home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement







* * *

Летом разразился скандал, вновь грозивший оставить «Слуг графа Пембрука» без заработка. В июле они представили в театре «Лебедь» пьесу «Собачий остров», сатирически нацеленную на очень высоких чиновников и вызвавшую тем самым недовольство властей. Пьесу сочли «непристойной», усмотрев в ней «мятежное и клеветническое содержание». Нескольких актеров и одного драматурга, а им был известный критик Шакспира Бен Джонсон, арестовали и посадили в тюрьму на три месяца. Тайный совет потребовал, чтобы «никакие пьесы не ставились в Лондоне… в это лето», и более того, «те театры, что построены единственно с этой целью, были бы снесены». Антрепренер Хенслоу сумел доказать властям, что его театр «Роза» используется также и для других развлечений публики. После разбирательств с другими заведениями судьи обязали владельцев несчастной «Куртины» «снести до основания подмостки, галереи и комнаты».

В конце месяца труппа собралась на рабочий совет. Виола тоже была на собрании. Решали ехать в длительное турне, взяв ссуду, поскольку своих денег на это явно не хватало, или закрыться минимум на полгода.

Огастин Филипс высказался за закрытие. Ричард Бербедж — за гастроли. Голоса разделились поровну.

— Я не хочу питаться старыми почтовыми клячами, — кричал Гасси.

— А я не хочу питаться молодыми городскими крысами, — горячился Бербедж.

Уилл пытался утихомирить спорщиков.

— Тише, тише, дети, успокойтесь.

— Уилл, да сколько можно? Для нас это — петля! Понимаешь? Петля! Не все из нас торгуют книжками. Прости, Себ. И не все из нас пишут.


Упрек, вырвавшийся у Гасси скорее от досады на общую беспомощность, чем от зависти, имел свои основания. Издатели оценили интерес к поэмам Уильяма «Венера» и «Лукреция». Скоро выйдет «Трагедия короля Ричарда II», одна из любимых пьес самого Уилла, всей труппы и публики. Вслед за ней издатель Эндрю Уайз готовил к печати «Трагедию короля Ричарда III».

— Нужно ехать с уже изданной пьесой, — сказал Уилл.

— Как это?

— Забрать у Уайза тираж «Ричарда» и продавать во время представлений.

— Положим, так. Но на какие деньги его выкупить?

— Я сам могу это сделать. Потом вернете мне в рассрочку. Если продадим даже часть тиража, сумеем залатать кое-какие дыры.

Бербедж хлопнул Уилла по плечу.

— «Ричард!» Снова «Ричард»! Наш многоликий «Ричард»!

— Двуликий.

— Все равно! Друзья, выше нос! — Бербеджу идея пришлась по вкусу. — «Охотно, дядя, примем приглашение. А вы участвовать не согласитесь в походе нашем на бристольский замок?»[146].

— Бристольский, это что опять к матросне?

Все расхохотались.

— К матросне, к матросне, к ней, родимой, к матросне, — пропел Кемп. — Рай, Дувр, Мальборо, Фавершем, Бат, Бристоль.

Впервые «Ричарда II» сыграли в 1595 году. Трагедия короля, свергнутого Болинброком, неизменно вызывала бурю эмоций, слезы сочувствия, отчаяние и жалость, гнев справедливого негодования, гордость за родимый край и стыд за него, нежность к любящему сердцу и отклик родительским тревогам. Особенно удались два главных персонажа. Работая над пьесой, Уильям не раз говорил Виоле, что сам хочет играть Ричарда, потому что знает как. Но как быть с Бербеджем, который будет рваться к этой роли, что твой Болинброк к трону? Так и вышло. Ко времени постановки трагедии Уилл уже блестяще играл королей. С ясной речью, с природной статью, с возбудимым нравом и воображением на сцене он становился то воплощением достоинства и доблести, то подлости и вероломства. У нее замирало сердце, когда он читал ей пьесу, перевоплощаясь на глазах. Он то ухмылялся зловеще, то вдруг его глаза заволакивали слезы, то он становился развязен до омерзения, а то вдруг тих и смирен, словно десяток масок с грохотом слетали с него одна за другой, являя миру лицо затравленной измученной души.

