home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

Loading...


6

Необычайная расторопность матери оказалась для Одри неожиданностью. Виолетта уверенно сновала туда-сюда по универмагу «Харродс», чувствуя себя как рыба в воде, в то время как Одри все никак не могла припомнить, где же они видели те брючки, которые ей очень понравились. В конце концов она стала просто ходить следом за матерью, порхавшей то по одному, то по другому этажу магазина и умудрявшейся без труда находить отдел, в котором продавалась «та очень симпатичная юбка» (или «тот свитер, который идеально подходит к брюкам в стиле модельера Ральфа Лорена, мы видели этот свитер, когда только что сюда пришли — помнишь? — там, у самого входа… да, там»).

С Одри в этом универмаге всегда происходило одно и то же: ей потребовалось бы несколько часов на то, чтобы научиться здесь ориентироваться, и поскольку у нее обычно не было для этого ни времени, ни надлежащего терпения, она просто окидывала взглядом интересующий ее этаж и, увидев вдалеке нужный отдел, пыталась пройти к нему, но при этом… его не находила. Одри знала, что этажи имеют форму кольца, но когда она пересекала проход, чтобы оказаться в нужной ей секции, неизменно забредала куда-нибудь не туда. Она никогда не помнила, где только что проходила, а если и помнила, то не могла разыскать, где это место находится. Каждый раз, когда Одри заглядывала в «Харродс», она испытывала разочарование. Ей, в общем-то, нравились большие универсальные магазины, однако она с большим трудом в них ориентировалась. Среди таких магазинов она отдавала предпочтение универмагу «Либерти». Одри нравилось это здание, построенное в стиле Тюдор, особенно его старинная часть, в которой она почему-то чувствовала себя очень комфортно. Одри любила проходить через стеклянные двери и гладить рукой перила, установленные еще несколько веков назад. Там она с удовольствием осматривала все-все отделы, и, прежде чем уйти, заходила в кафетерий, чтобы побаловать себя чашечкой чая с куском «Летнего пудинга» (самого вкусного из всех пудингов — кроме, конечно, тех, которые готовила ее мама).

Мать пообещала Одри, что сегодня они пообедают в «Либерти», но пока что Виолетта неутомимо переходила от прилавка к прилавку, прекрасно, видимо, зная, что хочет здесь найти. Одри этого не понимала. Она обычно покупала в магазинах то, что случайно попалось ей на глаза и при этом понравилось. Она никогда не задумывалась над тем, что ей может понадобиться из одежды, пока у нее не возникала потребность одеться каким-то определенным образом и пока она при этом не обнаруживала, что подходящей одежды у нее нет. Одри частенько покупала себе платья, которые не совсем подходили для того, чтобы носить их на работе, или юбки, показавшиеся ей чудесными, но затем проходили месяцы, а она так и не удосуживалась купить кофту, которая подходила бы к очередной из этих юбок. Обычно, отправляясь на работу в музей, Одри предпочитала надевать костюм — брюки и пиджак, однако в глубине души ей очень не нравилось носить все время одни лишь костюмы, пусть даже и разного цвета.

А вот ее матери, похоже, удавалось находить все, что ей было нужно и что ей, кроме того, было к лицу. Одри не могла не одобрить ее выбор при каждой покупке, тем более что она вряд ли смогла бы выбрать что-нибудь лучше. Одри явно не обладала талантом хождения по магазинам. Ей нравилось бродить по этажам больших универмагов, наслаждаясь лицезрением популярных в текущем сезоне расцветок, текстур и узоров. Девушка разглядывала сногсшибательные вещи, которые зачастую не могла себе позволить, но при этом не могла отказать себе в удовольствии прикоснуться к ним хотя бы на несколько секунд, восхищаясь, например, мягкой кашемировой юбкой и подходящим под эту юбку роскошным свитером, или же теплым пальто, наводящим ее на мысли о холодных и пасмурных зимних днях. Одри была импульсивной и несобранной и сама это осознавала, однако, оказавшись в каком-нибудь универсальном магазине, неизменно покупала то, что бросилось ей в глаза. «А все из-за изощренной креативной рекламы, которая преследует нас на каждом шагу. Стоило мне только увидеть такой вот кашемировый комплект, и я тут же представляла себе, как сижу на шикарном диване перед камином с потрескивающим в нем огнем и держу в руке чашку с душистым чаем — или даже бокал с ароматным, приправленным пряностями вином. Или же воображаю, как прогуливаюсь по рощицам и лугам воскресным утром, одетая в такое вот пальто, которое позволяет женщине не только не мерзнуть зимой, но даже наслаждаться прогулками в холодную погоду. В общем, все из-за этой чертовой рекламы!»

