home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



2

Чемоданы Одри были уже собраны и лежали в ее автомобиле, а потому они с матерью решили отправиться из Бартон-он-де-Уотера прямо в Лондон. Виолетте предстояло уладить кое-какие дела — например, решить, кто в ее отсутствие будет ухаживать за садом и домашними животными. Поначалу они с Одри хотели взять Лорда с собой, но затем решили, что миссис Эллис вполне сможет позаботиться не только о кошечке Виолетты, Мисс Марпл, но и о Лорде. Больше всего Виолетта переживала за свой любимый сад, хотя и знала, что его можно доверить Тиму — молодому садовнику, который совсем недавно поселился в Бартон-он-де-Уотере, но уже заведовал фермой самообслуживания и несколькими оранжереями. Проблема заключалась в том, что Виолетта не умела правильно передавать дела по саду. Тем не менее она понимала, что другого выхода у нее нет. Тот, кто чего-то хочет, должен этого добиваться, а она сейчас хотела отправиться в путешествие, даже не задумываясь о том, зачем ей это нужно. Она просто хотела в него отправиться. Виолетта старалась не раздумывать над странностью сложившейся ситуации и над неожиданным предложением, которое сделала ей Одри. Ее дочь, видимо, сейчас в ней нуждалась — нуждалась в том, чтобы мать была рядом в это трудное время, когда жизнь Одри, как принято говорить, дала трещину. Виолетта старалась не ломать над этим голову — она всего лишь намеревалась отправиться в путешествие вместе с дочерью. Разве в этом есть что-то странное? Она считала, что нет, хотя и осознавала, что у них с Одри никогда не было подобных отношений.

«А теперь вот есть», — подумала она. Отношения между родителями и детьми обычно проходят в своем развитии несколько этапов. Сначала дети нуждаются в родителях, затем вырастают и, уже не испытывая желания видеть своих «предков», делают все возможное для того, чтобы находиться от них подальше и быть полностью самостоятельными — а значит, как можно менее похожими на маму и папу. Позднее их начинает тянуть к родителям, и они обнаруживают, что похожи на них гораздо больше, чем предполагали. И наконец, дети начинают переживать за родителей и заботиться о них. С ее детьми, впрочем, все это происходило несколько иначе, поскольку они лишь после смерти отца — и ее, Виолетты, мужа — стали от нее постепенно отдаляться, но в большинстве случаев это происходит именно так. Как бы там ни было, к ней приехала дочь, которая хочет, чтобы в трудный период ее жизни мать находилась рядом с ней. Виолетта вполне хорошо себя чувствовала, а потому приезд Одри вряд ли можно рассматривать как прощальную встречу дочери с матерью, которой не так уж и долго осталось жить на белом свете. Может, Одри и считает ее старой, однако Виолетта уже продемонстрировала всем, что способна прекрасно жить и одна, не обращаясь ни к кому за помощью. Она элегантно одевалась, была полна энергии, никогда не томилась от безделья и не скучала, занималась всеми видами деятельности, какими только могла заняться, посещала курсы садоводства, кулинарного искусства и рукоделия. Она даже записалась в спортивную секцию для людей пожилого возраста (в которой ежеквартально устраивались туристические походы и пикники). Общественная жизнь в Бартон-он-де-Уотере, можно сказать, кипела. Здоровье у Виолетты было отменное (по крайней мере, так говорил доктор Джеймсон после каждого ее визита), и она, стало быть, чувствовала себя прекрасно, наслаждаясь тем, что раньше ей было незнакомо, — полной независимостью.