Оставалось одно — убедить Бербеджа не претендовать на триумфальную роль, что было по меньшей мере наивно. Решение пришло, как часто бывает, внезапно.

— Ну что, может шпаги решат, кому его играть, а? И будем сами как король и Генри? — пошутил однажды Уилл при обсуждении предстоящей постановки.

— Да, — помедлив, откликнулся Бербедж. — Что-то это напоминает.

— Вот только кто из нас Ричард, кто Генри? — спросил Уилл и охнул, будто глотнул горячего.

— Что с тобой?

— Ну, конечно! Это то, что нам с тобой надо! Ей-богу! Такого еще не было ни у кого!

— Чего не было?

— Ты же спросил только что — «Кто из нас Ричард, кто Генри»? Понимаешь?

— Нет, ваша премудрость.

— Мы будем меняться ролями. Нам нужно играть их по очереди, — глаза Уилла заблестели, — и сборы тогда вдвое взлетят.

Обмен ролями. Впервые они применили этот ход на представлении пьесы 9 и 10 декабря 1595 года в доме члена парламента Эдуарда Хоби в присутствии Роберта Сесиля, сына министра королевы лорда Берли. На первом представлении Ричарда играл Бербедж, на втором — Уильям.

Успех был ошеломляющим даже в пределах домашнего зала и ограниченного числа гостей. Триумф последовал затем и в городе, и на протяжении всех гастролей. Теперь «Ричард», подкрепленный еще и изданной пьесой, которую предполагали продавать по ходу представления, давал надежду на хороший заработок. О том, кто будет с сумкой через плечо лавировать по рядам и между стоячими зрителями, ни у кого не вызывало сомнений. У Себастиана тоже.

В Бристоль они въехали на рассвете. Лучшее время, когда усталость от предыдущего дня забыта, в лицо веет утренний ветер, и все вокруг торопятся развести свои товары и разложить их по лавкам, занять место в порту или расселиться в гостиницах.

Бристоль лежал на правом берегу их родного Эйвона, что разливался здесь, вольно впадая в залив, чтобы соединиться с могучими течениями океана.

Они остановились в гостинице «У Слона», достаточно удаленной от порта, на площади недалеко от театра. Здесь селились купцы, негоцианты, курьеры, секретари акционерных компаний и представители гильдий.

— Обещаю, я постараюсь не отвлекаться, — сказала Виола, выкладывая из дорожного сундука стопки с пьесой.

— На что? — не понял Уилл.

— На сцену. Я всегда смотрю «Ричарда». Даже забываю, зачем я там.

Уилл посмотрел на нее с сочувствием.

— Смотри. Бог с ним, со всем. В конце концов, ведь каждый раз мы играем как единственный.

— Да! — горячо отозвалась она. — Вы каждый раз разные. Другие. Это невозможно забыть.

Она подошла к нему ближе.

— Только прошу тебя, будь осторожней, — она провела пальцами по его виску, на котором еще не опал отек от удара, какой он получил при очередном падении в финальной сцене убийства Ричарда.

Ее сердце сжималось всякий раз, когда она вновь и вновь видела меру его самоотдачи. Он жил на сцене. Виола уважала эту преданность. Она понимала, что это и как, и ей становилось страшно. Он раздирал себя на части душевно и телесно, и его беспокойное сердце горело, болело и рвалось. Иногда он говорил ей — «у меня все болит».

— Побереги себя, Уилл.

Себастиан в Виоле вновь встал на стражу ее деятельной натуры. Женщинам, помимо тех, кто вел образ жизни Дороти Сойер, в театр вход был закрыт. Оказываясь здесь, любая женщина расписывалась в своей доступности. Сопутствующими товарами — яблоками, орехами, напитками и продукцией книгопечатников торговали во время представления, которое шло без перерыва.

