home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава X

— Фокусник, когда же ты успел?

Они стояли перед домом Клоптона на Чэпл-стрит в Стратфорде. Из кирпича, с каменным фундаментом, островерхой крышей и окнами-эркерами, выходящими на восток, в сад. В два сада. Уильям купил этот дом, Нью-Плейс, ничего не говоря о сделке Виоле, с намерением сделать им обоим подарок к тридцать третьему дню рождения и крещения. Пик жизни. Самый ее зенит. Все теперь будет отмеряться от этой даты — все, что было прежде, все, что будет потом. Они оба уже не дети, и даже не молодая поросль. Они — две крепкие, сильные ветви древнего и стойкого ствола. Жители столицы, каких привечают по всей стране в лучших домах. Театралы. Драматурги. Актеры. В его понимании они были суть одно, несмотря на то, что его жизнь была у всех на виду, а ее — всегда скрытая под маской.

О своем намерении купить дом в Стратфорде Уильям поделился с Ричардом Бербеджем в начале зимы.

— По дороге в школу я каждый день проходил мимо, — вспоминал он, и глаза его смотрели мечтательно. — Красавец-дом. Я показал его сестре, и она тоже заболела им навсегда. Понимаешь?

— Еще бы!

— Его, правда, придется достроить, обновить. И, знаешь, я хочу разделить его поровну — две части, два сада, два амбара, два колодца и все такое прочее. Пять комнат на каждой половине с камином в каждой и обязательно два кабинета, в которых будет находиться то, чем теперь торгует продавщица книжной лавки «Белый грейгаунд» в приходе Св. Павла. К тому же «Большой дом» Клоптона, известный всему городу как Нью-Плейс — «новое место», сам собою уже красноречиво подтверждал, что его владельцем мог быть только достойный, честный человек, имеющий положение и уважаемый городским сообществом. Уильям всегда помнил об этом.

— Но почему в Стратфорде, Уилл? Ты хочешь туда вернуться? А театр?

Уилл помолчал.

— «Милорд, ведь это только театр, всего лишь розыгрыш»[136], — тихо ответил он. Я хотел было купить дом здесь, в Лондоне, но после… — он запнулся. — После того, как Гэмнет…

— Уилл, не надо.

— Когда-нибудь наша сумасшедшая жизнь в театре закончится. И после того, как это произойдет, я хочу вести жизнь благопристойную. Тем более, что у меня есть жена и две дочери.

— А сможешь? Разве в тебе живет хоть в малой степени почтенный отец семейства?

— Конечно, — Уилл улыбнулся. — Ведь это будет новая пьеса. К тому же у нас есть два исполнителя на главную роль. Этот дом за все пережитое вместе со мной, за терпение, волнения и тревоги должен стать для Виолы пристанью. Я никогда не смогу отблагодарить ее, как она этого заслуживает. Так пусть у нее будет своя крыша над головой, где она, если захочет, одна или нет, по достижении зрелости найдет покой и умиротворение.

— Не хочу обижать твое самолюбие, пожилой ребенок, — сказал Бербедж, — но ты сейчас воркуешь точно голубь. Выходит в груди нашего пересмешника и впрямь бьется хрупкое сердце?

Уилл кивнул.

— Выходит.

— Значит, ты задумал оставить театр? — спросила Виола, узнав новость.

— Не торопись. Всему свое время.

— Не знаю, смогу ли я уехать.

Он нежно взял ее за уши, уткнулся лбом в ее лоб, как в детстве, и прошептал.

— Пора взрослеть.

— И это не про нас.

Оба засмеялись.

— Надо, чтобы в доме жили дети — сказал Уилл. — Наши дети.

— Твои, дорогой, ТВОИ.

— И твои тоже.

— О чем ты? Звезды материнства не светят мне. Для этого надо быть женщиной, а я забыла, что это значит.

Месяц назад Уильям закончил оформление сделки. В день Святого Георгия он решил отметить приобретение Нью-Плейс, собрав семью и стратфордских друзей за столом под крышей нового дома.