Но хотя Одри и осознавала, какое одурманивающее воздействие может оказывать на нее реклама, она продолжала коллекционировать рекламные каталоги, присылаемые в начале каждого сезона, и, вернувшись после долгого рабочего дня, перед сном усаживалась на диван, держа в руке чашку чая (но ей почему-то не приходило в голову, что собственный диван тоже может быть шикарным, чай в ее чашке — ароматным, а огонь в ее камине — потрескивать), и листала эти каталоги, мысленно переносясь в места, изображенные на фотографиях, и представляла себя облаченной в самые лучшие ткани и ощущающей их ласковое прикосновение и вселяемую ими уверенность в себе. Такие фантазии заставляли ее улыбнуться и тихонечко замурлыкать себе под нос от удовольствия, а затем пойти — нет, не пойти, а проследовать к своей кровати такой легкой походкой, как будто она не идет, а парит в воздухе, не касаясь ногами паркета. Одри не раз признавалась себе, что обожает осень и зиму — времена года, во время которых человеку приходится из-за непогоды подолгу сидеть дома, смотреть телевизор или читать какую-нибудь интересную книгу. Она иногда даже брала на субботу незаконченную работу из музея: а где еще можно ее закончить, как не на своем диване, напротив камина, надев домашние тапочки и закутавшись в халат, поставив чайник со свежеприготовленным чаем из роз на журнальный столик и включив музыку Моцарта. Бодрость и легкость этой музыки были идеальными помощниками в стремлении Одри создать себе крепость, которая обеспечивала бы ей защиту от холода и непогоды. Одри была очень рада тому, что у нее есть дом, из которого не нужно выходить и в котором можно, если хочется, оставаться долго-долго.

В общем, Одри была настоящей домоседкой, и чем больше она предавалась подобным размышлениям, тем меньше ей хотелось ехать в долину Луары. А вот чего ей сейчас хотелось очень сильно — так это вернуться в Бартон-он-де-Уотер и отправиться бродить по расположенным вокруг него рощицам, чтобы познакомиться там с каким-нибудь эльфом или феей. Обязательно доброй. Злые феи ей не нужны…

— Я, наверное, все-таки куплю синие брючки, которые мы увидели с тобой, когда только вошли в магазин. Они идеально подойдут к этому полосатенькому свитеру. Как ты думаешь? Произнося эти слова, Виолетта показывала на свитер без воротника, с большим вырезом, в тонкую полоску зеленовато-синего цвета. Она выжидающе посмотрела на дочь, приложив свитер прямо с вешалкой, на которой он висел, к себе, чтобы Одри могла оценить, пойдет ей, Виолетте, этот свитер или нет. — Одри!

— Да, да, тебе следует его купить. Он тебе к лицу.

Виолетта догадалась, что ее дочь витает в облаках, однако отнеслась к этому с пониманием.

— Итак, сейчас купим брючки, а затем, если хочешь, можем заглянуть в кафетерий. Судя по выражению твоего лица, тебе нужно срочно выпить чашечку чая. Потом мы заедем и в твой «Либерти», не переживай.

Они и в самом деле вскоре поехали в «Либерти». Там Виолетта без устали сновала по отделам и секциям, пока ей не удалось добиться того, чтобы ее дочь купила себе комплект «Кензо» — «очень удобный, в спортивном стиле и красивой расцветки». Этот комплект бросился Одри в глаза, и мать настояла на том, чтобы она его примерила. Ну что тут поделаешь! Комплект из брюк, рубашки и куртки пришелся Одри как раз впору, и в нем она казалась юной и беспечной.

— Смотри, ты стала похожа на тинейджера! Вот здорово! Я и сама рядом с тобой чувствую себя моложе! — воскликнула Виолетта, легонько хлопая в ладоши.