Когда Виолетта уже привыкла к мысли о том, что Сэмюеля больше нет, и согласилась продать свой дом, ей захотелось уехать из Челтнема и начать новую жизнь. Активный образ жизни позволил ей не сойти с ума от тоски — у нее просто не оставалось времени на то, чтобы предаваться унылым размышлениям и жалеть себя. Мало-помалу женщина открыла для себя новую, ранее неизвестную ей Виолетту — жадную до кипучей деятельности, стремящуюся узнать больше об окружающем мире, обладающую новым — не таким ограниченным, как раньше, — взглядом на жизнь. Она смирилась с тем, что осталась одна, и постаралась извлечь как можно больше полезного из своей одинокой жизни, кардинально изменить которую ей уже вряд ли удастся. Виолетта, конечно, могла бы замкнуться в себе и, забившись, так сказать, в угол, постепенно чахнуть и угасать, однако она предпочла вести весьма активный образ жизни, не обращая внимания на критическое отношение своих детей. Поначалу она рассказывала им о том, какими видами деятельности занимается, однако на ее восторженные рассказы они неизменно реагировали фразами вроде «Мама, в твоем-то возрасте!..» и «Ты себе что-нибудь сломаешь, и мы не сможем тебя вылечить», а надоедливая невестка с взволнованным видом причитала: «Мама, не заставляйте нас огорчаться! Вы же знаете, что мы очень сильно за вас переживаем. У вас нет никакой необходимости всем этим заниматься». А ведь Виолетта записалась не в секцию прыжков с парашютом! Она решила, что когда дети доживут до ее лет, тогда пусть и увещевают сами себя. Никто из них даже не догадывался, о чем может думать женщина ее возраста, у которой за плечами так много лет и у которой сейчас уйма свободного времени, — времени, которое трудно чем-то заполнить, потому что у нее уже нет необходимости что-то делать, у нее уже нет никаких обязанностей. Ее семья всегда была для Виолетты смыслом жизни, с семьей были связаны все заботы и хлопоты. Теперь же заботиться было уже не о ком, а стало быть, и заниматься Виолетте нечем.

Через шесть месяцев после смерти Сэмюеля, будучи уже не в силах выносить тишину, царившую среди все еще чужих для нее стен «Винди-Коттеджа», Виолетта надела курточку и туфли и вышла на улицу, чтобы найти себе какое-нибудь занятие. И она его нашла, и не одно: она вернулась домой с целой кучей всевозможных брошюр, содержащих информацию о курсах, кружках и клубах для людей ее возраста и для тех, кто помоложе, — например, курсы садоводства и кулинарного искусства. Дальше пошла цепная реакция: вовлекаясь в какой-нибудь вид деятельности, Виолетта знакомилась с разными людьми, которые затем знакомили ее с другими людьми, а те приобщали ее к все новым и новым видам деятельности. Кроме того, уже сама мысль о том, что она будет выглядеть чудачкой в глазах собственных детей, Виолетте почему-то очень нравилась. Она была все еще жива — жива! — а потому твердо намеревалась наслаждаться своим телом и здоровьем настолько, насколько это еще возможно. Она никогда не чувствовала себя такой старой и никому не нужной, как в первые шесть месяцев после смерти Сэмюеля. Тогда ей казалось, что все уже закончилось, — казалось до тех пор, пока Виолетта не обнаружила, что у нее просто начался новый период и только от нее самой зависит, сможет ли она сделать свою дальнейшую жизнь счастливой и — по мере возможности — насыщенной. Только от нее — и ни от кого больше.

Видимо, именно поэтому поездка в долину Луары показалась Виолетте очень заманчивой и она решила, махнув на все рукой, «рвануть» во Францию. Она подумала, что сообщит об этом Сэму за день до отъезда, то есть в четверг вечером. А пока что не скажет ему о предстоящей поездке ни слова — хотя, с другой стороны, это все равно ничего не меняло, потому что она была твердо намерена съездить во Францию и не стала бы обращать внимание ни на какие увещевания. Кроме того, Виолетту, словно юную девицу, приводила в восторг перспектива провести субботу и воскресенье в Лондоне, расхаживая по магазинам. Теперь все ее разговоры с дочерью сводились к обсуждению плана и маршрута предстоящей поездки, вызывающей восторг у них обеих. Виолетта даже и не пыталась вызвать Одри на разговор о разрыве с Джоном: мать знала, что, когда наступит подходящий момент, та и сама об этом расскажет.