Сью, которой в этот год исполнялось четырнадцать лет, не находила себе места от волнения и ожидания. С раннего детства она всегда угадывала, когда пришло время смотреть на дорогу, чтобы первой встретить своих долгожданных.

— Ты куда? — остановила ее Энн.

— Это они! Они подъезжают! Отец! Виола!

— Не кричи так!

Сью выбежала за калитку и помчалась в сторону главной дороги. Через несколько минут она увидела вдалеке фигуры двух всадников. Еще немного, и спешившиеся Уилл и Виола обнимали повзрослевшую Сью. Ростом она почти догнала отца. Родившаяся, когда он был довольно юным, повторившая его лучшие черты в своей живой внешности, она теперь выглядела почти его ровесницей.

— Ты посмотри только! — воскликнул Уильям, обнимая ее. — Вот это разбойница!

— Я всегда угадываю, когда вы подъезжаете. Я это чувствую, — радовалась она. — Вот только мама не верит, что так можно. Я расскажу, вы поверите, я знаю!

— Похоже, нам есть, кому передать дело, — шутливо сказал Уилл сестре. — Может, и впрямь решиться, да и взять ее на сей раз с собой.

— Давай поговорим об этом не посреди дороги, а как-нибудь потом, улыбнувшись, предложила Виола.


В новом доме Виола впервые за долгое время надела женское платье. Оставшись с ней на кухне вдвоем, Сью снова заговорила о том, что не давало ей покоя.

— Почему ты не хочешь взять меня с собой? Я все умею, я все могу. Я буду помогать вам. Ведь тебе, наверное, трудно заботиться об отце.

Виола молчала. Она неторопливо шпиговала окорок чесноком и пряностями.

— Я так хочу мир посмотреть! — вздохнула Сью.

— Девочка моя, я знаю.

— Я хочу, как ты. Я не боюсь, ведь ты же не побоялась. Ты сама решаешь, что делать. Ты говоришь, что хочешь. Ведь так?

— Почти. Скажи мне, а кроме того, чтобы увидеть мир, чего еще ты хочешь?

Сью пожала плечами и смущенно опустила глаза.

— Чтобы у меня появился жених. Ведь этого все хотят, правда?

— Конечно. И слава Богу! Твой отец пошутил, когда сказал, что ты сможешь жить, как он или я.

— Почему?

— Поверь мне, моя дорогая, если хочешь найти себе хорошего жениха, ты должна сделать все, чтобы не быть такой, как я.

— Но почему?

— Каждый решает сам, как жить и кем быть. Это называется выбор. Однажды я сделала свой выбор. После этого у меня никогда не было жениха. Я не замужем. И детей у меня нет.

Виола говорила спокойно и просто. Закрепив вертел с мясом над огнем и попросив племянницу присматривать за ним, Виола вытерла руки и поднялась наверх, на свою половину. Внизу в саду шумели голоса. Семья была в сборе. Казалось, мир и счастье, столь редкие для нее, пришли вдруг в одночасье. Словно радость заждалась и решила наверстать теперь все за годы, когда перед ней закрывали двери норовистые обитатели родительского дома. Даже Джон не раздражал никого. Чудеса бывают И это все заслуга Уилла. Дарованное ему и дарованное им. Благословение их жизни. Он в который раз сотворил чудо. Но только что ей теперь с этим делать? Виола шагала из стороны в сторону, поддавая носком клубок из древесной стружки, скрутившейся в маленький мяч, и гоняя его по пустым комнатам. За стенами ее половины дома жизнь шла или предполагала идти шумно и полно. Уилл, думала она, будет с женой и дочерьми. Энн, конечно, простит ему все обиды. Глядишь, еще родят кого-нибудь. Уилл все еще думает о наследнике. А что будет делать она в этих комнатах с камином в каждой? Вот сейчас она здесь, а там внизу никто не замечает ее отсутствия.

