home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

Loading...


14

Одри и Виолетта стояли, опершись на перила, на парадной лестнице, построенной в эпоху Франциска I, и молча любовались замком Блуа. В его стенах когда-то плелись интриги. В результате одной из них по приказу Генриха III был убит герцог де Гиз, возглавлявший Католическую лигу. Одри и Виолетта уже осмотрели помещения замка и теперь, отдыхая, разглядывали его снаружи. Солнце в это время дня — почти полдень — светило вовсю, и каждый ощущал, что ему жарко и что время от времени дует — отнюдь не прохладный — ветерок.

— Я помню, как тетя Дженни возила меня в Лондон, — сказала Одри, глядя в сторону капеллы Святого Кале. — Мы все утро ходили по магазинам, а затем она вела меня в какой-нибудь шикарный ресторан, где официанты всегда одеты безупречно и обслуживают тебя так, как будто в этом заключается смысл всей их жизни. После обеда мы шли в музей или в какое-нибудь другое интересное место. Помню, как мы ходили в музей Виктории и Альберта и смотрели там на одежды прошлых веков. Меня очаровали платья восемнадцатого века — с множеством бантов, кружев и оборок.

— Ты всегда была любимицей тети, — ответила, улыбнувшись, Виолетта. — Она тебя обожала. Я уверена, что, когда ты окончила университет и устроилась на работу в галерею Тейт, она радовалась бы за тебя больше всех. Дженни ведь и сама хотела учиться в университете, но ей не позволили.

— Кто не позволил? — удивленно спросила Одри.

— Твой дедушка.

— Дедушка Теобальд?

Одри не поверила своим ушам.

— Да. Знаешь, мне было как-то грустно и неловко из-за того, что он относится к тебе как к любимой игрушке, а вот собственную дочь ценит не очень-то высоко.

— Дедушка не любил тетю Дженни?

— Я всего лишь сказала, что он не очень высоко ее ценил. Это не одно и то же.

— Я об этом ничего не знала, — печально сказала Одри, почему-то чувствуя себя виноватой.

— А ты и не могла этого знать. Когда твоя тетя умерла, ты была двенадцатилетним ребенком. Ты делала то, что тебе и надлежало делать, — играла во взрослую женщину, напяливая на себя одежду тети и матери.

— Да, — кивнула, улыбнувшись, Одри. — Я помню, что мне очень нравились туфли на высоких каблуках, шляпы, перчатки и дамские сумочки. Они казались мне просто верхом изысканности.

— Ну, ты всегда была немного не от мира сего, — сказала с меланхолической улыбкой Виолетта. — Мне помнится, что ты вырезала из журналов фотографии Одри Хепберн, Жаклин Кеннеди и Грейс Келли, одетых Олегом Кассини или Эдит Хэд. У тебя до сих пор глаза вылазят из орбит, когда ты смотришь фильмы с их участием, и не думай, что я об этом не знаю.

Одри, слегка устыдившись, потупила взгляд. Окружающие иногда замечают за нами гораздо больше, чем замечаем за собой мы сами. Впрочем, со стороны, как известно, виднее…

— Ты сказала, что дедушка не позволил моей тете поступить в университет. Я не знала, что ей хотелось там учиться.

— Дженни всегда была для всех секретом, — коротко ответила Виолетта.

— Ты, наверное, хотела сказать «загадкой», — поправила ее Одри.

— Нет. Я хотела сказать то, что сказала.

Одри молчала, надеясь, что мать все объяснит.

— Твоя тетя всегда вела двойную жизнь — жизнь, в которой она выглядела счастливой, и настоящую жизнь.

— Ты хочешь сказать, что тетя Дженни на самом деле была несчастна? — спросила — одновременно и с удивлением, и с возмущением — Одри. — Но она же всегда улыбалась! Она всегда находила для каждого ласковое слово, всегда была полна жизненных сил и радости…

— А еще неизбывной грусти, — перебила дочь Виолетта. — Дженни стремилась завоевать уважение отца — человека, которого она обожала и даже боготворила, но ей это не удавалось… Она очень сильно переживала по этому поводу, однако старалась не подавать виду и быть такой, какой ей и полагалось быть, — веселой и очаровательной девушкой. Не более того.

