home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

Loading...


21

Виолетта и Одри приехали утром в Обиньи-сюр-Нер — городишко, который в 1423 году Карл VII передал Джону Стюарту, лорду Дарнли, вместе с замком Ла-Веррери, — и теперь прогуливались по симпатичным улочкам, с интересом разглядывая дома с толстыми деревянными балками. Женщины остановились перед домом Франциска I.

— Обрати внимание, как тут все прекрасно сохранилось, Одри. Это просто невероятно.

Одри в ответ лишь молча кивнула. Она разделяла любовь матери к старинным деревянным строениям, потому что они напоминали ей о «Виллоу-Хаусе», хотя тот и воплощал в себе довольно хаотичное смешение самых разных стилей, накапливавшихся по мере появления пристроек к основному зданию… В этом очаровательном городке — Обиньи-сюр-Нер — очень многое напоминало о шотландском роде Стюартов. Виолетта и Одри осмотрели центр города, а затем решили выпить где-нибудь кофе и подумать, куда отправиться дальше. Пока мать и дочь сидели и ждали, когда официант принесет им по чашечке кофе, первая глядела по сторонам, а вторая листала путеводитель.

— Знаешь, мама, а здесь неподалеку есть музей колдовства, — вдруг сказала Одри, многозначительно подмигивая.

— Там наверняка очень-очень интересно, — ответила Виолетта, продолжая с восхищенным видом разглядывать окружающие ее красивые здания.

— Он находится в десяти километрах отсюда — в Конкрессо, а потому давай оставим его на потом, — предложила Одри. — Здесь же мы можем посетить музей франкошотландского союза и церковь Святого Мартина.

— Пошли сначала в церковь, а затем в музей, — предложила Виолетта.

— Как скажешь.


Они приехали в Конкрессо ближе к полудню. В музее колдовства различные восковые фигуры и фигурки воссоздавали историю создания снадобий из лекарственных трав, знахарства и магии и показывали ужасную судьбу тех, кого инквизиция обвиняла в колдовстве. Одри едва не задрожала от страха, когда прочла об орудиях пыток, позволявших вырвать признание у обвиняемого или же — в большинстве случаев — у обвиняемой.

— Если бы меня стали так пытать, я призналась бы в чем угодно. Ты прочла, что они засовывали внутрь женщины? — спросила, скривившись, Одри.

— Да. Специальную грушу, — с равнодушным видом ответила Виолетта. — Были и груши с шипами. Такая груша, когда ее надували до максимального размера, разрывала женщину изнутри. Какое варварство! Даже не верится, что когда-то кто-то сидел и ломал голову над тем, как бы ему сконструировать такую вот штуковину.

— Да, и человечество с тех пор не очень-то изменилось. Взгляни на эту клетку. — Одри показала на подвешенную к потолку клетку, внутри которой находился манекен, а затем подошла поближе, чтобы прочесть поясняющий комментарий. — Смотри, мама, их держали прямо над пылающим костром.

Дочитав комментарий до конца, девушка сокрушенно покачала головой.

— В первом зале было намного интереснее, давай вернемся туда, — предложила Виолетта, — а то тут слишком уж…

— …жутко, — договорила за нее дочь.

Когда они наконец вышли из музея, был уже полдень. Они решили поехать по направлению к замку Баланса и остановиться по дороге там, где можно будет усесться в живописном месте на траве и перекусить.

Такое место они нашли неподалеку от Ла-Веррери, по направлению к Буржу. Одри припарковала автомобиль возле деревьев, а затем вышла из машины вместе с матерью, прихватив корзинку с едой и пледы. Виолетта решила выпустить из машины Лорда. Пес сначала долго потягивался, а затем начал обнюхивать все вокруг. Виолетта и Одри расстелили пледы на траве в тени деревьев и достали из корзинки еду, а еще поставили чуть в сторонке миску с водой и миску с сухим кормом для Лорда. Усевшись на пледах, они первым делом набросились на бутерброды, которые на свежем воздухе, конечно же, казались необычайно вкусными.

— Как тут красиво! — воскликнула Виолетта.

— Да, а еще очень тихо.

Затем они долго молча жевали, пока наконец Одри не нарушила молчание:

— Мама…

— Да? — Виолетта, не переставая жевать, с задумчивым видом разглядывала окружающий пейзаж.