И винить некого. Это — ее выбор. Она сама сделала для этого все. Однажды, одевшись в мужское платье, она захотела скрыться в нем, и этот выбор сделал ее незаметной. Поднявшись сюда, она тоже скрылась. Ее жизнь — невидимка. А есть ли она вообще? В этом доме все собрались там, где Уилл, — родители, дети, сестры и братья, племянники и племянницы, друзья, слава, успех, признание, любовь. На ее половине никого нет. Нет и ее. Она — невидимка.

Поэзия? Погрузившись в нее однажды, она в ней скрылась. Растворилась в одном на двоих имени, разделив с братом создание мира их поэм, пьес и сонетов, и осталась неизвестной. После смерти Гэмми, дав обет не писать больше ни строчки, если Уилл поправится, Виола сдержала данное Всевышнему слово. Стихи по-прежнему приходили, наводняли, шумели, затапливали ее сознание, как затопляет вода сдавшийся город. До сих пор ее рука тянется к перу. Привычный писчий спазм — горение и жжение в сердцевине правой ладони, на вдавленных вмятинах и на бугорке среднего пальца постепенно отпускает ее. Первый месяц руку непроизвольно сводила судорога и дрожь, словно пальцы кто-то дергал изнутри, точно куклу на веревочках. Потом это прошло. «Ты испытаешь все, — будто говорило ее второе «я», — уныние, тоску, отчаяние. Сможешь ли ты когда-нибудь смириться с этим?» Но это выбор — не быть.

Этот никогда не смолкающий внутренний голос, словно диктовавший ей монологи и рифмы, стал по сути смыслом ее жизни. Ее жизнью. За жизнь брата она заплатила своею. Все в ее мир приходило словами, произрастало из них, становилось ими. Ричард принес ей слова, и они стали ее любовью к нему. Для него ее слова появились на свет. Чем, откровенно признаться, они были? Серенадой. Одной нескончаемой серенадой ему. Когда она видела, как он смеялся словам их комедий или прислушивался к монологам трагедий, она словно бы прикасалась к нему. Это она трогала его сердце, вызывала смех и грусть, радость и гнев, восхищение и волнение, когда он читал или видел на сцене то, что она написала. Это она сама становилась его смехом и грустью, его радостью и гневом — ее слова хранила его память, они заполняли его сердце. Так она принадлежала ему. Теперь все кануло в Лету.

Отныне мой недуг неизлечим.

Душа ни в чем покоя не находит.

Покинутые разумом, моим,

И чувства и слова по воле бродят…[137].

Поэзия — эта страна, поместье, надел — оставлена в правление единственной короне — лучшему из поэтов — Уильяму Шакспиру. Себя Виола всегда считала лишь выплавленным природой дубликатом превосходного оригинала, а участие в создании его творений доставляло ей невыразимое наслаждение и давалось легко, как дыхание. Ей и в голову не приходило расценивать их совместный труд как равноценный с ее стороны и уж тем более как соавторство. Если так и было, то ныне от всего нет и следа. Где она теперь? На каком перепутье? Где больше нет дорог? Такого не должно быть. Дорога всегда помогала ей справиться, когда отчаяние, как сейчас, выбивало почву из-под ног. Значит, пора отправляться в путь.

Спустившись вниз, Виола окликнула Уильяма.

— Уилл, я поеду. Так будет лучше для всех, — сказала она.

— Куда ты собралась?

— В Лондон, разумеется.

— Ночью? С ума ты сошла?

— Не шуми. Не горячись, я все равно поеду. Ночь меня не пугает. Кинжал и шпага со мной.

— Постой!

— Иди к Энн, — Виола сдержала раздражение и, помедлив, сказала уже спокойнее, — не упусти эту ночь. Не упусти ее. И не спеши возвращаться.

В Лондоне она, удивляясь самой себе, не только не избавилась от раздражения и обиды, но испытала доныне неведанное чувство — зависть. Его всегда любили, а она была обделена этим счастьем. Он не хвастал, когда писал о себе: «Но нет угрозы титулам моим пожизненным: любил, люблю, любим»[138].