Виолетта очень хорошо помнила день, когда Одри в первый раз привела Джона в «Виллоу-Хаус». Сэмюель крайне неодобрительно относился к тому, что его дочь, оставаясь незамужней, сожительствовала с мужчиной (пусть даже они и стали близкими друзьями еще в студенческие годы), тем более что Одри была его младшим ребенком — доченькой, которую он обожал. Поэтому Одри пришлось прождать целых два года, прежде чем Виолетте удалось убедить Сэмюеля разрешить дочери привести к ним в дом своего возлюбленного. Виолетте казалось весьма трогательным то, что Сэм так долго упорствовал в данном вопросе, потому что она видела в этом не что иное, как проявление безграничной любви отца к своей дочери и его нежелание примириться с тем, что Одри уже перестала быть маленькой девочкой, нуждающейся в его заботе. Если бы он только увидел ее сейчас! — увидел, как она старается не спасовать перед навалившимися на нее напастями и пытается вновь обрести себя и начать новую жизнь — жизнь без Джона. Одри необходимо было разобраться в себе и стать по-настоящему независимой. Она долгие годы жила, оглядываясь на Джона. Она, которая в юности отличалась сильным характером и четкими представлениями о жизни, впоследствии привыкла к тому, что важные решения принимает за нее кто-то другой. Одри в свое время вцепилась в Джона зубами и ногтями, и тот с радостью воспринял ее как человека, который ценит его очень и очень высоко. Они дополняли друг друга: Одри был нужен идол, а Джону — кто-нибудь, кто восхищался бы им и считал его суперменом. Они оба — каждый по-своему — находили в этом союзе поддержку: Одри тешила себя иллюзией о том, что важные жизненные решения за нее принимает кто-то другой, а Джон мог думать, что его считают незаурядным человеком. Виолетта знала, что он добился весьма значительных успехов в компании, в которую устроился всего несколько месяцев назад и в которой вкалывал как проклятый. Кто знает, может, ему больше не требовалось восхищение, которым тешила его самолюбие Одри?

Одри же теперь пыталась доказать самой себе, что ей уже не нужно, чтобы важные жизненные решения за нее принимал кто-то другой. Все, что она теперь делала, она делала с необычайно сосредоточенным выражением лица. Она словно на каждом шагу мысленно убеждала себя: я могу это сделать, я могу сама во всем разобраться. Виолетта, оказавшись в одиночестве, имела, по крайней мере, возможность от этого одиночества убежать. Ее одиночество было совсем другим: она была вдовой. А вот Одри считать себя вдовой, естественно, не могла. Ее просто отвергли. Для этого, видимо, имелись какие-то причины, но факт оставался фактом: она осталась одна. Виолетта понимала, что ее дочери с большим трудом удается делать вид, как будто ничего особенного не произошло, и восхищалась Одри, которая, похоже, не сдавалась. Разрыв с Джоном, увольнение с работы… Слишком уж резкие перемены в жизни. Виолетта полагала, что увольнение с работы было спонтанным, необдуманным, минутным капризом. Одри ведь обожала работу в музее. Она в свое время отчаянно боролась за то, чтобы туда устроиться, и готовилась к сдаче соответствующих тестов очень напряженно — до изнеможения. Работа в галерее Тейт имела для нее тогда огромное значение. Даже Джон на некоторое время отошел на второй план. Сэмюель очень гордился дочерью: он видел, что она настойчиво боролась за осуществление своей мечты и добилась этого без чьих-либо ходатайств и рекомендаций. Теперь же, ни с кем не посоветовавшись, Одри уволилась с любимой работы. У Виолетты в голове не укладывалось, как дочь могла принять подобное решение — пусть даже ее и шокировал разрыв с Джоном. Как бы там ни было, она узнает об этом только тогда, когда Одри наконец решится обо всем ей рассказать. Не раньше и не позже.

Виолетта заметила, что Одри не очень-то хочется проводить уик-энд в Лондоне. Возможно, она не просто уехала, а сбежала из этого города, и теперь ей не хотелось так быстро туда возвращаться, пусть даже всего на пару дней и лишь для того, чтобы побродить по магазинам. Однако Виолетта не собиралась отказывать себе в удовольствии погулять по городу в компании дочери. Она уже давно не позволяла себе никаких развлечений, и хотя ей, в общем-то, очень нравилось в Бартон-он-де-Уотере; она иногда скучала по бурной жизни большого города. Виолетта решила, что на этот раз будет ходить по магазинам, сколько ей вздумается, и если ей это понравится, то, возможно, совершит еще один такой «набег» на Лондон перед Рождеством, когда город ярко освещен и учреждения украшают фасады своих зданий, соревнуясь друг с другом в оригинальности и хорошем вкусе.