— А как отреагировал дедушка на смерть тети Дженни?

Виолетта, посмотрев на бутерброд, откусила еще кусочек. Прежде чем ответить на вопрос Одри, она немного подумала.

— Он вырвал ее из своей жизни. — Виолетта помолчала, а затем продолжила: — И из «Виллоу-Хауса». Он уничтожил ее вещи, фотографии — в общем, все, что так или иначе могло о ней напомнить. После смерти дочери он уехал на несколько недель — пока в доме все не успокоится. Когда он вернулся, обстановка в «Виллоу-Хаусе» была такой, как будто Дженни там никогда и не жила. Потом твой дедушка ни разу не упоминал о ней.

Мать и дочь на некоторое время замолчали, погрузившись в размышления. На Виолетту нахлынули воспоминания, а на Одри — эмоции, вызванные словами матери. Лорд с шумом лакал воду из миски — весьма далекий от бури, которая разразилась в душе двух его хозяек по совершенно разным причинам. Когда пес вылакал всю воду, он завалился спать, облизнувшись и положив морду на передние лапы.

— Мне никогда даже в голову не приходило, что дедушка может быть таким… таким бесчувственным, таким черствым по отношению к собственной дочери. — Одри пылала от охватившего ее негодования.

— Уверена, что у твоего дедушки тоже были чувства, однако он выражал их в очень своеобразной форме, а то и вовсе держал в себе. Не знаю. Мне он тоже казался черствым.

Одри вопросительно посмотрела на мать.

— Мне было очень трудно привыкнуть к жизни в «Виллоу-Хаусе» — к жизни под неусыпным вниманием твоего дедушки. Любое мое решение нуждалось в его одобрении. Я к такому положению вещей была морально не готова. Иногда — и даже не иногда, а очень часто — мне казалось, что я ненавижу его всей душой. Позднее я начала его понимать — или, по крайней мере, относиться к нему терпимо.

— Вот только к тому времени он уже принял очень много решений, которые оказали влияние на твою жизнь, как, например, решение отправить Сэма учиться в интернат.

— Жизнь — это не прямая линия, Одри. Ничто не происходит исключительно так, как хотелось бы. Как бы человек ни пытался спланировать свою жизнь, всегда найдется кто-нибудь, кто вмешается в самый неподходящий момент и расстроит все его планы. Нам подвластно далеко не все. Мне кажется, что человеку всю его жизнь — с самого детства — приходится бороться с вредными влияниями и неприятными неожиданностями.

— Но почему папа тебя не поддержал?

— Потому, что он разделял взгляды твоего дедушки. — Виолетта на несколько секунд задумалась, а затем продолжила: — Да, мне кажется, что самое худшее для меня заключалось в том, что я не получала от твоего отца никакой поддержки в вопросах, которые считала очень важными, но которым не могла дать должного объяснения, хотя они и казались мне совсем несложными. Я чувствовала себя беспомощной, например, когда пыталась объяснить, почему тебе необходимо учиться в университете.

Эти слова заставили Одри оживиться.

— То есть как это? А кто был против? И когда именно ты стала бояться, что тебе не удастся добиться того, чтобы я поступила в университет?

Виолетта улыбнулась с таким видом, как будто утаивала что-то важное.

— Ты сейчас похожа на кота, который слопал мышь.

Они заговорщически переглянулись, затем Виолетта ответила:

— Я тогда была твердо намерена предоставить тебе возможность самой решать свою дальнейшую судьбу, и раз уж тебе захотелось поступить в университет, то я добилась бы твоего поступления туда, чего бы мне это ни стоило.

— Даже если бы все остальные близкие родственники были против?

— Даже если бы против был сам Папа Римский.

Одри, усмехнувшись, посмотрела на мать.

— Неужели? И как бы ты со всеми ними справилась?

Виолетта, выдержав паузу, ответила:

— Я сказала твоему отцу, что, если он станет противиться твоему поступлению в университет, я уеду к сестре в Кентербери. — Вспоминая о своей смелости и решительности, Виолетта слегка приосанилась. — Слово «развод», конечно же, было в «Виллоу-Хаусе» запрещено, да я и сама не хотела доводить дело до развода. А вот недолгая разлука была, как мне казалось, вполне веским доводом. В «Виллоу-Хаусе» мне было трудно добиться того, чтобы к моему мнению прислушались, и время от времени приходилось прибегать к подобным демаршам.