Когда Одри была еще совсем юной девушкой, ей не нравилась ее внешность. Она казалась слишком уж маленькой и худенькой, и в какой бы компании сверстников ни оказалась, на нее никто никогда не обращал внимания. Однако по мере того как Одри взрослела, ее инфантильная внешность стала ее главным достоинством, и все, кто не был с ней знаком, при встрече с ней неизменно ошибались относительно ее возраста. Забавнее же всего было то, что парни в возрасте двадцати с хвостиком лет, надеясь «подцепить» ее, вели себя с Одри как с ровесницей и даже пытались разговаривать покровительственным тоном. Одри иногда им подыгрывала, но когда какой-нибудь парень предлагал ей проводить ее домой, она неизменно отвечала:

— А вот об этом можешь не беспокоиться. За мной всегда приезжает папа — в любое время суток.

Подобного заявления, произнесенного самым что ни на есть невинным и непринужденным тоном, вполне хватало для того, чтобы у парня тут же пропало всякое желание ее провожать и вообще пытаться с ней сблизиться, и он начинал смотреть на нее сверху вниз с таким выражением лица, как будто ему вдруг очень сильно захотелось побыстрее с ней расстаться…

— Мама, и где, по-твоему, я буду это носить? — спросила Одри, разглядывая себя в большое — во весь рост — зеркало.

— Как это где? В долине Луары! Я уверена, что этот комплект пригодится тебе не раз и не два. Он веселенький и молодежный. И к тому же удобный. Кроме того, он очень даже подходит для вечернего времени суток, когда становится прохладнее, чем днем. — Виолетта не преминула перечислить все до единого достоинства комплекта. — Тебе явно необходимо его купить. И если ты этого не сделаешь, то это сделаю я. Причем без малейших сомнений. Я всегда говорила, что ты похожа на Натали Вуд.

Одри — демонстрируя неохоту, но в душе испытывая восторг — согласилась купить комплект и передала его продавщице, чтобы та его завернула.

— По правде говоря, я сама не понимаю, почему сейчас тебя послушалась. После того как наша поездка закончится, я никогда больше этого не надену.

— Никогда этого больше не наденешь! — воскликнула Виолетта, всплеснув руками. — Что за глупости! Давай, бери пакет, и пойдем перекусим, а не то я рассержусь и перестану с тобой нянчиться.

— Спасибо, что хоть предупредила. Не знала я, что хождение по магазинам так тебя преображает. Я не могла себе этого даже представить.

— Чего-чего ты не могла себе представить?.. — Виолетта, таща гору пакетов с покупками, выжидающе уставилась на дочь.

— Того, что ты можешь быть такой легкомысленной.

— Немножко легкомыслия — при условии, что только немножко, — никогда не помешает, девочка.

Возможно. Однако в душе Одри бушевала буря, и ей было не до легкомыслия. С каждой минутой в ней крепло ощущение того, что ее решение поехать в долину Луары было ошибкой. Впрочем, наверное, куда бы она ни решила сейчас поехать в своем навязчивом стремлении сбежать, любое ее решение окажется ошибочным, потому что удрать от самой себя и от жизни попросту невозможно. Бартон-он-де-Уотер ведь тоже, вполне возможно, не даст ей столь желанного успокоения, однако пока она этого не осознает. Именно это и заставило ее бросить работу — ощущение того, что все, что она раньше делала, было ошибкой. Одри в сердцах швырнула свою жизнь в мусорное ведро — так, как бросают, скомкав, лист бумаги, на котором, как выяснилось, была написана какая-то ерунда, — а затем, собрав чемоданы и запихнув их в багажник своего автомобиля, поехала в Бартон-он-де-Уотер, в полной уверенности, что единственное место, где ей сейчас понравится, — это долина реки Луары.

Одри полагала, что сможет обрести там спокойствие, необходимое для того, чтобы привести в порядок свои мысли и свою жизнь. Однако теперь ей начинало казаться, что она ошиблась, что и задуманная ею поездка, и хождение по лондонским магазинам, и вообще все, что с ней сейчас происходит, — это целая серия ошибок, следующих одна за другой. Тем не менее она уже не могла, как бывало в ее жизни раньше, повернуться и побежать назад, и поэтому ей придется провести субботу в столице, дожидаясь воскресенья. Только тогда она наконец-то покинет Лондон, чтобы затем в течение двух недель осматривать замки, посещать которые ей уже ни капельки не хочется, потому что, стоит ей только подумать о них, как это вызывает в ее душе острую боль. Долина Луары представляла собой романтическую местность, в которой Одри мысленно провела несколько удивительных дней вместе с Джоном: они вдвоем — в ее воображении — бродили по замкам и садам, обедали в восхитительных семейных ресторанах, где подавали незатейливые, но очень вкусные блюда… Они с Джоном то хохотали, то просто молча гуляли, взявшись за руки и не испытывая потребности что-либо говорить друг другу, потому что были счастливы уже оттого, что находятся рядом…