Одри чувствовала себя свободной. Она не планировала с порога сообщать матери о своих несчастьях. По правде говоря, она вообще ничего не планировала — не считая вступительных фраз, которые девушка, сидя в автомобиле и мысленно готовясь к разговору с матерью, бубнила себе под нос, словно пытаясь выучить их наизусть, и которые были совсем не похожи на то, что она в конце концов сказала. И зачем только она так старательно и долго репетировала? В жизни всегда все происходит совсем не так, как планируешь. Тем не менее, резко сбросив с себя этот тяжкий груз, Одри почувствовала огромное облегчение. С другой стороны, мать — уже в который раз! — очень ее удивила. Одри, конечно же, почувствовала благодарность за то, что Виолетта не засыпала ее упреками («Ты уволилась с работы? В самом деле уволилась? Как ты могла так поступить?..»). Одри прекрасно знала, что мать не станет расспрашивать ее о Джоне до тех пор, пока она сама не захочет более подробно рассказать о разрыве с ним. А вот работа — совсем другое дело. Одри прыгнула в никуда и до сих пор была не уверена, что поступила правильно, и не разобралась в причинах своего поступка. Главное же — она не знала, чем собирается заниматься дальше. Ее жизнь казалась ей головоломкой, которую невозможно разгадать. С чего следует начать? Может, что-то из утерянного еще можно вернуть? А зачем? Что, черт возьми, ей от жизни нужно? Где она сейчас находится? В каком направлении двигаться? В какую дверь ломиться? Эти вопросы словно повисли в воздухе, и Одри не находила на них ответа. Ей не хотелось чрезмерно мучить себя самоанализом, который, скорее всего, ни к чему не приведет. Прошлое изменить нельзя — можно лишь примириться с ним и извлечь из него уроки. Извлечь из него уроки… Эта фраза казалась Одри слишком заумной. Пустые слова, не имеющие никакого смысла. Впрочем, какой-то смысл в них, возможно, и есть, но, какие уроки ни извлекай, все равно опять наступишь на те же грабли. Не стоит забивать голову подобной чепухой, если ты все еще не смирился с тем, что произошло, и если тебе кажется, что твоя жизнь летит в тартарары — словно кто-то резко потянул со стола скатерть, на которой стоял хрустальный сервиз и прочая посуда. В этом случае не так-то просто не допустить, чтобы эта посуда не разбилась вдребезги, и ей, Одри, это не удалось, потому-то она сейчас и собирает кусочки разбитого хрусталя, стекла и фарфора.

Когда Джон ее бросил, Одри охватило отчаяние. Она осознала, что не способна удержать Джона рядом с собой, и почувствовала острую необходимость совершить решительные действия — так сказать, стукнуть с размаху кулаком по столу, с которого слетела посуда, чтобы снять с себя нервное напряжение, — и Одри не пришло в голову ничего другого, кроме как бросить все и поехать к матери. Она понимала, что это не что иное, как бегство, но ей в тот момент именно это и требовалось. Бегство. Одри всегда была импульсивной, подчинялась не столько уму, сколько сердцу, и руководствовалась своими порывами, интуицией, прихотями. Она жила романтическими мечтами, а не практическими соображениями. У нее время от времени появлялась та или иная блажь, и она стремглав устремлялась туда, куда ее эта блажь звала. В свои тридцать два года Одри продолжала вести себя так, словно была еще несмышленой девочкой или же сумасбродной юной девицей. Она даже себе казалась странной.

Меньше всего ей сейчас хотелось возвращаться в Лондон, а тем более — не одной. Она ведь только что удрала оттуда сломя голову, и вот теперь — всего лишь пару дней спустя — придется возвратиться в этот город. «Неприятностей никогда не бывает мало», — подумалось Одри, и она мрачно усмехнулась. Сейчас она шла по Бартон-он-де-Уотеру, восторженно глядя вокруг. Одри пришло в голову, что ей, пожалуй, нет никакой необходимости ехать в долину Луары: вполне хватит и Бартон-он-де-Уотера. Однако они с матерью уже вовсю готовились к поездке во Францию, да и как она сможет вдруг заявить, что они никуда не поедут?! Одри мысленно спросила себя, смогла бы она жить в таком вот маленьком, но очаровательном городке. Здесь все жители, наверное, друг друга знают, и, насколько она успела заметить, молодежи в Бартон-он-де-Уотере маловато. Как люди проводят здесь свободное время? Какие у них развлечения? Отсюда, правда, не так уж далеко до Бедфорда, а тем более до Стоу-он-де-Уолда (ближайшего из более-менее крупных населенных пунктов), однако после долгих лет, проведенных в Лондоне, Одри даже представить себе не могла, как вообще можно жить в таких тихих провинциальных городках. Она изредка наведывалась в Бартон-он-де-Уотер — по каким-то своим делам, — но при этом у нее ни разу не возникло особого интереса ни к этому городку, ни к его окрестностям. Впрочем, она, наверное, поживет немного здесь, у матери, когда вернется из Франции. По правде говоря, Одри еще не знала, что будет делать после того, как завершится ее поездка в долину Луары. Может, она продлит праздное времяпрепровождение и погостит несколько дней у матери. Однако ей не хотелось сейчас слишком много думать и слишком много планировать. Единственное, что ее сейчас занимало, — это предстоящее путешествие. Остальное подождет.