Даже его лихорадочная страсть к Жаклин, вспыхнувшая скорее на волне мужского соперничества, чем от глубокого чувства, обошлась ему дешевле, чем ей ее безрассудство. Недавно в «Усилиях любви» Виола прочла:

Я знаю, что грешна моя любовь,

Но ты в двойном, предательстве виновна,

Забыв обет супружеский и вновь

Нарушив клятву верности любовной,

Но есть ли у меня на то права,

Чтоб упрекнуть тебя в двойной измене?

Признаться, сам, я совершил, не два,

А целых двадцать клятвопреступлений…[139].

Она испытала почти злорадство. Как видно, треугольник разомкнулся.

Будь проклята душа, что истерзала

Меня, и друга прихотью измен.

Терзать меня, тебе казалось мало, —

Мой лучший друг захвачен в тот же плен…[140].

Поделом всем. Любовь Уилла, какой бы она ни была — надуманной или искренней, действительно преданной и испытавшей горечь измены или оставшейся лишь плодом воображения — осталась в стихах. И в судьбе. И он по-прежнему был нарасхват со своим обаянием и умом.

«Ты говоришь все, что хочешь», — сказала ей Сью. О, если бы! Если бы! Она перемолчала себя. Свою жизнь и судьбу.

Считается, что сочинять — не женское дело. А кто же лучше женщины может рассказывать небылицы мужчинам и детям? Виола засмеялась сквозь слезы от этой мысли. Какая несправедливость.

Рожденные на свет

Утробою одною близнецы

Почти неразличимы по зачатью,

Развитию, рождению; но стоит

Судьбе им дать удел, неравный, сразу

Счастливец неудачника теснит[141].

Дома было пусто, на душе тоже. Она пошла на пристань, к Темзе.

Она смотрела на воду и чувствовала свою оторванность от всего, что наполняет жизнь людей. Горькие мысли потекли в непривычном для нее русле. Стал ли брат ее обузой? Нет, надо найти другое слово. Она устала волноваться за него. Хорошо, когда он рядом, или не теряешь его из виду, но как побороть страхи? Как бы ни был он находчив и ловок и как бы она не верила в их счастливую звезду, она боялась. Кругом люди гибли от болезней, собственной глупости, опрометчивости и доверчивости. И каким бы ловким и осмотрительным ни был Уилл, на каждого ловкача найдется кто-то половчее и посметливее. На то, чтобы уберечь его от бед там, где она могла, уходило много сил. Но он жил быстрее, чем она успевала сделать передышку от забот — радостных, когда ему благоволила фортуна, болезненных в минуты тревог.

Ей не хотелось возвращаться в пустой дом. Внутри, в груди, исподволь нарастал гул, точно набат. Она знала уже по первым признакам — это опасность. Не раз ее далеко заводило связанное с нею желание исчезнуть. Способ избавиться от навязчивого искушения был прост. Надо вспомнить, к кому можно напроситься на ночлег, не слишком обременяя хозяина. Первое, что пришло ей в голову — имя обитателя квартиры на Феттер Лейн. На двери дома, в котором они с Уиллом когда-то жили, не было кольца. Виола постучала в дверь рукояткой шпаги.

— Кто здесь?

— Это я — Себастиан.

Джек обомлел, но тут же очнулся и впустил Виолу. Она, сняв шляпу, прошла в комнату, когда-то бывшую кухней, но теперь превращенную в смешение граверной мастерской, трактира, библиотеки, гостиной и конюшни. Здесь можно было увидеть конторку, инструменты, ручной пресс, камин с чайником на крюке, в углу седло, на большом столе — в беспорядке кружки и тарелки, а на комоде у противоположной стены — в идеальном порядке бумаги, несколько книг, подсвечники и чернильница. Прислоненная к комоду, дремала цитра. На конторке Виола заметила фрагменты работы, напоминавшие резной шрифт для наборной кассы.

— Что это? — спросила она.

— Инициалы.

— Филд заказал тебе новый шрифт?

— Нет… Это… я сам… Я покажу, когда сделаю.

— Ладно.

— Располагайся.

Джек с беспокойством оглядывался, но заглянув на полку у камина, обрадованный, воскликнул:

— Остался пирог с индейкой и портер!