Одри удивленно подняла брови:

— И что тебе ответил папа?

— Он очень долго молчал, и его лицо при этом оставалось невозмутимым. Он смотрел на меня так, как будто увидел впервые в жизни. Но мне, по крайней мере, удалось добиться, чтобы он меня выслушал и отнесся к моим словам серьезно… Он поставил только одно условие: ты не должна изучать право. Сэмюель никогда не позволил бы тебе работать в адвокатском бюро — даже секретаршей. — Виолетта стряхнула с брюк крошку. — К счастью, ты не выказала желания изучать законы. Твои отец и дедушка позаботились о том, чтобы у тебя не возникло интереса к юриспруденции. Как ты, наверное, помнишь, мужчины в нашем доме никогда не говорили о работе в присутствии хотя бы одной из нас. Они беседовали на эту тему только в своем кругу, закрывшись в библиотеке.

— Черт побери! — взорвалась Одри. — Если бы я об этом знала, то обязательно стала бы изучать право.

Виолетта удивленно посмотрела на дочь.

— У меня такое ощущение, что со мной обращались как с пешкой. Да кто они такие, чтобы…

— Перестань говорить глупости. — Виолетта махнула рукой. — Тебя всегда интересовало именно искусство, и все твои усилия были направлены на эту сферу знаний. И мне кажется, что усилия эти не пропали даром.

— Да уж. Искусство, наверное, казалось им вполне подходящим занятием для женщины, — сердито проворчала Одри.

— Послушай, Одри, ты до сего момента обо всем этом даже не догадывалась. Ты сама выбирала, чем будешь заниматься, и делала то, что хотела. Взгляды отца и дедушки не оказали на твою жизнь абсолютно никакого влияния.

— Но они преградили мне путь к изучению права. Может, юриспруденция наполнила бы мою жизнь тем, чем ее не смогло наполнить искусство.

Виолетта пристально посмотрела на дочь, с трудом сдерживая желание дать ей пощечину.

— Юриспруденция ничем бы не наполнила твою жизнь, Одри. Тебе всегда очень нравилось искусство, и ты настойчиво стремилась достичь в этой области успеха, преодолевая препятствия, которые возникали на твоем пути. Твоя жизнь была вполне гармоничной. — Услышав эти слова, Одри возмущенно вытаращилась на мать. — Да-да, именно так. К тебе с нежностью относились все, кто тебя окружал, ты жила в комфортных условиях, у тебя была возможность самой выбрать то, чем ты будешь заниматься в своей жизни, — ни с кем не споря и не встречая ни малейшего сопротивления. Ты захотела пойти учиться в университет — и пошла туда учиться. Ты захотела жить вместе с Джоном — и стала с ним жить. Ты окончила университет и устроилась на такую работу, которая тебе нравилась. Тебе, конечно, пришлось приложить для этого немалые усилия, но ты должна понимать, что далеко не все усилия — даже немалые — приводят к положительному результату. А теперь, в возрасте тридцати двух лет, ты узнаёшь, что твои решения не совпадали с тем, чего хотели для тебя двое людей, которых ты любила больше всех на свете и кем ты искренне восхищалась. Ну и что? Теперь, когда ни один из них уже не может ничего сделать… — Виолетта говорила все быстрее и быстрее. Нет, Одри, у тебя нет никаких оснований для негодования. Ты сама выбрала свой жизненный путь и сама совершила ошибки, которые совершила. В этом и заключается жизнь, в этом и заключается свобода выбора. Тебе следовало бы собой гордиться.

Одри ошеломленно захлопала ресницами. Гордиться? Ее мать сказала, что ей следовало бы собой гордиться? А чем ей гордиться? Тем, что она бросила работу? Тем, что у нее больше нет спутника жизни? Тем, что еще неизвестно, сумеет ли она обзавестись семьей до того, как ее тело утратит возможность рожать детей? Одри была уверена, что гордиться ей абсолютно нечем.

— Что ты хочешь этим сказать? Чем я, по-твоему, должна гордиться? — спросила она, еле сдерживая гнев.