Одри однажды уже побывала в долине Луары, но по служебной надобности. Нужно было организовать выставку художников-прерафаэлитов, и ее отправили подыскать подходящее место. В музее сочли, что раз уж речь идет о прерафаэлитах, то не может быть более подходящего места для выставки, чем какой-нибудь замок с многовековой историей. Одри выделили тогда на поездку всего четыре дня, за которые она успела познакомиться с долиной реки Луары лишь поверхностно. Девушка, можно сказать, галопом носилась от одного замка к другому, выискивая самый подходящий среди них. Так и не приняв решения, Одри вернулась в Лондон, и только потратив несколько часов, чтобы заново перечитать путеводитель и свои путевые заметки, которые она делала, шагая по залам и коридорам замков, девушка поняла, что есть только одно действительно подходящее место — замок Шенонсо. А точнее — Большая галерея, которую по распоряжению Екатерины Медичи построили на мосту через реку Шер, спроектированному в XVI веке Филибером Делормом. Затем Одри потратила несколько месяцев на подготовительную работу: подбирала подходящие произведения, отслеживала те из них, которые хранятся в частных коллекциях и никогда не выставлялись, вела переговоры с французскими властями (в том числе с органами местной власти в долине реки Луары) и с владельцами замка. Когда же все было почти готово, руководство музея вдруг решило поручить заключительную часть этой работы Тимоти Лортону — то есть, по сути дела, собрать плоды ее, Одри, многомесячного напряженного и самоотверженного труда. Самое же неприятное заключалось в том, что Одри приходилось беспрестанно выслушивать замечания Тимоти: как хорошо французы умеют жить, какая у них замечательная кухня и какие прекрасные вина и паштеты, которые ему, Тимоти, не раз доводилось отведать — «все самое-самое лучшее» — и которые осели «вот здесь» (с этими словами он самовлюбленно гладил ладонью свой выпирающий, словно кираса средневекового рыцаря, живот). В музее всегда находился какой-нибудь подхалим, который говорил Тимоти именно то, что тому очень хотелось услышать: «Осели? Где? Твой живот такой красивой формы, что любо-дорого посмотреть. Откровенно говоря, я даже не знаю, как тебе это удается, Тим».

А еще в музее был добряк Джордж. Или, правильнее сказать, придурок Джордж. Однако что еще можно ожидать от влюбленного мужчины, тем более если он влюблен в другого мужчину? Даже осознавая, что это весьма неуместно, Джордж постоянно всячески заискивал перед чрезмерно самодовольным Тимоти, хотя отношение Тима к нему было, мягко говоря, издевательски-насмешливым. Такая уж это штука любовь. Только когда Тимоти что-то срочно требовалось, он снисходил до того, чтобы обратиться за помощью к Джорджу, и тот лез из кожи вон, лишь бы только ему помочь: задерживался допоздна на работе, оставался без обеда, брал работу на дом на субботу и воскресенье, не получая затем от Тимоти абсолютно никакой благодарности. Тим не удостаивал Джорджа даже дружеского хлопка по плечу и слов «отличная работа, Джордж». Однако Джордж все равно чувствовал себя счастливым. Ему очень понравилась фраза, прозвучавшая в кинофильме «История любви», и он повторял ее Одри каждый раз, когда замечал на лице девушки неодобрение:

— Любовь — это когда ни разу не возникает желания сказать: «Мне жаль, что так получилось».

— И когда не возникает желания сказать: «Спасибо, Джордж», — с возмущенным видом качала головой Одри. — Или: «Ты и на этот раз спас мою задницу, Джордж». Или…

— Хм! Только не говори мне ничего о его заднице.

Такой он, этот Джордж.