Одри не знала, что и сказать. Она всегда восхищалась тетей, хотя и помнила о ней не так уж много. Она даже не знала о желании тети пойти учиться в университет. Одри считала, что учеба в университете стала возможной лишь для девушек последующих поколений. Девушки поколения ее матери не учились в университете и нигде не работали, а если даже и работали, то секретаршами или медсестрами, да и то совсем недолго — пока не выйдут замуж и не нарожают детей. Среди девушек поколения Виолетты лишь очень немногим довелось учиться в университете. В те времена девушки и женщины работали только в случае крайней необходимости, и смотрели на них за это косо. Главным в жизни женщины считался семейный очаг и дети — вот и все, что ей было нужно, чтобы считать, что ее жизнь удалась. По крайней мере, именно в таком духе девочек воспитывали с самого раннего детства. Одри, однако, никогда не верила в то, что подобный образ жизни может быть привлекательным для большинства женщин, тем более для таких, какой была ее тетя Дженни — королева красоты, всегда находившаяся в центре внимания на любом увеселительном мероприятии. Женщина, занимающаяся лишь семейным очагом и детьми, — такой образ никак не вязался с тем образом, который остался в памяти Одри.

А Виолетта продолжала рассказывать:

— Твой дедушка уделял все свое внимание твоему отцу — своему первенцу, и возлагал на него большие надежды. Сэмюель разделял взгляды отца на передаваемую по наследству от отца к сыну землю, фамильный дом, семейную гордость и традиции — в общем, на все эти мужские заморочки.

— Да, я знаю, что ты имеешь в виду.

— А вот Дженни была для него всего лишь пышноволосой вертихвосткой, которую — от греха подальше — нужно было как можно быстрее выдать замуж. Единственная надежда, которую возлагал на нее отец, — это чтобы она вышла замуж до того, как успеет опозорить своих родителей. Дженни же испытывала к отцу такое огромное уважение, что ревностно исполняла все, что он от нее требовал. Она по своей природе была веселой, любила развлечения, умела кружить головы парням и кокетничала с ними, но исключительно в рамках приличия. Я уверена, что сердца, которые разбила твоя тетя, она разбила, сама того не желая. Она была такой красивой! — Взгляд Виолетты стал мечтательным, как будто ей припомнился счастливый период ее жизни. — Дженни была похожа на киноактрису, но только на киноактрису моего времени, а не на нынешних кинодив, которые зачастую выглядят прямо-таки убого…

Сделав небольшую паузу, Виолетта продолжала:

— Лишь немногие знали о том, как она любила читать и как ей хотелось поступить в университет, чтобы заняться изучением английской литературы… Дженни глотала книгу за книгой с такой ненасытностью, как будто они были для нее источником жизненной силы. Иногда она часами сидела в библиотеке, читая и перечитывая все, что попадало ей в руки. У Дженни была тетрадь, в которую она заносила понравившиеся ей стихи и изречения. Подобное поведение никак не вязалось с образом веселой и взбалмошной девушки. Твой дедушка относился к ней довольно пренебрежительно, а еще он был всецело занят Сэмюелем и, видимо, поэтому не оставлял Дженни ни единого шанса добиться его внимания и уважения. Дженни была хотя и очень красивой и веселой, но отнюдь не легкомысленной. У нее был богатый внутренний мир, и она нуждалась в том, чтобы продемонстрировать его окружающим, но ей так никогда и не представилась возможность сделать это.

Одри с удивлением слушала рассказ матери. Ей не верилось, что ее дедушка, которого она обожала в детстве и который всегда ее баловал, мог так плохо относиться к собственной дочери. Кроме того, ей — эмансипированной женщине — не верилось, что какой-либо женщине могут отказать в возможности получать образование, самой строить свое будущее, самой формировать свою личность и беспрепятственно развивать в себе те или иные навыки и умения.