— Тем, что ты жила так, как сама считала нужным. Тем, что тебе никогда не приходилось наталкиваться на непробиваемую стену…

— Непробиваемую стену можно и взорвать, — перебила мать Одри.

— Ну так давай, взорви свою непробиваемую стену, — вызывающим тоном сказала Виолетта. — Человеку всегда кажется, что взорвать чужие стены намного легче, чем свою собственную.

Одри растерянно посмотрела на мать.

— Ты стоишь на распутье. Давай, найди ответ на возникшие у тебя вопросы.

— Как, например, вопрос о том, почему меня бросил Джон?

— Да, и на этот тоже. А еще — почему ты уволилась с работы, которую, как ты сама говорила, обожала. Почему у тебя вдруг возникла необходимость оставить все это позади.

Одри так сильно разозлилась, что ей захотелось вскочить и убежать. Однако она не могла этого сделать. Ответы на вопросы очень быстро доберутся до ее совести и станут ее мучить. Она знала об этом, хотя и пыталась закрыть на это глаза.

— Моя прошлая жизнь уже не имеет для меня никакого значения. Это была жизнь, которую я налаживала вместе с Джоном, — наконец ответила, обреченно вздохнув, Одри. Она стала нервно выдергивать из земли травинки.

— А Джон? Он-то налаживал ее вместе с тобой?

Одри ничего не ответила. Она попросту не знала, что ответить. Ей нужно было хоть немного отвлечься от мрачных мыслей. Она была даже рада тому, что сейчас ей не приходят на ум подходящие слова. Пока не приходят. И ей не хотелось их подыскивать. В ее сознании возникла пустота, и эта пустота давала Одри своего рода ощущение безопасности и душевного спокойствия… Затем вдруг нужные слова стали выныривать из глубины ее сознания, причем она даже не прилагала никаких усилий к тому, чтобы придать словесную форму своим чувствам и ощущениям.

— Я уже давно так не радовалась жизни, как сейчас. Давно не выезжала на природу и не слушала шелест листвы, пение птиц и журчание рек. Повседневные хлопоты и мои нескончаемые проблемы не оставляли мне времени на то, чтобы всем этим насладиться. — Она посмотрела куда-то далеко-далеко. — Теперь я уже понимаю, что не хочу возвращаться к той жизни, которая была у меня раньше. Моя работа больше не кажется мне привлекательной, хотя она и казалась мне такой еще несколько секунд назад. Я думаю, что уже не смогу предложить новых идей, да и мне от этой работы никакой пользы больше не было. В моей жизни закончился очередной период, а я до сего момента этого не понимала. Не знаю, чем я теперь буду заниматься, но возвращаться в музей я не хочу. Я чувствую, что мне необходимо заняться чем-то другим, хотя еще и не знаю чем.

Эти слова Одри были ответом всего лишь на один из возникших у нее жизненно важных вопросов. Ну хоть что-то. Виолетта решила, что этого пока вполне достаточно, и больше не стала мучить дочь. Одри необходимо найти собственный жизненный путь.

После долгой и напряженной паузы девушка снова заговорила:

— Мне кажется, я жила в мире иллюзий. Я так сильно стремилась наладить взаимоотношения с Джоном и трансформировать их в нечто реальное, что при этом позабыла о себе самой и о том, что мне нравится делать. — Одри отложила бутерброд и принялась теребить вырванные из земли травинки. — Все мои усилия были сосредоточены на нем и на своей мечте создать с ним полноценную семью, потому что время бежало очень стремительно и я уже не могла больше это откладывать. — Она подняла глаза и посмотрела прямо перед собой. — Думаю, образ матери и жены становился для меня привлекательным каждый раз, когда Джон был рядом со мной. Я даже подумывала бросить работу, чтобы как можно лучше исполнять роль матери и жены. — Одри горько усмехнулась и посмотрела на свои ладони. — Однако это был всего лишь фильм, который я снимала для себя. А еще при этом я не хотела замечать, как Джон отдаляется и от меня, и от моих планов на будущее: его облик постепенно стирался из моих грез. — Она несколько секунд помолчала, а затем, взглянув на мать с грустной улыбкой, продолжила: — А вот что я хорошо видела в своих грезах, так это как ты, мама, идешь по саду моего воображаемого дома — где-нибудь в глуши — с моим малышом, поддерживая его — делающего свои первые шаги — за ручку. И этого было вполне достаточно, мне не нужно было ничего другого, чтобы почувствовать себя счастливой и состоявшейся в жизни. Я думала, что до реализации моей мечты остается совсем немного, и мне с каждым днем было все труднее и труднее ходить на работу. Она мне нравилась все меньше и меньше. — Одри выдавила из себя улыбку, пытаясь сдержать подступившие к глазам слезы. — И теперь, когда у меня уже не может быть ни воображаемого дома, ни воображаемого ребенка, у меня нет больше и работы — пусть даже и не любимой. Думаю, в подобной ситуации будет легче начать все с нуля, нежели пытаться продолжать прежнюю жизнь. Я больше не смогу выносить существующее положение вещей. Нужны кардинальные изменения.

