home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



в коей говорится о тех,

кого довелось мне

знать.

Дж. Э.

Из дневника Виолы Эджерли:

Джим. Мой Джим. О себе он говорит исключительно редко, что очень несовременно. Он похож на иллюминированное[191] издание, чудом сохранившееся с тех пор, когда книги расписывали вручную. В эпоху иконоборчества большинство таких книг погибло. Порой мне кажется, мы живем в схожую эпоху. И если Реформация уничтожала изображения человека и всего, что с ним связано, то в наше время столь же рьяно человеческое иссекается из самого человека. Джим — редчайшее издание, которое можно перелистовать снова и снова. Я читаю его каждый день и не перестаю удивляться мастерству, его создавшему. Подобно владельцу уникального произведения, я хочу, чтобы о нем знали. Он неиссякаемый источник жизненных сил, здравого смысла, творческих идей, упорства и воли при воплощении своих замыслов. Он не кустарь-одиночка, нет. Он всегда и во всем — с людьми. К нему приходят единомышленники. Джим ценит и искренне восхищается достоинствами других, умеет видеть в каждом особый дар — способности, порою глубоко скрытые, которые могут удивить, открывшись, самого обладателя. А когда речь заходит о разнообразии человеческих возможностей, он говорит: «То, к чему мы склонны, у нас в крови. Скорее не то, к чему мы способны, а то, к чему мы пристрастны. Страны, языки, музыка, явления природы, разнообразные профессии, всё, что угодно. Отчего одного тянет в горы, другого — в джунгли, третьего ни за что не выманишь из города? В нас столько смешалось за тысячи лет. Кто стоит за нашими плечами? Мы не знаем, какой прадед вселил в нас наши мечты». Да, гул истории не дает нам покоя.

Открываю свое первое письмо Мартину:

«Мне снится Лондон, небо Норфолка, прозрачные, сады Сарри, дороги Мидленда, холодные реки Уорвикшира, пестрые холмы Йоркшира и заливные луга Саффолка. Ты ведь знаешь, Марти, в дороге и за работой я бываю по-настоящему счастлива. Мне пора в дорогу».


Кому: Фрея Миллер. От кого: Мартин Финли

«Ви, как честный человек, ты теперь просто обязана вернуться. У меня нет слов от таких слов. Одно скажу, если тебе не хватает всего этого, то этому еще больше не хватает тебя. Приезжай, поговорим. Тем более, что ты счастлива в дороге. И в работе.

А в любви?»


Кому: Мартин Финли. От кого: Фрея Миллер

«Для этого нужна взаимная любовь. У меня такой не было».

В Америке я год жила в городе Ороно, штат Мэн. Потом чуть меньше года в Нью-Йорке, казалось бы, месте всеобщей радости и свободы. Его суета, однако, повлияла на мое решение уехать в Европу, но не домой. Не меньше, чем суета, меня гнало невнимание и равнодушие. Дважды, во Флоренции, а потом в Марбурге, я пережила попытку быть услышанной. Италия, как ни одна другая страна, развивает способность чувствовать, особенно воспринимать красоту. Европа научила меня языкам. Английский — язык моей жизни, немецкий — язык работы, французский — это игрушка, итальянский — язык любви. Есть еще один — на котором я читаю, но не говорю.

Через десять лет я вернулась домой.

«Мне нужно время для обновления». Эта запись сделана в дневнике в первую ночь в Лондоне после приезда. Мне казалось, что я вернулась, едва уцелев. В наше время испытание невостребованностью в творчестве то же, что испытание безответностью в любви. Те, кто проходит через нее, либо лишаются веры, ожесточаясь, либо покрываются непроницаемой броней, замыкаясь, и в том и в другом случае теряя подлинных себя. Цинизм стал глобальным явлением. Он тиражируется. Он популярен. Теперь хорошим тоном считается неизлечимый невроз. Непросто остаться собой. Мое плавание затянулось. Обратная сторона моей свободы — одиночество. Но именно оно подточило меня. Я до сих пор не могу избавиться от этой контузии. А ведь я никогда не была ипохондриком. Я увлеченно черпала из жизни, страстно желая еще. Мой внутренний голос по-прежнему подхватывает все, что улавливает глаз и слух. Вот почему «Перспектива» так встряхнула меня. Незнакомый человек придумал историю о той, в ком вы вдруг узнаете себя, будто в вас, как в чернильницу, автор опустил перо и создал свой текст. И еще ощущение, словно вам вдруг напомнили то, что вы знали всегда. Когда-то я написала:

По замыслу старинного сюжета,

Что правит мной,

Мне ясно видно, чем душа задета,

И что со мной…

Что в ней? Как может пламенный художник

Прожить в миру?

Так долго и артисту невозможно

Вести игру.