Перекинув через плечо ремень сумки для книг с эмблемой Компании печатников и издателей, Виола вступала в зрительскую толпу. В руке она держала экземпляр издания. Она шла между людьми осмотрительно и смело, как делает свой шаг канатоходец или укротитель, знающий все приемы своего ремесла и не забывающий о риске, который оно таит. Она не боялась взглядов. Чулки, кожаные штаны — прихваченные подвязками на середине бедра итальянские бриджи, жилет с поясом, рубашка с широкими рукавами, берет с коротким пером. Уилл играл Генри Болинброка на сцене. Виола — Себастиана среди зрителей.

— Покупайте пьесу «Трагедия короля Ричарда II», что сейчас идет на сцене, — негромко говорила она, перемещаясь от стоячих мест к рядам амфитеатра и стараясь не стучать каблуками по деревянным ступеням. — Покупайте «Трагедию короля Ричарда II» в авторской правке.

— Звезды сегодня улыбаются мне. Какое невероятное везение! — Также, чуть понизив голос, произнес сидящий у самого прохода человек.

— Позвольте спросить, в чем ваше везение, сэр?

— «Ричард», оказывается, уже издан. Прошу, — он протянул ей монету, с которой Виоле пришлось долго отсчитывать сдачу. — Я и не надеялся.

— Вам так необходима эта пьеса?

— Как воздух!

Секунду она боролась с удивлением и любопытством. Он внимательно смотрел на нее.

— Простите, сэр, не найдется ли у вас монеты поменьше?

— К счастью, нет.

— К счастью? — она старалась не ошибиться со сдачей, — впрочем, это говорит о вашем благополучии, сэр.

— Пожалуй, в определенной мере.

— Прошу, ваша сдача, сэр.

На сцене в это время разыгрывался второй акт, и Гасси Филипс в роли умирающего Ганта спрашивал о делах короля Тома Поупа в роли герцога Йоркского. Как не трагична была сцена, некоторые реплики в ней неизменно вызывали смех. Традиции верны были и на сей раз:

Ведь нынче мы Италии кичливой

Во всем, как обезьяны, подражаем,

И тащимся у ней на поводу[147].

— Что ж! Италии досталось!

Виола обернулась. Это произнес тот, кто минуту назад купил у нее экземпляр пьесы. Отчего-то на эти слова его реакция была сильнее, чем у остальных. Смех заставил его склонить голову и глубокими морщинами от самых глаз до уголков губ избороздил его загорелое, но еще вполне молодое лицо. Виола окинула его взглядом и тут же сообразила, что рассмешило его. Он был одет в короткий плащ венецианского фасона поверх костюма густо-гранатового цвета, испещренного окантованными разрезами, открывающими медового цвета подкладку. Поблескивающие разрезы украшали и его мягкие остроносые туфли.

— Вы не согласны, сэр? — спросила Виола.

— Отнюдь. Но, если не ошибаюсь, они обычно играют любовь к Италии.

Виола кивнула, продолжая сдаваться любопытству.

— Это любимая страна автора, — сказала она. — Сегодня он в роли Болинброка.

Незнакомец кивнул.

— Бьюсь об заклад, вам уже не раз говорили о том, как вы с ним похожи.

— Будь это настоящий заклад, удача и здесь не изменила бы вам, сэр.

Она сделала паузу, раздумывая, говорить ли то, что так хотелось сказать, и все-таки решилась. Наклонившись чуть ближе к незнакомцу, она сказала:

— Приходите завтра, сэр. Завтра Уильям Шакспир играет Ричарда. Приходите непременно. Иначе вы пропустите лучшее, что можно увидеть.

Она отошла к колонне, поддерживающей навес над рядами, и замерла, глядя на сцену. Весь мир ушел. Осталась только сцена.