У Одри вдруг мелькнула мысль, что свои отношения с Джоном она пережила в своем воображении и что ей так и не удалось соединить фантазии и реальную жизнь. В ее мечтах Джон никогда не представал перед ней таким, каким он был на самом деле. Шагая вслед за матерью по «Либерти», Одри осознала, что в столь романтичной местности, как долина реки Луары, нет места для такого человека, как Джон, и что в его жизни нет места для нее, Одри. Она уже много месяцев пыталась закрывать глаза на то, чего ей не хотелось признавать, и почему-то лишь в «Либерти», куда она пришла вместе с матерью за покупками, наконец-то это осознала. Больше всего Одри не нравилось то, что это произошло в магазине и что сейчас ей надо идти в кафетерий и что-то там есть. Одри хотелось побыть одной и поразмышлять о своем горе, постепенно погружаясь в море жалости к себе, оплакивая свою судьбу, мучая себя час, другой, третий… Она была далека от понимания того, что бегство спасает ее от всего этого, что принятое ею поспешное решение поможет ей — возможно, на подсознательном уровне — преодолеть переживаемый ею кризис. Однако дорожки внутри женского сердца весьма извилисты, а Одри сейчас не могла видеть дальше своего носа. Пока еще не могла.

— Ты будешь что-нибудь есть? Мы уже подошли к сладким блюдам, а ты еще ничего себе не взяла.

Одри стояла у стойки ресторанчика самообслуживания, держа в руках пустой поднос. Виолетта уже взяла себе салат и бутерброд и сейчас вопросительно смотрела на дочь. У Одри задрожали губы.

«Господи, только не сейчас! Не здесь».

Виолетта заметила, что с дочерью что-то не так.

— Давай присядем, — сказала она. — Еду выберем чуть позже.

Одри, идя между столами с пустым подносом в руках и слыша у себя за спиной шаги своей явно встревоженной матери, показалась себе глупой капризной девочкой.

— Вон туда, — сказала Виолетта.

Они обе присели за стол.

Виолетта специально выбрала отдельно стоящий столик в дальнем углу этого немноголюдного и уютного ресторанчика.

Одри до самого последнего момента было невдомек, что когда она еще только входила в калитку «Винди-Коттеджа», ее мать уже начала догадываться, почему приехала ее дочь. Субботние хождения по магазинам, энергичная подготовка к отъезду, напускное легкомыслие матери были всего лишь попытками не позволить ей, Одри, замкнуться в себе, попытками заставить ее обратить взор в будущее, а не зацикливаться на текущих проблемах (как она всегда раньше и делала). Когда они сели за столик лицом друг к другу и Одри увидела складки у рта матери, свидетельствующие о ее обеспокоенности, девушка вдруг поняла все это.

— Прости меня, — сказала Одри, с трудом сдерживая слезы. — Тебя, я вижу, воодушевила вся эта затея, а я… а мне теперь кажется, что поехать во Францию было бы ошибкой. У меня нет ни малейшего желания куда-то уезжать. Да, я не хочу никуда ехать, я хочу всего лишь…

— Я знаю, — перебила ее Виолетта. — Ты хочешь побыть в одиночестве у себя дома. Хочешь рухнуть на диван и горько плакать, горевать по поводу навалившихся на тебя напастей до тех пор, пока не почувствуешь себя бесконечно несчастной и не заснешь от нервного истощения. Однако я тебе этого не позволю. Не позволю тебе мучиться. Мы с тобой поедем в эту чертову долину реки Луары и будем пялиться там на чертовы замки. Будем делать все, что только можно делать. И вот что я тебе еще скажу, девочка: ты будешь наслаждаться этой поездкой. Да, ты, несмотря ни на что, будешь ею наслаждаться и убедишься в том, что земля все еще вертится, хотя тебе сейчас и кажется, что она остановилась.

— Я… — Одри не знала, что и сказать. — Боже мой, мама! Что я наделала! Я вышвырнула свою жизнь в окно!