Вот странно! Что черты? Ничем не лучше,

В ней даже меньше чувства и огня.

Но вот загадка — тайной тканей мучит

Ее броня!

«Не может быть поэт неомраченным?» —

Но прост секрет.

Здесь формул тайных, новых, непрочтенных

В помине нет.

От мнительного шепчущего ветра —

Как за стеной.

Мне хорошо среди мужских портретов

Любимых мной.

Во мне с ранних лет не угасает надежда, что есть на этом свете люди, не просто говорящие со мной на одном языке. По сути — мои отражения. Не помню, при каких обстоятельствах в детстве я услышала, а потом прочитала, что человека Бог «создал из глины». Я представила, как где-то, в безвестных гончарных мастерских, смешивают глины разные по составу и цвету, наполняют ими сосуды и ставят на полки до поры. А когда приходит время, достают один, черпают глину и наполняют людей. Их могут разделять большие расстояния, даже эпохи. Они не знают о существовании друг друга. Но все, что их наполняет — из одного сосуда.

Я состою

Холмы раскрыло русло древних мыслей,

Хитин с песком намыло по ручью,

Там соль земли слежалась костью белой.

Из мела

Я состою.

Пронзая шилом огненные букли,

Вонзив зубец в прозрачную струю,

Сверкает знак, и в сердце — слышу стук ли?

Из буквы

Я состою.

Из каравая суток вынут час,

Но нет — на большем я не настою.

Я двадцать пятый кадр вижу в нас.

Из глаз

Я состою.

Под переплетом жить и быть не ново.

Когда мы собираем жизнь свою

По слову из предшествий жизни словно,

Из слова

Я состою.

Но, если быль рассудок видит плохо,

И что я? Верю? Знаю ли? Люблю? —

Вернуться в быль довольно лишь предлога —

Из вздоха

Я состою.

Мне знакомо чувство схожести с другим, от меня далеким. Оно приходит всегда, когда я слышу музыку в исполнении одного музыканта. То же чувство, но многократно усиленное, пришло, когда, дочитав «Перспективу», я не решалась закрыть последнюю страницу.

Лицо Джима. При первой же встрече показалось знакомым. Он, знающий обо мне все, меня не зная, был рядом на расстоянии прикосновения. Чувства стремительнее сознания. В первые минуты, чтобы осознать происходящее, мне нужна была пауза, а ее в моем распоряжении не было. Как оказалось, это не только не помешало, но и помогло всему, что произошло с нами потом.

О своей жизни в течение двух последних лет до встречи с Джимом я думала теперь не иначе, как о своем восстановлении. В сборнике «Взоры рысьеглазых» я написала:

Я только что прозрел или родился…

Смотрю я молча. В сердце и в висках

Сознанья нет. Но вес мой перелился.

В сосуд… На свет? На волю? Я в тисках?

Вдруг — словно шелк в ладони. Шум и всплески —

О грешное, тяжелое кольцо.

Я знаю контур… купол Брунеллески…

Флоренции цветущее лицо…

Я ощутил — не краскою, не звуком

Я на земле. Дышу или… стою?

Вдруг: больно мне!

И правда — точно руку

Вложили с чем-то тяжким… в грудь мою.

Я словно что-то видел, что-то слышал.

Но где я был — не знаю ничего.

От голоса меня тревожат вспышки

В глубокой мгле сознанья моего.

Ожоги тренья… словно озаренья…

Горят в локтях, ладонях и ступнях.

Нас обжигают первые мгновенья,

Как родниковый ключ в камнях, в корнях,

Ключ ледяной…

7 декабря мы начали записывать аудиокнигу — роман Джима «А лучшее в искусстве — перспектива».

— Свой театр у микрофона — это моя мечта. Давняя, — призналась я после очередной записи.

— А просто театр?

— Тоже мечта, только в степени.

Театр — неожиданный зигзаг удачи, как оказалось, развернувший передо мной прямое до горизонта полотно дороги всей судьбы.

Я посвятила Маффина в свои сердечные тайны. Самый близкий из моих друзей сказал мне то, в чем я не решалась признаться самой себе.

— Работать для театра и в театре — разве это не твое?

— Мое.

— Так чего же ты ждешь?

— Не я жду, а Джим.

— Мне кажется, ты не замечаешь очевидного.

— Может быть. Или мне кажется это слишком хрупким. Но мне это нравится. Вот послушай:

Куда дорога поведет,

Куда придет мой путь далекий?

Я на восток смотрю, на доки,

И будто сердце к ним зовет.

Как нетерпением полны

Теперь идущие недели!

Ты знаешь, как всегда радеют

Для исполнения мечты?

