточа» в расщелину, забросали его камнями со всех сторон и даже песком присыпали.

– Господа, это знаменательное событие, – сказал мистер Трелони, улыбаясь и отряхивая руки. – Наш доктор впервые в жизни закопал клад.

– Мы все впервые в жизни закопали клад, – ответил доктор Легг, улыбаясь ему в ответ.

Платон быстро глянул на капитана и встретил его застывший взгляд.

– Я уже закапывал клады, – сказал капитан с каким-то вынужденным смехом. – В Московии.

– Капитан, вы нам почти ничего не рассказывали о своих русских приключениях, – проговорил мистер Трелони. – А из Платона лишнего слова не вытянешь. И доктор молчит.

– Да чего там рассказывать? Русские… – начал, было, говорить капитан и остановился.

Помолчав немного, словно собираясь с силами, но, видимо, так и не собравшись, капитан произнёс:

– Русские наши мушкеты называют фузеями… Во как!

И капитан подошёл к своему мешку, взвалил его на плечи и пошёл, не оглядываясь, словно намекая всем, что сейчас не до разговоров.

Все поспешно двинулись за ним.

Они вышли из оазиса и двинулись через барханы. Ветер дул им в лицо, и идти по песку было трудно. Они поднимались по гряде на её вершину, поросшую редкой взлохмаченной растительностью, и спускались в ложбину, срываясь и падая, и тогда над их головами величественно и даже вызывающе грозно высились бело-жёлтые бока пустыни, а потом новый подъём и новый спуск по негорячему ещё песку. Но скоро солнце раскалилось, и бездонное синее небо стало казаться им тёмно-серым. И вокруг было так тихо, что они слышали, как шелестит уносимый ветром песок, как он отчаянно цепляется за стебли пустынной травы, рисующей на барханах под ветром правильные полуокружности.

Потом барханы кончились и потянулись каменные россыпи. Время от времени капитан останавливался и смотрел на окрестности в подзорную трубу. Потом, словно решив для себя что-то, он убирал трубу, поднимал свой мешок, взваливал его себе на плечи шёл дальше. К концу дня, когда все смертельно устали, капитан сказал, что впереди он видит лес. Они выпили из ведра, что нёс Платон, остатки воды, и из последних сил двинулись к этому лесу.

Лес, стеснительный и редкий вначале, понемногу смелел, надвигаясь на людей неровными скачками. Скоро они оказались у ручья среди невысоких тропических деревьев с довольно густым подлеском, и когда все напились, Платон с двумя матросами спешно пошёл искать всем добычу на ужин, а остальные занялись костром. День стремительно катился к вечеру.

****

Темнота навалилась на лес сразу, безоговорочно, словно рухнув с горы.

Они едва успели развести костёр и разделать тушу пойманного кого-то, как тьма упала им на голову, на плечи, придавив всех ближе к огню, и мясо на прутья они нанизывали уже в темноте.

Сначала костёр разогнал эту тьму, но едва тлевшие угли, на которых жарилось мясо, сделали её ещё гуще, пронзительнее, и, как только мясо зажарилось, мистер Трелони поспешил разжечь костёр снова, благо веток собрали много, на всю ночь. Платон, которому надо было сменить капитана на вахте, улёгся спать, рядом с ним завалились Бен Ганн и остальные. Капитан, сквайр и доктор Легг сидели у костра и говорили неспешно, устало о чём-то своём, казалось бы, важном, но в следующую минуту уже забытом, как и всё преходящее.

Вокруг них в темноте леса бегало, ухало, стрекотало, шумно копошилось, чавкало, гналось друг за другом что-то. Вокруг шла какая-то своя, насыщенная страстями жизнь, и хорошо, если носителям этой жизни не было никакого дела до тех, кто сидел сейчас у костра и прислушивался. Капитан вдруг почувствовал, что на него из тьмы этого редкого леса смотрит кто-то, так остро почувствовал, что повёл плечами и поменял позу, просто так, только чтобы пошевелиться. Потом он опять прислушался к разговору.

Доктор подбросил в костёр ветку и сказал, наверное, отвечая на вопрос сквайра:

– Я не пессимист, дорогой сэр. Я – пессимистичный оптимист.

– Это как же? – удивился сквайр.

– А я считаю, что даже если на Земле случиться какая-нибудь страшная, разрушительная катастрофа, то две обезьянки всё равно как-нибудь выживут… И одна из них буду я, – сказал доктор и ухмыльнулся.

В свете костра его светящееся бронзой лицо странно исказилось. Капитан негромко засмеялся и устало прикрыл глаза. Произнёс:

– Ну, тогда я – пусть буду та вторая обезьянка.

– Господа, господа! – поспешил мистер Трелони. – Давайте обезьянок будет три, ладно?

Все трое тихо засмеялись. В костре оглушительно треснула ветка, посыпались искры. Они замолчали, и только нескончаемый стрёкот древесных лягушек пронизывал тишину.

– А ведь они поют о любви, – вдруг сказал доктор.

– Кто? – Не понял мистер Трелони.

– Да эти лягушки… Они поют о любви, и ведь кто-то им откликается в ночи и приходит на их призыв, – пояснил мечтательно доктор.

Сквайр посмотрел за плечо в темноту и сказал:

– У меня уже несколько минут такое чувство, будто кто-то смотрит мне в спину.

– Да перестаньте, мистер Трелони, – ответил доктор беспечно. – Кому здесь смотреть, кроме зверей?.. А они бояться огня. Берите пример с Платона и матросов – те давно уже спят. Только мы предаёмся мечта…

Доктор вдруг замолчал на полуслове, вскочил и схватился за шею, выговорив испуганно:

– Ой!.. Меня что-то ужа…

Не договорив, он свалился мешком рядом с костром, над которым взметнулись искры.

– Джордж, ложись! – крикнул капитан сквайру, рывком подползая к доктору и оттаскивая его из огня.

Но мистер Трелони уже вскочил, глядя на доктора испуганными глазами, и тут же упал рядом с ним, схватившись за щёку. Капитан голыми руками сбил с доктора пламя, откатился в темноту, выхватывая пистолеты, и яростно закричал:

– Аврал! Свистать всех наверх!

После яркого света костра он какое-то время ничего не различал, хоть и ожесточённо озирался по сторонам. Поэтому он не видел, как вскакивали с земли матросы, как они падали замертво, один за другим. Он только слышал их короткие вскрики. Не видел он и то, как сзади, со спины, к нему скользнула тёмная фигура. Он почувствовал только чьё-то прикосновение, жалящую боль в щеке и холод во всём теле.

Дальше он ничего не помнил.

****


Глава 12. Мушкеты лишними не бывают | Мёртвая рука капитана Санчес | Глава 14. Держащая Небо