— Молодежь никогда не ломает себе голову над тем, что ждет ее в будущем — по крайней мере, не делает этого тогда, когда нужно было бы делать. А потому мир, в вашем представлении, рушится слишком уж легко. — Виолетта, слегка наклонившись над столом и подавшись вперед, приблизила лицо к лицу дочери. — Одри, ты сейчас в расцвете лет, а потому тебе предстоит еще очень много для себя открыть и очень много сделать.

— Мама, мне очень хотелось родить ребенка. Теперь же мои мечты о создании семьи… Когда мне ее создавать? Боже милосердный, мне ведь уже тридцать два года!

Виолетте была вполне понятна боль, которую испытывала ее дочь, однако она твердо решила заставить Одри взглянуть на сложившуюся ситуацию другими глазами. Она прекрасно знала свою дочь и на этот раз не собиралась позволять ей ходить по краю пропасти, как та обычно делала, столкнувшись с серьезными проблемами.

— Я знаю, что твоя жизнь совсем не такая, как раньше…

— Моя жизнь — полное дерьмо!

— Молодые женщины сейчас хотят быть независимыми, иметь семью, оставаться красивыми в течение долгих-долгих лет, быть образованными, получать от жизни удовольствие, читать интересные книги и посещать культурные мероприятия. Но все это не так-то просто. Нужно научиться себе отказывать. Не во всем, лишь кое в чем, в мелочах. Одри, ты смотришь вдаль. Ты всегда поступала именно так, а потому не видела того, что находится совсем близко — можно сказать, под самым твоим носом.

— Под самым моим носом никогда не было ничего стоящего, — ответила, едва не всхлипнув, Одри.

— Нет, было. И сейчас есть. Самое главное, что у тебя есть, — это ты сама, а ты никогда этого раньше не понимала. — Виолетта сделала паузу, чтобы увидеть, как реагирует на ее слова Одри, а затем продолжила: — Я слышала от тебя разглагольствования о чувстве собственного достоинства, о самолюбии и о позитивном отношении к жизни, однако вижу, что ты во всем этом ничегошеньки не понимаешь. Ты всегда была чрезмерно требовательна к себе, всегда была самым суровым своим судьей, никогда ничего себе не прощала. И до сих пор ты продолжаешь поступать именно так. Никто не приносит тебе столько вреда, сколько ты сама. Ты никак не можешь обрести себя и все время что-то ищешь. Мне кажется, что ты и сама не понимаешь, что именно ты ищешь.

Одри смутили суровые слова матери, однако она вынуждена была признать, что та во многом права. Она всегда за что-то напряженно боролась — то за достижение вполне реальной цели, то за осуществление какой-нибудь заоблачной мечты, — и при этом зачастую забывала о том, кто она такая и что из себя представляет. Ей необходимо было заполнять пустоту достижениями, успехами, победами, но, однако, как бы она в этом ни преуспела, ее жизнь отнюдь не становилась по-настоящему насыщенной.

— Тебе необходимо взглянуть на свою жизнь изнутри — глазами женщины, не думая при этом ни про Джона, ни про свою работу. Самым важным для тебя должна быть ты сама.

— А скажи мне, мама, ну кто я такая, если у меня больше нет работы? Кто я, если у меня уже нет цели в жизни?

— Вот это тебе как раз и нужно выяснить!

— Все это пустые слова! Как, черт побери, это можно выяснить?

Виолетта понимала, что дочери необходима хорошая встряска, и полагала, что — в кои-то веки — эту встряску устроит ей она, ее мать. Ей было очень больно смотреть на страдания Одри, однако она понимала, что так уж устроена жизнь и что никто не сможет облегчить дочери ее страдания. Никто, кроме нее самой.

Одри, вдумавшись в слова матери, удивилась ее проницательности и, взглянув на нее покрасневшими от навернувшихся слез глазами, спросила:

— Откуда… откуда тебе все это известно? Почему ты…

— А потому, что я живу на свете намного дольше, чем ты.

— Но ведь ты же не… Я хочу сказать, что у тебя был муж, дом, семья… А еще ты…

— А еще я нигде не работала.