На следующий день Виола, продвигаясь между зрителями, более пристально, чем всегда, наблюдала, как заполнялись ряды амфитеатра. Она увидела его. На том же месте. Его невозможно было не заметить. Он отличался от всех, кого доводилось ей встречать, но при всем желании его нельзя было назвать красивым. Ей, навсегда завороженной гармонией облика Ричарда, случись описать внешность этого зрителя, такое слово пришло бы в голову в последнюю очередь. Крупная голова, высокий покатый лоб, нос тоже крупный, широкий в переносице и слегка поддернутый снизу, не вполне курносый, но близкий к тому. Светлые глаза слегка раскосые — пожалуй, это мог заметить только очень внимательный собеседник, смотрели одновременно рассеянно и испытующе. Виола не могла сообразить, кого он напоминал ей больше — оленя, когда смотрел на нее, или льва, когда она видела его в полупрофиль. Из-под небольшого заломленного берета выбивались коротко подстриженные пряди густых плотных волос того цвета, каким становится яблоко, стоит переспелому плоду разломиться. Уже не рыжий, но еще не коричневый, этот цвет показался Виоле сладким на вкус. Она усмехнулась причудам своего воображения. Впрочем, она улыбнулась не только потому, что думала о странностях в лице «венецианца» — так она назвала его про себя. Приятно было не просто видеть его вновь, а то, что он услышал ее совет. Неудивительно, что «звезды ему улыбаются». Они ведут тех, кто способен прислушиваться. Все с тем же любопытством, какое возникло при первом разговоре, она отметила его хороший английский, и манера говорить была очень знакома. Она вспомнила, в чьем исполнении слышала этот говор. Да ведь это Джек Эджерли со своими норфолкскими долготами говорит точно так же. Она прошла в левую часть амфитеатра, где был он. Не оборачиваясь в его сторону, она села на верхнюю ступень, ведущую из амфитеатра вниз, и снова замерла, глядя на подмостки.

Уильям играл Ричарда. Все остальное было не важно. Он играл бесподобно. Удивительно. Страшно. Нежно. Жалко. Пылко. Глупо. Мудро. Смешно. Горько. И отчаянно прекрасно. Казалось, театр и весь город мог рухнуть и развалиться на части, она бы не заметила. Она вздрагивала и охала, словно чувствовала на себе силу ударов, когда он падал, поднимался, когда стонал от боли или затихал, замирая. И не было сил снести, и не было сил не слушать последний монолог.

…Не надо больше музыки. Устал я.

Хоть, говорят, безумных ею лечат, —

Боюсь, я от нее сойду с ума.

И все ж, да будет мне ее пославший

Благословен. Ведь это — знак любви,

А к Ричарду любовь — такая редкость,

Такая ценность в этом, мире злом[148].

«А к Ричарду любовь — такая редкость, такая ценность в этом мире злом» — Виола всякий раз плакала, слыша это. Вытирать слезы так, чтобы этого никто не заметил, она научилась давно. И это ей неплохо удавалось. Только не в этот раз. Один человек, пристально наблюдая, ловил каждый ее жест.

Капитан Томас Хартли привел в Бристольский порт на неделю свои галеоны — «Турин» и «Верону». Эти корабли он выкупил у Венецианской торговой компании после победы в Гравелинском сражении, в котором принимал участие. Дальше их путь лежал в Лондон. Капитан наблюдал за Виолой уже третий день. В первый день он только заметил ее присутствие. Вчера он купил у нее пьесу. Сегодня он сам подошел к ней, когда спектакль закончился.

— Могу я приобрести у вас еще экземпляр? — спросил он. — А лучше — два.

— Вы очень щедры, сэр. Прошу вас. Не сочтите за дерзость, могу я вас спросить?

— Несомненно.

— Вчера вы сказали, что эта пьеса нужна вам, как воздух. А сегодня покупаете еще два экземпляра. Для чего столько?

— Для того чтобы не потерять человеческий облик и помнить, что ты не только точка в океане. Эти пьесы — моим помощникам. Одному — переписать тексты ролей для нашей корабельной труппы. Другому — сверять, чтобы исполнители не несли отсебятины и в результате не подняли бунт.