Помню, как мы играли в снежки в Эджерли-Холле на лужайке перед домом в первый день Рождества, которое в том году выдалось на удивление снежным. Джим в мягких вельветовых джинсах, тонком джемпере поверх белой футболки, с длинным шарфом на шее, в короткой расстегнутой куртке армейского покроя, соскочив с каменной террасы, перемахнул через парапет, слепил первый снежок и запустил в меня. Девчонки — Линда, Энн — не отставали. Только Форд держался, пока Мартин не повалил его в снег. Было хорошо здесь среди дорогих мне людей. Прошло всего несколько дней, когда я проснулась с ощущением, что это мой дом. Десятого января наступила моя любимая зимняя оттепель, когда снег, особенно на склонах, превращается в зернистое крошево и становится скользким настолько, что будь то обувь, лыжи или шины, все теряет сцепление и разгоняется с холодящей скоростью. Тишина и свежий воздух под пасмурным небом. Мягкий, влажный, теплый и прохладный одновременно. И шум в нем откуда-то из-за горизонта. Весна издалека уже идет сюда, к Эджерли-Холлу.

А я все приглядываюсь к Джиму. Мне почти не приходилось общаться с людьми, так подолгу и часто живущими за городскими пределами. Он — неотделимая часть природы. Точно дерево или облако. Его глаза глядят так же, как смотрят листья клена или, скажем, боярышника. Я не первая заметила это.

Деревья, только ради вас,

И ваших глаз прекрасных ради,

Живу я в мире в первый раз,

На вас и вашу прелесть глядя.

Мне часто думается, — Бог

Свою живую краску кистью

Из сердца моего извлек

И перенес на ваши листья.

И если мне близка, как вы,

Какая — то на свете личность,

В ней тоже простота травы,

Листвы и выси непривычность [192].

Это и о Джиме. «От простоты травы» и «выси непривычности» его естественность и природная мудрость, широта взглядов и уверенность в себе, что так выделяет его и привлекает к нему.

Широкие окна библиотеки со стороны главного фасада дома смотрят на газоны, реку, просторные поля за ней и лес, изогнутый подковой, на горизонте. Справа видны мост и подъездная дорога. Она скрывается за правым крылом дома.

Стол Джима. Два компьютера, много книг — о Шекспире, по истории книгоиздательства, iPhone, итальянский лавр и розмарин в небольшой вазе за настольной лампой, шкатулка для ключей, портрет Голсуорси в ореховой раме. Стол светлый и добрый. На стене за спинкой рабочего кресла — панорама Лондона времен Елизаветы со стороны реки. На противоположной стене — Венеция. Я понимала, что он чувствует, работая здесь, защищенный светом настольной лампы. Однажды испытав, уже не можешь отказаться от этого наслаждения. И еще здесь я попала в мир совершенного покоя. Словно наступили минуты звонкой тишины после шторма. Дождь прошел. Блестит гравий, дышит воздух, солнце появилось без помпы и суеты. Лучистое видение сияющего мира. Поэзия жизни.

Часами я просиживала в библиотеке за столом или на тахте. Дня три без сна. Я работала. Появилась снова счастливая боль ладони и среднего пальца — натруженная мозоль! И главное — блаженное время, когда мыслишь, чувствуешь, живешь по-другому:

Все, что ночи так важно сыскать

На глубоких купаленных доньях

И звезду донести до садка

На трепещущих мокрых ладонях[193].

— Джим, это все ты.

— Это не я — это дом. Здесь не может быть иначе, я знаю. Пиши. И попробуй сама выйти на сцену. Не годится, чтобы пропадал такой голос.

— Я работаю у микрофона и с микрофоном. На сегодня это единственный для меня выход в мир.

— Но разве не мучительно терять время на бездарных презентациях и скучных конференциях? Зачем выкручивать себе руки? Обрати внимание на театр, на фестиваль, на Эджерли-Холл, на меня, наконец.

— Что ты предлагаешь,?

Джим замолчал и улыбнулся.

— Что? — переспросила я.

— Единственное, что мне пришло в голову, — сказал он. Ты выйдешь за меня? Ты станешь моей женой?

— Да.

Мы поженились 18 сентября в приходской церкви в Эджерли-Холле. Подругами были Линда и Энн. Нашими свидетелями — Форд и Мартин.

В октябре я сделала аудиозапись, о которой мечтала много лет, — «Рождественские чтения — Пастернак и Бродский».

Джим слушал программу, поставив локти на стол, сцепив кисти рук в замок, подперев ими подбородок. Только кожа лица подрагивала. Дослушав, он помолчал и посмотрел на меня.

— Прочитай это в театре к Рождеству. Видеозапись выставим на сайте «Флори Филд».


Почему я пишу это? Я вспоминаю, как все начиналось. Это дневник. Я снова жду Джима. Мы встретимся через два месяца. Он работает. Он снова в отъезде.


ВЕНЕРА И АДОНИС | Серебряный меридиан | Дж. Э.