— Да ты прямо-таки купаешься в роскоши, Джек. За что тебя так балует мистер Филд?

— За несравненные таланты.

— Не сомневаюсь… Брат Эджерли, мне очень хочется выпить! Надеюсь, это вызовет твое сочувствие, а не осуждение?

Виола была расстроена и подавлена, и Джек готов был сделать все, о чем она попросит. Он поставил на стол кружки, раздвинул тарелки и достал из шкафа кувшин. Трижды они осушили кружки молча. Вино скоро подействовало, она согрелась и почувствовала, как пружина внутри постепенно ослабевает. Взглянув на цитру, она, не вставая, взяла ее.

Когда еще был я совсем малец,

И-хей-хо, все ветер и дождь,

Чего ни творил я, куда ни лез,

А дождь что ни день — все одно и то ж.

Нет, лучше что-нибудь повеселее, — заметив смятение в его глазах, — сказала она и запела:

Поженимся, живи со мной!

Верь, это будет рай земной.

Все наше: реки и леса,

Холмы, долины, небеса[143].

— Это моя любимая, — обрадовался он. — Только я не все слова помню. Там много цветов и красок.

Она поставила цитру, взяла кувшин и снова разлила вино по кружкам.

— Могу я спросить, Ви? У тебя что-то стряслось?

— Да. Стряслось. А пойти некуда, — и тут же поправилась, — Джек, прости меня! Пришла к тебе и говорю «некуда»! Это не в том смысле, поверь!

Он растерялся.

— Значит, у тебя нет этого… ну, как бы это сказать…

Виола улыбалась.

— Кого? Жениха, возлюбленного?

— Да.

Нет. Не возьму в толк, почему, — огладывая себя, улыбнулась Виола.

— Я тоже… не возьму, — сказал Джек надтреснутым голосом. Она с удивлением посмотрела на него.

— Я… просто хочу сказать, что ты, если бы только захотела…

— Я давным-давно захотела, дорогой. Но, видно, одним хотением этому не поможешь.

Она взяла цитру и снова тихо запела:

Пойдем глядеть с крутых высот,

Как пастушок стада пасет,

Под шум ручья в полденный час

Внимать, как птицы славят нас.

Из роз я там совью шалаш.,

Сложу из маков вензель наш,

В цветах, как в раме, будешь ты,

Одежда, ложе — все цветы.

Вплету в солому пук цветов,

И пояс для тебя готов

С застежками из янтаря

И в бляшках, алых, как заря.

И это все — тебе одной,

Приди же, будь моей женой![144].

— Обязательно запомню все слова, — прошептал Джек.

— Ты хочешь кому-то ее спеть?

— Да… Тебе.

Он опустился перед ней на колени.

— Виола, я знаю, кто ты и кто я. Ты пришла ко мне сейчас с печалью в сердце. И я был бы последним ничтожеством, если бы просил тебя остаться со мной. Но я хочу этого. Поверь мне, я овладею мастерством и буду лучшим, чтобы стать достойным тебя. Я отдам тебе свою жизнь, я буду служить тебе. Доверься мне! Ты узнаешь самое преданное сердце на свете. Ты единственная из всех, кого я знаю, кто достоин любви. Прими меня таким, какой я сейчас, и я сделаю все для тебя. Я люблю тебя.

Она мягко прикрыла ладонью его губы. Он сжал ее руку, прижал к лицу и держал молча, не отпуская. Прошло несколько секунд или минут в молчании. Потом Джек сказал, не глядя на нее.

— Я буду служить тебе верой и правдой, где бы ни было.

— Пообещай мне, Джек.

— Все, что попросишь.

Она улыбнулась.

— Ни одной женщине, кроме меня, потому что ты это уже опрометчиво сделал, не обещай сделать все, не услышав сначала ее просьбы. И еще…

Он ждал.

— Поверь, Джек, все слова, какие ты сейчас сказал мне, через некоторое время тебе обязательно снова пригодятся. Запомни их и сохрани в своем сердце. Добром и трепетом. Словаужасны, Джек. Самые прекрасные из них могут выглядеть в отражении зеркал самыми жестокими.