— Дженни вела дневник и делала множество различных записей, которые потом почти всегда сжигала, — продолжала рассказывать Виолетта. — У Арчи, возможно, сохранились некоторые из ее записей, хотя я в этом и не уверена. Я никогда их не читала. Это был секрет Дженни. Она, правда, знала, что мне об этом известно, но мы с ней никогда друг другу ничего по этому поводу не говорили. Ни она, ни я. Помню, как она часами сидела в библиотеке и взапой читала все, что там имелось, — от классиков до современных авторов, в том числе и зарубежных… Когда Дженни прочла в школьной библиотеке абсолютно все, что там было, она записалась в муниципальную библиотеку и во время каникул постоянно что-то читала, читала, читала… На людях она была такой, какой все ее считали, — сногсшибательно красивой и источающей обаяние везде, где бы она ни появилась. И лишь только находясь в одиночестве, когда ее никто не видел, она была собой. В конце концов Дженни стала такой, какой ее привыкли видеть другие. Мне кажется, что она слишком сильно обожала отца и слишком мало любила себя. Это ее и убило.

Последняя фраза матери ошеломила Одри.

— Что ты хочешь этим сказать? Тетя Дженни умерла от болезни!

Виолетта вздохнула, а затем продолжила таким голосом, как будто произносимые ею слова ложились на ее душу тяжким грузом.

— Да, она и в самом деле была тяжело больна. Однако умерла она раньше, чем болезнь успела ее прикончить. Дженни решила, что сама прикончит вместе с собой свою болезнь.

Виолетта немного помолчала, а затем, напрягаясь, попыталась облечь свои воспоминания в слова:

— В тот майский день Арчи и Сэмюель просидели в кабинете допоздна: готовились к судебному заседанию, победа на котором принесла бы им славу и престиж — хотя последнего им и так уже было не занимать. Ну, ты же знаешь, каким был твой отец.

Одри в ответ ограничилась кривой ухмылкой: она уже лихорадочно пыталась предугадать, что же произошло потом.

— Так вот, в тот день Дженни приготовила одну из своих любимых ароматических ванн, включила музыку, открыла бутылку хереса, выпила ее до дна и… и, сидя в ванне, вскрыла себе вены. Арчи обнаружил ее несколько часов спустя — всю в крови. Это стало страшным ударом для всех нас. Ты тогда была еще слишком маленькой, чтобы что-то понять, и тебе сказали, что тетя Дженни умерла от болезни. Потом ты не хотела об этом разговаривать. Мы все были шокированы. Со смертью Дженни из «Виллоу-Хауса» исчез свет, и он не возвращался туда больше никогда.

Наступило молчание. Одри пыталась осмыслить то, что она только что услышала от матери, а Виолетта — отогнать от себя призраков, явившихся к ней из прошлого. Они с некоторых пор преследовали ее довольно часто. Полностью избавиться от них, конечно, было невозможно, и Виолетта это знала.

Наконец Одри первой нарушила молчание:

— Я понимаю, почему ты не хотела рассказывать мне об этом тогда, но… но ведь прошло уже так много времени и… и я уже давным-давно достаточно взрослая для того, чтобы все правильно понять, а ты мне…

— Я тебе уже говорила, что потом ты не хотела об этом разговаривать… Слово «самоубийство» в «Виллоу-Хаусе» никогда не произносилось. Арчи в тот вечер тихонько позвал Сэмюеля и сказал ему, что Дженни лежит мертвая в ванне. Сэмюель поднялся с постели и пошел с ним в комнату Арчи и Дженни. Чуть позже проснулась я. Увидев, что твоего отца нет рядом, пошла посмотреть, куда же это он подевался. Я заметила, что из-за чуть-чуть приоткрытой двери комнаты твоих дяди и тети падает свет, и заглянула туда. Я успела разглядеть лишь волосы Дженни, свисавшие с края ванны. Как только Сэмюель заметил меня, он тут же аккуратно вытеснил меня из комнаты в коридор и захлопнул дверь. Твой отец взял все хлопоты на себя. Он позаботился и о том, чтобы о случившемся не узнал никто из посторонних, и чтобы не поползли слухи. Когда твою тетушку унесли, пробку из ванны вытащила я… Я никогда не смогу этого забыть. Такая незаурядная женщина — и умерла подобным образом… — Виолетте пришлось на некоторое время замолчать: ей на глаза навернулись слезы, а к горлу подступил ком. — Твоя тетя была загадкой для всех, в том числе и для меня, хотя я, как мне кажется, изучила ее довольно хорошо. Мне неизвестно, насколько хорошо ее изучил Арчи, и вряд ли мы об этом когда-нибудь узнаем. Возможно, у него сохранились какие-то отдельные ее записи или часть дневника. Мы все воспринимали Дженни такой, какой она казалась со стороны, а вот какой она была на самом деле — этого мы так и не поняли.