Вот это было для Виолетты совершенно неожиданным: всегда такая независимая Одри, оказывается, хотела уехать куда-нибудь в глушь, чтобы заботиться там о своих отпрысках и быть любящей и терпеливой матерью и женой!

— Материнство — это всего лишь один из периодов в жизни женщины, Одри, — сказала Виолетта. — Любой матери хотелось бы проводить все свое время с ребенком, смотреть, как он растет, радоваться каждой его улыбке. В течение этого периода женщине некогда думать о себе, но ей на это наплевать. Однако он рано или поздно заканчивается, и у женщины возникает ощущение пустоты, когда ее малыши уже перестают быть малышами и всячески борются за свою самостоятельность. — Виолетта сделала паузу, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели ее слова на Одри. — Это нехорошо, когда человек теряет индивидуальность. Нужно обязательно находить в жизни местечко и для собственного «я». Как ты думаешь, ты не будешь скучать по своей работе?

Одри несколько секунд помолчала.

— Не знаю, — наконец сказала она, и по ее щекам потекли слезы. — Я над этим еще не задумывалась. Материнство было для меня гораздо важнее. Не знаю… Мне хотелось бы, чтобы этот вопрос еще имел для меня значение.

— Ты говоришь так, как будто твоя жизнь уже закончилась.

— У меня такое ощущение, что она и в самом деле закончилась.

— Когда доживешь до моих лет, у тебя появится возможность понять, что жизнь длится очень-очень долго — хотя годы иногда и мелькают один за другим, — и что, в общем-то, в ней есть время для чего угодно. — Виолетта положила ладонь на руку Одри. — Никогда не отказывайся от задуманного только потому, что тебе кажется, будто уже слишком поздно. Это неправильно. Чтобы попытаться что-то сделать, никогда не бывает слишком поздно.

Одри улыбнулась. Ей в глубине души очень хотелось верить матери. Она нуждалась в этом. Помолчав и вытерев слезы, девушка спросила:

— А какие доводы были у моего дедушки против того, чтобы я пошла учиться в университет?

— Ну, таких доводов у твоего дедушки могло быть сколько угодно, но ни один из них не был бы достаточно убедительным.

Виолетте вдруг припомнился ее разговор с Теобальдом в библиотеке, — разговор, во время которого ей захотелось задушить свекра. Она, однако, проявила просто чудеса выдержки и самообладания, чем потом очень гордилась. Невозмутимость — вот что помогло ей одержать победу. Если бы она вышла из себя, если бы она разнервничалась, то никто потом не стал бы воспринимать ее всерьез. Ее считали бы женщиной, устраивающей истерики по малейшему поводу. Если Виолетта чему-то и научилась в «Виллоу-Хаусе», так это выживать. Она очень быстро осознала, что не может рисковать своим счастьем, вступая в конфронтацию по тому или иному поводу, что ей придется жить, подавляя негодование и гнев из-за нанесенных ей обид. Она научилась сосуществовать с другими людьми и проявлять по отношению к ним терпимость, а еще добиваться своего при помощи хитрости и без лишнего шума. И это у нее получалось довольно неплохо.

Виолетта вспомнила тот разговор, и теперь он вызвал у нее скорее смех, чем негодование. Ее тогда разозлили не столько слова Теобальда, сколько тот факт, что он считал, будто Одри — только лишь потому, что она девушка, а не юноша, — не должна иметь право выбора.