Виолетта немного помолчала, а затем продолжила:

— Возможно, именно поэтому у меня было больше времени на размышления. Люди твоего поколения живут в ускоренном ритме. Вы все время куда-то спешите — и на работе, и в тех модных заведениях, в которых, как вам кажется, вы развлекаетесь и отдыхаете. Но на самом деле у вас почти нет времени на то, чтобы по-настоящему заняться собой. Вы ходите в спортивный зал. Ради себя? Нет, ради того, чтобы вас считали привлекательными другие. Я уверена, что в некоторых компаниях целлюлит у женщины может стать поводом для насмешек, которые заставят ее покинуть эту компанию. — Виолетта пыталась произнести эти слова в виде шутки, однако при этом подумала, что, к сожалению, это не шутка, а реалии жизни. — А еще таким поводом может стать отсутствие у нее автомобиля престижной марки, или одежды от популярного кутюрье, или часов какой-нибудь офигенной фирмы… Ваша жизнь — сплошная показуха, вы слишком дорожите мнением окружающих людей и потому не пытаетесь разобраться в себе, не пытаетесь понять, кто вы на самом деле. Общество оказывает на вас все большее и большее давление, и вы не отдаете себе отчета в том, что общество-то это формируется не кем-нибудь, а вами — каждым из вас. Я с удовольствием вспоминаю, как приятно мне было прогуливаться тихими вечерами, скажем, в октябре, когда уже начинали опадать с деревьев листья, или же сидеть дома, наблюдая за тем, как вы — ты и твой брат — играете своими игрушками. Я жила простыми человеческими радостями. Вашему же поколению простых радостей уже недостаточно. Вы не хотите ограничиваться ими, однако даже все то, что вы выдумываете для себя, вас все равно не удовлетворяет… Я видела, как ты в гонке непонятно за чем постепенно теряла себя. Видела, как в твоей жизни происходили взлеты и падения и как ты при этом не роняла ни единой слезинки — ни радостной, ни горестной. Сейчас ты говоришь, что угробила свою жизнь. Так ведь это и есть твой способ существования — разрушать то, что создано в течение долгого времени ценой огромных усилий. Видимо, что-то в твоей прежней жизни было неправильным.

— Что-то? Да в ней все было неправильным! — выпалила, стараясь не повышать при этом голоса, Одри.

— Не говори глупостей. Все не может быть неправильным.

— А что ты вообще называешь «неправильным»? Я докатилась черт знает до чего и теперь пытаюсь разобраться, что же у меня еще осталось. Вчера у меня была личная жизнь и замечательная работа, а сегодня уже нет ничего. Ни-че-го! Да уж, тут и в самом деле что-то неправильно!

— А что именно?

— Я сама какая-то неправильная… И вообще все неправильно… Господи, я ничего не понимаю…

— У тебя сейчас истерика девочки-подростка.

Одри бросила на мать сердитый взгляд.

— Не смотри на меня так. Ты не понимаешь, потому что не хочешь понять. Возможно, ты к этому просто еще не готова. Мне кажется, что тебе понадобится время.

— Время на что?

— На то, чтобы хоть немного разогнать черные тучи и позволить проскользнуть между ними солнечному лучику.

Виолетта была права: ее дочь еще не готова разобраться в том, что произошло в ее жизни. Одри пока не воспринимала того, что объясняла ей мать. Она замкнулась в своем мирке, спрятавшись за болью и гневом, и совершенно забыла о позитивных моментах, которые имели место в ее жизни. Ей нужно было полностью все разрушить и затем начать все заново, а это было равносильно возврату далеко назад. Одри попросту не видела появившуюся перед ней новую тропинку. Однако ей необходимо было так или иначе пережить этот трудный период, в котором главным ее врагом была она сама. Она сама и ее упорное стремление постоянно судить себя самым суровым образом. Одри всегда смотрела куда-то далеко-далеко вперед и не видела того, что находится рядом с ней. Самое худшее заключалось в том, что в словах матери она не видела никакого смысла. Пока не видела.

Одри полагала, что мать не услышала самого главного из того, что она ей сказала.