Виола едва поняла, что он сказал.

— Простите, сэр — вы сказали, «корабельной труппы»? Боюсь, здесь шумно и я…

— Театры есть не только на суше, но и на море, — улыбнулся он. — Я позволяю моим людям разыгрывать спектакли, дабы они не предавались лени и азартным играм. Капитан Томас Хартли, Венецианская компания, к вашим услугам.

— Себастиан Шакспир, к вашим услугам, — поклонилась Виола.

— Так вот чем вызвано это удивительное сходство. «Одна утроба вас носила, из одного металла в ту же форму отлиты вы»[149].


Несколько секунд они молчали.

— Могу я узнать, как долго будет идти «Ричард»? — спросил он.

— Не меньше двух недель.

— Как жаль. Мне остается всего три дня, чтобы усилить впечатление.

— Впечатление всегда новое. Оно мимолетно, как время. Приходите завтра и поймете. Простите, капитан, но мне пора.

— Куда вы идете, Себастиан?

В город. К «Слону».

— К «Слону»? Бойкое место. Я иду туда же. И если у вас нет других попутчиков, я предлагаю вам свою компанию.

Виола подумала и согласилась.

Они направилась к выходу.

— Вы служите при театре? — спросил капитан.

— Да. Но я не актер. Можно сказать, я играю свою роль перед сценой. Или перед публикой — среди нее. Как сегодня. Но вы сказали, что у вас всего три дня. Почему?

— В Бристоле мы стоим всего неделю, дальше — курс на Лондон.

— Лондон? Наш театр тоже вернется туда через месяц.

— Я не знаю, где мы окажемся через месяц. Хорошо, если спокойно проведем зиму на суше.

— Что же может помешать вам?

— Политика, болезни, война. Иные заботы Ее Величества. Будем надеяться, что нас ожидает мир. Надежду, как якорь, терять нельзя. Если бы Ричард II понимал это, быть может, он не пал бы духом.

Виола покачала головой. Якорь надежды. Anchora Spei. Издательский знак Филдов. Знак ее надежды. «Надежду, как якорь, терять нельзя». Так просто. Так трудно. Она это знает не хуже моряка.

Она остановилась в переулке, не доходя до гостиницы.

— Благодарю вас, капитан.

— Надеюсь, мы еще свидимся. И, если этому суждено быть, разрешите мне и впредь оставаться вашим попутчиком.

— Спасибо, капитан. Но чем вызвана такая учтивость? Я при случае могу постоять за себя.

Ей пришлось поднять голову, чтобы видеть его глаза, настолько высоким он был. Он очень внимательно посмотрел на нее, наклонился и тихо сказал.

— Таким, как вы, не стоит в одиночку ходить по городу.

— Отчего?

— Оттого, что при случае может пригодиться не только смекалка и ловкость, но и настоящая, мужская, сила.

— Я не знаю, суждено ли нам свидеться. Благослови вас Бог за вашу доброту! И пусть ваши глаза всегда будут так же зорки.

— Скажите, как зовут вас, — попросил он.

— Вы знаете, капитан.

— Назовите ваше подлинное имя. Если не сопровождать вас, то молиться за вас я смогу. Кого из святых покровителей просить о вас?

— Святого Вильгельма, — сказала она и, подумав, добавила, — и Святого Георгия.

Он мягко поймал ее руку и склонился над ней.

— Храни вас Бог! — тихо сказал он.

Отняв руку, Виола развернулась и пошла через площадь, не оглядываясь.

Капитан Хартли все три дня, прежде чем приказать отдать швартовы, приходил в театр и на площадь, надеясь на встречу. Тщетно.

И все же теперь он знал — он видел собственными глазами, он говорил с ней, он даже касался ее. Пусть в мужском платье, пусть скрывающая свое имя, пусть появившаяся здесь из необъяснимо странной жизни — она есть. Удивительная, непостижимая, земная. Женщина, которую он искал.


Глава X | Серебряный меридиан | Глава XI