Поводом для этого разговора послужила возникшая у Виолетты идея, в которой, в общем-то, не было ничего глупого или нелепого. Это было последнее лето перед поступлением Одри в университет, и Виолетта подумала, что раз уж ее дочь проявляет такой интерес к искусству, ей следует провести лето за границей, а именно в Италии: там она одновременно и отдохнет, и познакомится с чужой страной, и воочию увидит произведения искусства, к которому испытывает такое сильное влечение. Если изучение искусства и в самом деле является для Одри призванием, то там она это почувствует.

Теобальд, конечно же, решительно выступил против. Виолетта поговорила об этом с Сэмюелем, и тот тоже воспротивился, причем даже более эмоционально. Он был уверен, что Виолетта не сможет настоять на своем. Сэмюель попросту не воспринимал ее всерьез, и она позволила ему и дальше оставаться при своем мнении.

Как-то прохладным вечером в конце весны, когда Виолетта, уединившись в библиотеке, вышивала, туда вдруг вошел Теобальд. Не произнеся ни слова, он уселся — скрестив ноги, с характерным для него высокомерным видом — прямо напротив невестки, вознамерившись, видимо, сказать ей то, что считал необходимым, и не желая выслушивать никаких возражений. Виолетте была уже знакома его манера поведения, а потому она отреагировала на его появление абсолютно спокойно. Женщина лишь слегка улыбнулась — так, чтобы ее улыбка не казалась натянутой, — и с притворным интересом выслушала Теобальда, ни разу его при этом не перебив.

— Тебе прекрасно известно, Виолетта, что я никогда не одобрял и не одобряю того, как ты воспитывала мою внучку.

«Его внучку». Теобальд, похоже, забыл, что Одри прежде всего ее дочь, а уже потом его внучка. Виолетта, однако, не стала обращать на эту фразу внимания.

— Ты всегда ей слишком много позволяла и воспитывала ее, на мой взгляд, слишком уж либерально. Вместо того чтобы готовить ее к замужеству и материнству, ты забивала Одри голову нелепыми идеями о женской независимости. Чушь! — Теобальд сделал пренебрежительный жест рукой. — Тебе предстоит еще не раз пожалеть об этом — поверь мне, Виолетта. Одри всегда была чудесной девочкой, и она не раз давала мне повод ею гордиться. Чувствуется, что в ней течет кровь Сеймуров.

Виолетте захотелось крикнуть, что в Одри течет еще и кровь Гамильтонов и что она, Виолетта, не поднимает из-за этого шумихи.

— Однако ты пытаешься добиться того, чтобы она стала первой в нашей семье женщиной, которая получит университетское образование. Что за ерунда! Скажи мне, Виолетта, зачем женщине учиться в университете? Это будет пустой тратой времени и денег! Если Одри хочет изучать искусство, то у нас есть книги, которые для этого могут понадобиться, и можно приобрести их еще сколько угодно. Я не против того, чтобы у женщины имелись какие-то свои интеллектуальные интересы, — совсем не против, — однако женщина всегда должна быть центром семьи, ее опорой, а потому ей не следует заниматься зарабатыванием денег. Это — обязанность мужчины. Мне кажется, тебе не на что жаловаться, Виолетта.

Виолетта слушала Теобальда с напряженной улыбкой, не столько вникая в смысл произносимых им слов, сколько всячески пытаясь подавить назревающую в ее душе бурю.

— Женщинам следует быть скромными, молчаливыми и внимательными. Они должны говорить только тогда, когда им надлежит это делать, и молчать, когда их мнением никто не интересуется. Они обязаны быть превосходными хозяйками, образцом элегантности, и должны, являясь предметом гордости для своих мужей, всегда находиться в их тени, на втором плане. Давать женщинам слишком много свободы — это неправильно. Они попросту не умеют ею пользоваться… В общем, не может быть даже речи о том, чтобы Одри поехала в Италию. Я считаю, что такая поездка ей ничего не даст, не принесет никакой пользы. Музеи есть и в Лондоне. Я не против того, чтобы вы посещали их тогда, когда вам вздумается. А вот о поездке в Италию даже не мечтайте.

Не дожидаясь ответа, Теобальд поднялся, поправил пиджак, слегка наклонил, смотря на Виолетту, голову, и вышел, оставив невестку, изнемогающую от ярости и возмущения, с все той же фальшивой улыбкой на лице.