Проблемы между нею и Джоном начались тогда, когда она стала настаивать на том, что им пора подумать о ребенке. Одри намекнула на это, но Виолетта не обратила внимания на ее слова, а почему-то стала читать ей нотации о том, какими чаяниями, с ее точки зрения, живут современные молодые женщины. Это было все равно что слушать советы священника по поводу того, каким должен быть идеальный брак. А она, Одри, просто хотела родить ребенка. Ей было уже тридцать два года, и она так до сих пор и не вышла замуж. Время текло, словно быстрая река, которая уносит все с собой и не оставляет абсолютно ничего. Поэтому в момент слабости — слабости, которой за ней раньше не замечалось, — Одри не выдержала и сорвалась… И теперь она уже не была уверена, что хочет обсуждать свои проблемы с матерью — как хотела еще совсем недавно.

— Ты всегда была одержима идеей о том, что время течет очень быстро, и не понимаешь, что на самом деле времени хватает на все. Просто нужно определиться с приоритетами.

— Да я и так уже определилась. Мой приоритет номер один состоял в том, чтобы зачать ребенка от мужчины, которого я любила и который, как мне казалось, любил меня.

— Вы с Джоном, возможно, были друзьями, но вот хорошей супружеской пары из вас бы не получилось.

— Почему ты так решила? — удивленно спросила Одри.

— Потому, что Джон идет по жизни в выбранном им направлении, а ты никакого направления до сих пор не выбрала. Ты просто шла вслед за Джоном.

— Не понимаю, зачем ты мне это говоришь, — возмущенно проворчала Одри.

За показным гневом она пыталась спрятать слезы, которые снова навернулись ей на глаза. Одри только что услышала слова, которые, как ей показалось, она уже слышала раньше, хотя и была уверена, что ей их раньше никто не говорил. Выраженная этими словами мысль когда-то возникла у нее и заставила сделать резкий поворот в своей жизни. И она это знала. Да, она это знала.

Виолетта посмотрела на дочь со смешанным чувством, испытывая сострадание и осуждение.

— Нет, ты понимаешь зачем. Пришло время перестать прятаться от себя самой и всерьез задуматься над тем, что же тебе от жизни нужно. И если ты этого еще не знаешь, то, черт возьми, попытайся наконец выяснить!

Наступило напряженное молчание. Мать и дочь сидели друг напротив друга: одна с горьким привкусом во рту от всего того, что она только что сказала, а вторая — в растерянности, вызванной суровостью услышанных слов. И когда ее мать все это разузнала? У Одри словно раскрылся какой-то канал, и мать сумела узнать о ней все из каждого ее нервного окончания, из каждой вены, из каждого капилляра, из каждого волокна, из каждой клеточки. Одри почувствовала себя обнаженной и беззащитной. Это было равносильно ситуации, когда в браке преданный супруг самым последним из всех родственников и знакомых узнает о внебрачных связях своей второй половины.

— Оправившись от потрясения, испытанного после смерти твоего отца, я сказала себе: ничто больше не сможет повергнуть меня в отчаяние — даже боль, которую я тогда испытала. Я подумала, что если, черт возьми, для всего имеется какая-то причина, то, значит, есть причина и для того, почему я все еще живу. Я не допускала и мысли о том, что могу быть только игрушкой в чужих руках. Некоторые решения должна принимать ты сама, Одри, — только ты и никто другой. Твое счастье ни от кого другого не зависит, хотя признать это бывает очень трудно.

— Мама, ты не понимаешь, что…

— Да нет, Одри, я все понимаю. Ты полагаешь, что стоит тебе встретить подходящего человека — и тебя ждут романтические прогулки и ужины при свечах. Иллюзия, созданная этой чертовой рекламой! Сколько, по-твоему, вся эта романтика может продлиться? Думаешь, долго? Нет, недолго, это всего лишь небольшой этап. Поначалу все происходит вроде бы легко и непринужденно, потому что человек погружается в мир иллюзий и у него хватает энергии и энтузиазма и для подобной романтики, и для многого другого. Однако затем рутина и обыденность берут свое, и тогда человеку приходится уже напрягаться, чтобы придумать что-нибудь новенькое. Даже если ты и встретишь в своей жизни «настоящего мужчину», твои проблемы на этом не закончатся. Они просто сменятся другими проблемами. Иначе просто не бывает. Стабильность и гармония даются не очень-то легко: чтобы их достичь, необходимо прилагать немалые усилия и даже чем-то жертвовать.

— Мама, какое отношение имеет все это к желанию родить ребенка?.. Да, я хотела стабильности. Хотела обычной повседневной жизни, хотела рутины. Я хотела просыпаться каждое утро рядом с человеком, которого люблю. Мне хотелось только этого.