А теперь Одри собиралась поехать с матерью в место, о котором все еще мало что знала и которое с восторженным удивлением открыла для себя в своем рабочем кабинете, листая путеводитель. На этот раз она поедет туда не по служебной надобности. Это станет для нее увлекательной поездкой — ну, или чем-то в этом роде. Впрочем, поездка эта, надо признать, будет не только увлекательной.

Побывав в долине Луары, Одри затем не раз читала о ней, о ее замках, парках с аллеями для прогулок и кабачках и мысленно переносилась туда с Джоном. Она представляла себе, как они прогуливаются, взявшись за руки, по лесам и садам, разглядывая возвышающиеся вдалеке ch^ateaux[1], пьют самые лучшие настойки в самых лучших кабачках, останавливаются на ночлег в красивейшем замке, построенном в стиле Ренессанс, — Ла-Веррери, в котором им предоставляют чудесную комнату с видом на озеро, садятся на бархатистую траву возле замка Шеверни в тени векового кедра, чтобы почитать «Роман о Розе»[2], попивая при этом вино и совершенно позабыв обо всех расписаниях и телефонах. Одри буквально грезила о том, как бы съездить в долину реки Луары вместе с Джоном. Она знала, что идеализирует это место, потому что смотрит на него глазами влюбленной женщины. Знала, что, когда приедет туда, ее ожидает разочарование, потому что трава окажется иссушенной солнцем, шелковые ковры — поблекшими от времени, и что это удивительное путешествие, о котором она в данный момент думала, можно совершить только с ним и что, возможно, именно поэтому она сейчас намеревается отправиться в долину реки Луары — в знак протеста или же чтобы пережить в своем воображении то, чего уже не может быть, и раз и навсегда поставить на этом крест.

Июль в этом году был весьма дождливым и необычайно холодным. Одри застегнула жакет и, обхватив себя руками, съежилась. Она некоторое время шагала вдоль речки Виндраш, а затем перешла по каменному мостику на другой берег. Бартон-он-де-Уотер оказался еще более очаровательным местечком, чем его изображали на календариках. Здесь можно было снова — как в детстве — поверить в существование эльфов и фей, которые, казалось, вот-вот появятся из-за какого-нибудь дерева или валуна. Возможно, именно поэтому у Одри возникло ощущение, что за ней следят, что она здесь не одна. Подобное ощущение частенько возникает в местах с многовековой историей, и, проходя по таким вот тихим старинным улочкам, человек словно сливается с прошлым и с окружающей природой, сливается с удивительным уголком, который ее брат Сэм подарил их матери.

Но, несмотря на очарование Бартон-он-де-Уотера, Одри не могла простить Сэму того, что он, воспользовавшись сложившейся после смерти отца ситуацией, убедил мать продать «Виллоу-Хаус», а затем поспешно провернул все это дело, не испытывая ни малейших угрызений совести или хотя бы сомнений. Он называл сестру и мать сентиментальными недотепами (было в слове «недотепа» что-то такое, что делало его еще более обидным, чем, скажем, «дура» или «идиотка»), потому что они не хотели продавать дом по той, по словам Сэма, нелепой причине, что он принадлежал их семье — семье Сеймуров — еще с XVI века, когда их предок, Джекоб Сеймур, сколотил состояние на торговле шерстью.

Здание время от времени перестраивалось и расширялось, пока наконец не превратилось в громадный дом, построенный из известняка цвета меда, который приобрел со временем сероватый оттенок. На «Виллоу-Хаусе» оставили след все пережитые им архитектурные стили и исторические эпохи, а еще рядом с домом красовалась главная гордость их матери — впечатляющий своими размерами сад с широченными газонами (бархатистая трава на которых круглый год оставалась зеленой). За садом раскинулись луга, а позади них виднелись рощицы, состоящие преимущественно из буков и каштанов и образующие естественную границу принадлежащего Сеймурам огромного участка земли. Этот дом и прилегающая к нему территория были для Одри раем и предметом ее гордости и в детстве, и в годы юности. Она очень долго оттягивала отъезд из родительского дома — до тех пор, пока оттягивать его стало попросту невозможно. Однако затем в ее жизни появились университет и Джон, и тогда…