— Но тебе-то было известно, что она совсем не такая, какой кажется, что у нее имелось много других качеств… что она что-то писала, что у нее были разносторонние интересы…

Одри не знала, как утешить мать.

— Да, но я тогда была еще слишком молодой и неопытной. Мне не хотелось совать нос в дела Дженни, а она, хоть и знала, что я ее… что мне кое-что известно о тех чертах ее личности, которых никто не замечал, никогда не говорила со мной об этом и не стремилась выяснить, что же именно мне о ней известно. Я решила оставить все как есть. Мне кажется, что для Дженни такие моменты были возможностью побыть наедине с собой и она не хотела ими ни с кем делиться. Это были ее моменты, только ее. Этот мирок она создала для себя, чтобы не сойти с ума. Это была ее форма обретения самой себя. У меня не было никакого права нарушать ее уединение, вторгаться в священный храм, совать нос в чужую тайну. Ей самой следовало раскрыть свое настоящее «я» перед другими людьми, но она почему-то не захотела этого сделать. Возможно, Дженни боялась, что у нее отнимут то единственное, что она считала по-настоящему своим… Не знаю. А может, больше всего на свете она страшилась насмешек отца. Думаю, она очень сильно боялась его разочаровать.

Одри слушала мать и терялась в догадках, как же ей сейчас следует поступить — то ли просто молча слушать, то ли расспрашивать Виолетту о том, что ей довелось пережить. Одри чувствовала, что их с матерью сейчас связывают дружеские отношения, объединившие не только двух женщин, но и вообще двух людей, у каждого из которых есть какая-то своя, никому не понятная жизнь, есть свои слабости и сомнения, рассказывать о которых не очень-то хочется. А еще Одри осознавала, что от тех чувств, которые она сейчас испытывала, не может быть никакой пользы, потому что ничего изменить уже нельзя, однако она вся кипела от негодования из-за того, что в свое время не было сказано то, что следовало бы сказать, и не было сделано то, что следовало бы сделать. Она как будто посмотрела пьесу, герои которой казались поначалу положительными и порядочными, пока вдруг о них не стало известно кое-что такое, что они о себе тщательно скрывали. Эта пьеса была уже написана и сыграна, и изменить ее сюжет не представлялось возможным.

— Прошло так много времени, а я все еще… — Виолетта с трудом подыскивала слова. — А я никак не могу избавиться от ощущения, что все мы в той или иной степени виноваты в смерти Дженни. Ей никто не оказывал моральной поддержки. Думаю, нам всем нужен был луч солнца, который всегда появлялся, как только она входила в комнату. Я никак не могу найти объяснения, почему я никогда не заговаривала с Дженни о том, чего она хочет и к чему она в жизни стремится, и почему я не поддерживала ее в стремлении завоевать уважение отца. Иногда мне кажется, что я не делала этого исключительно из эгоизма, потому что боялась ее потерять. Мне казалось, что все и так сложилось как нельзя лучше: я вышла замуж за Сэмюеля, а она — за Арчи. А еще мне казалось, что если бы она пошла учиться в университет, то это только бы все испортило… Не знаю…

Виолетта опустила голову и, не сдержавшись, всхлипнула. Откровения, которые она удерживала в глубине души в течение многих-многих лет, теперь впервые вырвались наружу — здесь, на парадной лестнице французского замка, во время туристической поездки, в которую она отправилась вместе с дочерью. Какой странной бывает иногда жизнь!

— Тебе не нужно ни в чем себя винить, мама, — сказала Одри очень тихим голосом. — Думаю, проблема заключалась именно в том, о чем ты упоминала, — в опасении разочаровать дедушку. Тетя Дженни, видимо, не хотела, чтобы ты узнала о ее опасениях.