Ну что ж, ладно, Одри в Италию не поедет. А вот проигрывать в битве за университет Виолетта отнюдь не собиралась. Она сделала над собой сверхчеловеческое усилие, чтобы заставить себя выслушать свекра и ни разу его при этом не перебить. Слава богу, что она сидела далеко от камина и не могла дотянуться до кочерги, иначе… Слушая Теобальда, Виолетта вдавливала в палец иголку, которой вышивала, каждый раз, когда ей становилось трудно сдерживать негодование, и теперь палец был весь исколот и болел… У нее все же имелся козырь, и она не собиралась проигрывать эту партию. Виолетта больше не поднимала дома вопрос об университете, а просто помогла Одри туда поступить — втайне от Сэмюеля и Теобальда. Для этого они с дочерью стали ездить в конце почти каждой недели в Лондон — якобы за покупками, но на самом деле в магазины они почти не заглядывали. А еще они отправились на несколько недель в Кентербери к Шарлотте. Виолетта рассказала сестре о своих переживаниях и горестях, и они уже вдвоем помогали Одри стать студенткой. В конце своего пребывания у Шарлотты Виолетта поняла, какое оружие ей нужно использовать, чтобы добиться согласия своего мужа на поступление Одри в университет.


Услышав от Виолетты о том, что Одри станет студенткой, Сэмюель побледнел — и это, пожалуй, было единственным внешним проявлением беспокойства, которое он себе позволил. Выражение же его лица ничуть не изменилось.

— Что ты сказала, Виолетта? — спросил он, садясь в стоявшее в их спальне кресло.

Виолетта поняла, что вот теперь-то ее муж будет слушать ее очень внимательно. Стоя прямо перед ним с руками, скрещенными на груди, она абсолютно спокойным тоном повторила:

— Я сказала, что Одри поступила в Лондонский университет и что если с твоей стороны или со стороны твоего отца будет предпринята попытка не позволить ей там учиться, я уеду вместе с дочерью из «Виллоу-Хауса» и дам ей возможность заниматься тем, чем она только захочет.

Больше Виолетта ничего говорить не собиралась. Сэмюель растерялся: он не знал, как ему реагировать на заявление супруги. Он еще никогда не чувствовал в ней такой решительности. Возможно, это был как раз тот случай, когда человек, которому очень долго приходилось безропотно подчиняться чужой воле, в один прекрасный момент вдруг осознает, что у него вполне хватит смелости и мужества для того, чтобы дать отпор хоть целому миру — чего бы это ему ни стоило. Что-то в решительности и невозмутимости Виолетты говорило Сэмюелю о том, что она не шутит и вполне способна исполнить свою угрозу. Виолетта была готова к самым решительным шагам.

— По правде говоря, Ви, я сомневаюсь, что есть необходимость…

— Есть, Сэмюель, есть. У тебя нет права отказывать Одри самой выбирать свою судьбу, и я не позволю тебе этого сделать. На этот раз — не позволю.

На этот раз — не позволю. Было очевидно, что Виолетта терпела очень долго, что мужчины в «Виллоу-Хаусе» слишком сильно согнули ветку, и она, вместо того чтобы сломаться, выпрямилась со всей силой, которую ей придало накопившееся в ней напряжение, и стала хлестать Сэмюеля по лицу — снова и снова, снова и снова, — и хлестала до тех пор, пока совсем не перестала двигаться… Виолетта дала мужу понять, что на этот раз он и его отец с ней не справятся.

— Если я узнаю, что ты что-то пытаешься предпринять, я — клянусь тебе всем самым святым, что у меня есть — уйду из этого дома. И я отдаю себе отчет в том, что я сейчас говорю.

Произнеся эти слова, Виолетта решительным шагом вышла из спальни.