Внимание Одри привлек фасад одного из зданий. Это была витрина парфюмерного магазина, называвшегося, судя по вывеске, «Обонятельное зрение». Здесь не только продавали парфюмерию, но и предоставляли посетителям возможность проверить остроту своего обоняния с помощью специальных тестов. Однако больше всего Одри заинтересовало то, что внутри магазина имелся своего рода садик из душистых цветов и трав, аромат которых буквально бил по обонянию посетителей, стоило им только переступить порог. Пробежав глазами по деревянным стеллажам и рассмотрев выставленные образцы ароматического мыла, масла, духов и талька, Одри не удержалась и купила матери духи с запахом ландыша и тальк в красивой пластмассовой баночке, а себе — духи с ароматом гардении и — уже другой — тальк в не менее красивой пластмассовой баночке. Затем Одри попросила завернуть подарки, которые она купила матери, как-нибудь поэлегантнее. Этим она, конечно, вряд ли удивит Виолетту, но в таком очаровательном и изысканном магазине покупки, наверное, заворачивают прямо-таки виртуозно… Так оно и было, однако продавщица, заворачивая покупки, решила, видимо, немного порасспрашивать заглянувшую в ее магазин незнакомку, которая с таким восторженным видом только что разглядывала лежащие на стеллажах товары.

— Вы, похоже, не здешняя, да?

— Да, я здесь проездом.

— У вас, наверное, есть знакомые в нашем городке.

«Такого я тебе не говорила», — подумала Одри, а вслух сказала:

— Вообще-то я приехала в гости к своей матушке.

— К своей матушке! Как это мило!

Продавщица, глядя на Одри с выжидательной улыбкой, замолчала. Одри же была не очень-то расположена позволять собеседнице втянуть ее в более подробный разговор: если та хочет что-то выведать, то ей придется приложить усилия. Поэтому Одри ничего не ответила.

— Значит, приехали к своей матушке… — не унималась продавщица.

— Да.

Одри, если требовалось, могла быть весьма и весьма немногословной. Стоящая перед ней женщина даже не представляла себе, какой немногословной могла быть Одри.

— Выходит, ваша матушка живет здесь, в Бартон-он-де-Уотере.

— Да, именно так.

— Тогда я, скорее всего, с ней знакома.

— Думаю, что знакомы. В таком маленьком городке наверняка все друг друга знают. — Одри не хотелось вести себя невежливо, однако она, не сдержавшись, насмешливо улыбнулась.

— Да, конечно. Кроме того, я знакома и со вкусами своих клиентов и могла бы дать вам неплохой совет. Вы ведь, насколько я понимаю, собираетесь подарить эти духи. Наверное, своей матушке, да?

«Неплохой ход».

— Да, вы угадали. С запахом ландыша — для нее. С запахом гардении — для меня.

Вдаваться в подробности Одри не очень-то хотелось.

— О-о! Гардения — это всегда правильный выбор, но вот я что-то не припомню ни одного из своих клиентов, который использовал бы духи с запахом ландыша…

— Запах ландыша я выбрала в соответствии со своим собственным вкусом.

Улыбнувшись, Одри постаралась всем своим видом показать, что разговор окончен. Однако когда она, расплатившись, направилась к выходу и уже взялась за дверную ручку, продавщица — как бы вдогонку — сказала:

— Вашу матушку очень уважают в Бартон-он-де-Уотере, хотя она и поселилась здесь сравнительно недавно. Она очень энергичная и общительная женщина и активно участвует в местной общественной жизни. Ее любимые духи — с запахом розы. Этот запах считается классическим, однако правильно использовать его умеют лишь немногие женщины. Миссис Сеймур — одна из них. Если вас не затруднит, передайте ей от меня привет.

Продавщица произнесла эти слова с таким милым и доброжелательным выражением лица, которого Одри не видела уже очень-очень давно и которое свидетельствовало о том, что чрезмерно лаконичные и не очень-то дружелюбные ответы Одри ничуть ее не обидели. Девушка, изобразив на лице улыбку, вышла из магазина.

Насколько Одри знала, она никогда не была похожа на мать. Возможно, конечно, с годами в их внешности начали проступать какие-то общие черты, однако они, в общем-то, наверняка были не очень заметными. К тому же Одри так и не сказала продавщице ничего конкретного. Может, эта женщина с ее очаровательным магазином и благоухающим садиком из цветов и трав была царицей фей? Как зовут эту фею? Титания?[3] Да, должно быть, именно так. Шагая к дому матери, Одри решила, что нужно срочно перечитать сказки о феях и других волшебных персонажах, потому что в таком удивительном местечке, как Бартон-он-де-Уотер, можно натолкнуться на кого угодно.


предыдущая глава | Одинокие сердца | cледующая глава