Одри очень хотелось спросить у матери, почему та думает, будто тетя Дженни знала, что ее подруге кое-что известно о тех чертах ее личности, которых никто не замечал, и сказать, что, возможно, Виолетте нужно было попытаться сблизиться с Дженни и выказать интерес к ее секрету. Одри все никак не могла поверить в то, что тетя Дженни была способна проявить слабость — та тетя Дженни, которую она знала. Тетя казалась такой уверенной в себе… Одри всегда считала, что с такой сногсшибательной внешностью, как у тети Дженни, быть уверенной в себе совсем не трудно. Однако, как только что выяснилось, ее представления об этом оказались неверными. Тетя Дженни в действительности не была такой женщиной, какой она казалась Одри, да и остальные близкие родственники — отец, дедушка, даже мать — были совсем другими… Мать, отец и тетя предпочитали молчаливо соглашаться практически со всеми решениями, которые принимал дедушка. Разве они не отдавали себе отчета в том, что это, мягко говоря, не совсем справедливо? И разве ни мать, ни отец, ни дедушка не смогли понять, что Дженни требуется больше любви, сочувствия, заботы и внимания, чем кому-либо другому?

— А почему дедушка к ней так относился? — с непонимающим видом спросила Одри.

— Я и сама не знаю. Твой отец на эту тему говорил с крайней неохотой, а все остальные вообще предпочитали отмалчиваться… Видишь ли, тетя Дженни была так похожа на свою мать, которую твой дедушка очень сильно любил. Ты же сама видела, что между портретами твоей бабушки и тети Дженни имеется огромное сходство. Твоя бабушка умерла, когда рожала Дженни, и, возможно, дедушка считал, что Дженни косвенно виновна в смерти женщины, которую он так сильно любил. Впрочем, это всего лишь мои предположения. Твой отец никогда ничего такого мне не говорил.

Одри трудно было представить себе, что дедушка Теобальд был настолько влюблен в свою жену, что не смог простить дочери то, что, рожая ее, его жена умерла.

— Не понимаю. Если между ними имелось такое большое сходство, то почему же он не стал обожать свою дочь, вместо того чтобы в чем-то ее винить?.. Тетя Дженни ведь, наверное, с самого раннего детства была очень красивой и милой. Как можно относиться подобным образом к своему ребенку?

Виолетта печально посмотрела на Одри. На этот вопрос у нее не было ответа. Разве можно заглянуть в мозг человека и попытаться найти там логическое объяснение его не совсем понятным действиям? Виолетте это тоже не нравилось, однако в жизни много такого, чего изменить нельзя.

— Мне кажется, твой дедушка имел такое воспитание, которое сейчас вызывает у тебя недоумение, однако в те времена оно было самым что ни на есть обычным. И не думай, что мужчины из поколения твоего дедушки обожали возиться с маленькими девочками… Не знаю…

— Неважно, — сказала Одри. — Я этого не понимаю и никогда не смогу понять. Это все равно что пытаться объяснить необъяснимое. — Решив вдруг сменить тему разговора, она предложила: — Мне кажется, нам нужно найти местечко, где можно было бы сытно поесть. Одних бутербродов мне явно мало. Кроме того, мы ведь сейчас находимся не где-нибудь, а во Франции.

— Да, ты права. Мне тоже начинают надоедать бутерброды и хочется съесть что-нибудь посытнее. Подыщем что-нибудь по дороге. Пошли.

Они стали спускаться по лестнице. Прозвучавшие слова, казалось, повисли в горячем полуденном воздухе. С горькой правдой иногда очень трудно примириться, и Одри это знала. Временами попросту не существует никаких вразумительных объяснений, которые помогли бы понять, почему что-то происходит именно так, а не иначе. Одри осознала это на примере своих отношений с Джоном, а теперь еще и столкнулась с этим, разговаривая о своих ближайших родственниках. В жизни иногда наступает момент, когда не остается ничего другого, кроме как примириться со случившимся, и как раз сейчас единственное, что Одри могла сделать, — это примириться с тем, о чем она только что узнала.


предыдущая глава | Одинокие сердца | cледующая глава







Loading...