Большую часть того лета она провела в «Роуз-Гарден» — словно предупреждая о том, что готова в любой момент порвать с нынешней жизнью и что у нее есть куда уехать и чем заняться. Виолетта хотела продемонстрировать мужу, что на свете есть местечко, где ей дышится намного легче, где она чувствует себя свободной и где ей не нужно подчиняться ничьим требованиям, и что ей уже надоело молча соглашаться со всем, что ей говорят. Ее поступок был способом показать Сэмюелю, что у нее есть альтернатива и она намерена в случае необходимости ею воспользоваться. Прежде чем Виолетта уехала в Кентербери, Сэмюель проинформировал ее о своих условиях. Она подумала, что это своего рода признание того, что она победила, и одновременно попытка показать, что последнее слово все еще остается за ним — как будто она не обладала достаточной свободой для того, чтобы самой принимать решения в отношении себя и своей дочери. Виолетте было наплевать на поставленные Сэмюелем условия: Одри все равно уже оформила документы для поступления в университет, и когда настанет соответствующий момент, она выберет для себя специализацию, которая больше всего ей понравится и которой, судя по ее интересам и наклонностям, станет искусство.

Поэтому Одри без каких-либо проблем начала свою учебу в университете — после того, как провела свое последнее («доуниверситетское») лето у тети Шарлотты, наслаждаясь ее энергичностью и остротами, солнцем, морским воздухом и пикниками на лоне природы — вдалеке от повседневных забот. Одри работала с тетей в саду, помогала ей печатать на машинке статьи, читала рукопись новой книги, над которой Шарлотта тогда работала. Самое же важное заключалось в том, что Одри научилась ценить женскую независимость, научилась восхищаться жизнью, посвященной превращению профессии в страсть и хобби. Одри открыла для себя, что ей тоже этого хочется — заниматься в своей жизни только тем, что является для нее страстью и хобби.


— Мне кажется, что на обратном пути нам следует навестить тетю Шарлотту. Я ее уже давно не видела, — сказала Одри, пытаясь не показывать того, что ей стало немного совестно. — Я хорошо помню, как провела у нее то лето и какой удивительной мне показалась и она сама, и своеобразная жизнь, которой она живет. Тетя Шарлотта все еще пишет статьи для журналов?

— Думаю, что да. Кроме того, уже вышло несколько ее книг о разведении роз и… и о чем-то еще в этом роде.

— Вот уж не думала, что разведение роз — это целая наука. Мне казалось, что все очень даже просто.

— С первого взгляда вроде бы просто, однако те, кто этим занимается, обычно пытаются улучшить какие-то сорта или даже вывести новые путем скрещивания. Ты ведь видела, например, синюю розу?

— Видела, но не такая уж эта роза и синяя.

— Может, и не синяя, и все же есть люди, которые пытаются сделать ее именно синей с помощью различных прививок и комбинирования полученных результатов. Ну да ладно, я во всем этом не очень-то хорошо разбираюсь, хотя и прочла книги твоей тети, в которых подробно рассказывается о том, когда следует подстригать розовые кусты, когда — их пересаживать, когда и как делать им прививки, и все такое прочее. Она умеет обращаться с растениями.

— Ты тоже умеешь. У тебя замечательный сад.

— Да, неплохой, но то, что делает Шарлотта, — это нечто особенное. Ты, возможно, не помнишь или просто не обращала внимания на то, что она, работая в саду, разговаривает с растениями на языке, понятном только ей и им. Со стороны кажется, что и они ей что-то отвечают, а еще что они начинают сиять, когда она к ним подходит.

— Ну да, разговаривает с ними, как разговаривают друг с другом на не понятном людям языке дельфины?

Одри, не удержавшись, рассмеялась над явным преувеличением матери.

— Это правда! — не унималась Виолетта. — Если мы заедем в «Роуз-Гарден», тебе представится возможность самой в этом убедиться.

— Хорошо, согласна, — кивнула Одри. — Я внимательно присмотрюсь к тете и ее цветам. А теперь, мне кажется, нам пора отправляться в замок Валансэ — если, конечно, мы еще хотим на него взглянуть.

— А с ним связано какое-нибудь интригующее событие? Громкое убийство?

— Э-э… — Одри потянулась к сумке и достала путеводитель. — Нет, ничего особенного. Шарль-Морис де Талейран-Перигор купил этот замок и в нем же и умер. В путеводителе говорится, что в садах полно диковинных зверей и птиц и что там есть еще музей автомобилей — со старинными экспонатами и записями различных автомобильных историй.

— Звучит очень заманчиво.

— Ну, тогда поехали.


предыдущая глава | Одинокие сердца | cледующая глава







Loading...