— Одри, ты прислонила лестницу не к той стене. Ты была необходима Джону лишь на время, потому что, по большому счету, ты в его жизнь никак не вписываешься. Ему не нужна обыденная жизнь. Он хочет постоянно за что-то бороться, с кем-то конкурировать, хочет жить, не зная, куда судьба забросит его завтра. Ему не нужна распланированная наперед спокойная жизнь, не нужна стабильность. Подумай, Одри, он ведь стал директором филиала транснациональной корпорации, занимающейся информационными технологиями! Разве ты не понимаешь, что тебе в его жизни места уже нет? Не понимаешь, что теперь ему нужна совсем другая жена…

— Что за чушь ты несешь? — затараторила, перебивая мать, Одри. — Мы с Джоном были очень сильно привязаны друг к другу, мы ведь жили вместе еще со студенческих лет… Мы прошли вместе через очень и очень многое… Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что ему нужно, а что — уже нет. И произошло с нами вот что: Джон оказался не готов к тому, чтобы стать отцом, потому что у него теперь новая и очень ответственная работа, которая… которая имеет для него огромное значение. Я стала приставать к нему насчет ребенка очень даже некстати. Мне следовало набраться терпения, еще некоторое время подождать, отнестись с пониманием к нервозности, которая появилась у него, когда перед ним открылись большие перспективы. Я должна была дождаться, когда у него все уладится с его новой должностью и когда он тоже станет испытывать необходимость в том, в чем испытываю необходимость я. Так что в нашем разрыве виновата я сама.

Эти слова стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Виолетты, однако она, чтобы не разрушать тех непрочных доверительно-дружеских отношений, которые сложились между ней и дочерью в связи с поездкой в долину Луары, решила — с трудом пересилив себя — ничего больше на эту тему не говорить. Она и так действовала слишком импульсивно — не смогла сдержаться и выпалила все, что думала, ничем себя не ограничивая. Хотя Виолетта и осознавала, что смысл ее слов сейчас не доходит до Одри, она тем не менее обрушила на дочь все, что накопилось на душе. Теперь же ей пришло в голову, что необходимо дать Одри время, чтобы прийти в себя, и тогда уже…

— В разрыве отношений между двумя людьми не может быть виноват кто-то один, Одри. Мне непонятно, почему ты пытаешься взвалить вину за то, что с вами произошло, на себя.

Наступило тягостное молчание — гораздо более тягостное, чем им обоим хотелось бы. Желая хоть немного разрядить обстановку, Виолетта вдруг сказала:

— Знаешь, Одри…

Дочь смотрела на нее с упрямым и вызывающим видом, время от времени шмыгая носом.

— Знаешь, я думаю, что куплю тебе в подарок то красивое платье в провансальском стиле, которое мы с тобой сегодня видели, с воротничком в форме буквы V, с замысловатыми пуговичками и поясом. Тебе нужно чем-то порадовать свое тело.

Одри неодобрительно фыркнула.

— Мама! Вся моя жизнь летит кувырком, а ты пытаешься утешить меня нарядами, на которые мне, в общем-то, наплевать. То, что со мной сейчас происходит, — это очень серьезно.

— А жизнь вообще очень серьезная штука, Одри, однако не настолько, чтобы в ней не было места маленьким человеческим радостям. Что тебе сейчас нужно — так это немножко легкомыслия, чтобы ты с его помощью смогла отдалиться от своих проблем и взглянуть на них уже совсем под другим углом. Ты находишься так близко к ним, что не можешь объективно оценить их масштабы, и поэтому они кажутся тебе огромными-преогромными.

— Что-то я сомневаюсь, что это платье поможет мне хоть немножко привести в порядок свою рушащуюся жизнь, — проворчала Одри.

— Конечно, не поможет. Однако красота, в которую ты окунешься, когда его наденешь, поможет тебе взглянуть на мир другими глазами. Мы ведь отправляемся в развлекательную поездку, во время которой будем любоваться красивейшими местами Франции, и тебе придется вести себя соответствующим образом. Если ты не можешь изменить себя изнутри, мы попытаемся сделать это снаружи. Начнем с платья.

— Да, с прекрасного платья, которое изменит мою жизнь, — сказала Одри гораздо более печальным, чем ей хотелось, тоном.


предыдущая глава | Одинокие сердца | cледующая глава







Loading...