— Зеркал?

— В сердце, Джек. Прости меня — сейчас я не смогу солгать. Не здесь. Не сегодня. Не я. Прости меня, Джек.

Он с трудом справился со слезами. Виола вспомнила, как точно также сама стояла не столь давно на коленях перед Ричардом и говорила ему о своей готовности вечно служить ему верой и правдой. Джек первым нарушил молчание.

— Я больше не буду докучать тебе. Я пойду в мастерскую. Оставайся здесь, тебя никто не потревожит.

Виола вздохнула. Даже в хмельную ночь собеседник вынужден покинуть ее. Еще два часа назад она была уверена, что ни в ком не может пробудить страсти, и вот получила первое в жизни признание в любви. Немыслимый театр, в котором коллизии превращают своих героев — достойных и сильных людей — в тривиальных участников ни к чему не ведущего фарса. Она, Ричард, Жаклин, Уильям, Энн, Джек — сколько может длиться эта череда невостребованных влюбленных? Принять любовь Джека? Она представила себя рядом с ним и поняла, что выглядит его старшим братом, потом, вообразив себя в платье невесты, показалась самой себе его матерью. Кошмарное видение. Нет, она могла быть расточительницей своей жизни, но не чужой.


Уильям в эту ночь, лежа без сна рядом с Энн в своем новом стратфордском доме, думал о том же — о любви и судьбе. После бурной, жаркой и ласковой близости, в возможность которой оба уже отказались верить, он забылся недолгим сном. А проснулся с мыслями о сестре. Даже к этому размягчающему сердце и утешающему душу покою рядом с женой он обязан Виоле. Не он, а она почувствовала, что именно нынче они с Энн смогут возродить их брак.


Виола могла думать за него, говорить за него, принимать решения за него, писать, как он, и вместе с ним — быть для него всем. Где она сейчас? С кем она сейчас? Он знал — одна. Но не знал, захочет ли она впустить кого-то в свою жизнь. Найдись на свете отчаянный смельчак, кого не смутили бы ни ее ум, ни горячность, ни отвага, этот безвестный будет счастливцем.

Он в ней найдет любви многообразъе:

Найдет в ней мать, любовницу и друга,

Найдет в ней феникса, вождя, врага,

Монархиню, богиню, проводницу,

Советницу, изменницу, подругу;

В тщеславье скромность и в смиренье гордость,

Гармоний фальшь и нежность диссонансов,

Прелестных, нежных, ласковых имен,

Чей восприемник Купидон. Он будет —

Не знаю, кто… Спаси его Господь[145].

Через неделю он вернулся в Лондон и не узнал Виолу. Она встретила его в женском платье, на ее локоны, разделенные прямым пробором, была надета сеточка, унизанная мелкими бусинками.

— Ты прелестна, — задохнулся он от восторга, обнимая ее. — Ты прекрасна. Мне надо было убежать из деревни на неделю раньше, чтобы это увидеть. Что с тобой? Что произошло?

— Не мое это все, — махнула она рукой. — Не понимаю, как можно жить в этой сбруе. Вернее, в попоне.

— Зачем же ты оделась как фея? — засмеялся Уилл.

На что услышал саркастическое: «Все остальное в стирке!»

За ужином Уилл вопросительно поглядывал на нее. Обычно стоило ему перешагнуть порог, он слышал: «Ты не представляешь, что мне удалось сделать!» или «Я сегодня такое нашла, милый мой, ты не поверишь!» Это значило, что его ожидает работа над черновиками, новыми набросками и вариантами. Но давно она ничего подобного не говорила и ничего нового не читала вслух.

— Ты что-нибудь написала? — не утерпел он.

— Нет.

— Ты часом не заболела?

— Нет.

А про себя подумала: «Я выздоровела вместе с тобой».

— Но что же тогда? Почему ты не пишешь?

— Я набираюсь сил.

— Хорошо, если так.


Глава IX | Серебряный меридиан | * * *