home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Хорошее начало

Не понимаю, что со мной происходит. Чувствую себя превосходно. Даже поправилась. Во дворце и в государстве все идет как по маслу. Нет надо мною никакого тирана. Я сама тиран. И все же что-то тревожит мне сердце. Какое-то уныние! Хаос. (От Хаоса родилась Гея, а от Геи — Эрот!)

Возможно, это оттого, что я много ем, бездельничаю и валяюсь. Нечто вроде ожидания и обещания из-за пределов Хаоса, где встречаются Гея и Эрот.

Может быть, просто потому, что сегодня вторник — несчастливый день.

Растянувшись на балконе в кресле-качалке, я смотрю вниз на сад, полный цветов и плодов. Нежное дуновение ветерка освежает мне лицо, донося мельчайшие брызги фонтана. Но пламя, бушующее у меня в голове, не утихает.

Жизнь прекрасна, даже без мужа. Миртула сидит на полу, прижавшись к моим ногам. И я погружаюсь в Хаос, не касаясь Геи, а Эрот не спешит поддержать меня.

Ну и пусть его не будет!


На следующий день.


Я изнываю от жары. Двери и окна открыты настежь, и все равно ни малейшего дуновения. Душно. Поплакать бы, может, легче станет. Но как заплачешь, если нет ни печали, ни радости?

Сейчас у нас первая половина августа.

На столе, на серебряном подносе, благоухают, сверкают и источают мед инжир, виноград и персики, только что сорванные в саду. Надкусываю и кладу обратно. Их доедает малышка.

Зеркало напротив улыбается мне и возвращает мое тело более сочным, более свежим и сладким, чем фрукты. Грудь моя стала пышной, руки округлились. Никогда я не была такой красивой и соблазнительной. Ах, если бы меня увидел сегодня Одиссей или еще кто-нибудь, кого он спрятал бы под нашей кроватью, как Кандавл — Гига!

Чтобы больше не толстеть и не скучать, я стала ежедневно заниматься гимнастикой. А еще упражняюсь на мечах. В учителя взяла Долия. А надо бы взять кентавра Хирона — он учил Асклепия, Диоскуров и Ахилла. Но эти полулюди-полулошади не желают покидать лесного Пинда с волками и Оссы с грязными крестьянскими девками. Придется мне самой ходить к ним в табор. И ходить каждое утро с крестьянками в лес. Они — собирать травы и улиток, я — на урок![5] Взойти бы на скалу над морем, высокую и крутую. И чтобы вокруг поднимался лес мачт всех кораблей эллинов, стоящих на якоре, — тысячи и еще ста восьмидесяти со ста тысячами душ. А на их палубах — в строю все от первого до последнего: цари, капитаны, воины, юнги и гребцы; свободные — трижды свободные и рабы — трижды рабы. Одни с короной на голове, другие — с мечом, третьи — с баграми, четвертые с цепями. И чтобы все знамена развевались на ветру, а люди не дышали.

Чтобы это было на рассвете. Небо розовое, и розовое море. А я на вершине скалы — как красное пламя, отрывающееся от костра и уносящееся ввысь. Обнажу голову, сброшу пеплос и хитон и крикну своим контральто:

— Смотрите, вот я! Рожденная Нереидой и Солнцем! Правосудие! Победа! Ненависть! Истина! Дочь Зевса и Мать Света! Здесь и везде! Сегодня и завтра!

В тысячах уголков Океана, омывающего этот мир, и в тысячах извилин Пирифлегетона, омывающего потусторонний мир, за пределами Фантазии и за пределами Смерти — Я!

Елену никто из вас не видел. Вы создаете ее в своем сердце и убиваете друг друга из-за какого-то призрака! Меня, которую вы видите сейчас собственными глазами, вы не сможете удержать в сердце. И глаза ваши отныне будут только плакать!

И тогда заревели бы трубы, а копья и мечи стали бить по медным щитам. Кили кораблей застонали бы, мачты затрещали. А цари, капитаны, воины, юнги и гребцы, трижды свободные и трижды рабы, побросали бы свои короны, мечи, багры и цепи и стали бы подпрыгивать как сумасшедшие в фелюгах. И каждый старался бы первым схватить меня!

И тогда, свистя, как змей, с небес спустилось бы алое облако, схватило бы меня в свои объятия и перенесло на Олимп, как когда-то божественный Коршун схватил и унес в когтях Ганимеда и как Эос унесла на своих крыльях Кефала.

А там, на богатом медью Олимпе, меня ждали бы разодетые в праздничные одежды Двенадцать Великих Богов. Только они достойны лицезреть подобную красоту.

Каждое утро я спускалась бы оттуда на землю купаться в водах родника Каиафа и вновь превращалась бы в деву, подобно Гере! Гере Совершенной, Гере Невесте.

Такова Пенелопа, которую вы видите, Пенелопа зримая. Другая, которую вы не видите, Пенелопа незримая (ее душа!) — в тысячу раз возвышеннее.

У меня бред и галлюцинации. Что это? Лихорадка?

Море внизу сверкает, словно покрытое эмалью. Пойду туда. Через заднюю дверь. Я не была там с тех пор, как приехала на Итаку невестой. Тогда я рыдала, сидя на водорослях и вспоминая родину, братьев, родителей.

Место это пустынное. И недоступное. Смертным вход туда воспрещен. Там обитают лишь нереиды, морские птицы да тюлени. И прихожу я когда захочу.

Серая дворцовая стена возвышается над страшной пропастью. Дверь заржавела, оставаясь запертой долгие годы. Я толкнула ее — и словно открыла ворота в Беспредельность. Дышала глубоко, а все кругом было неподвижно, точно окаменело: сосны, вода и воздух; даже чайки, парящие в небесной голубизне. Все безмолвствует, будто околдованное нереидами.

Я спустилась по каменным ступенькам, заросшим травою и мхом. Ступала в тонких сандалиях по ржавчине времени легко — так проносится ветерок по верхушкам лилий. И все же ногам было больно. Они так нежны! В глубокой тишине, казалось, были слышны шаги моей тени, в биении сердца — все поколения людей, которых уже нет, и богов, что остаются! Всю историю мира!

Я направилась к мраморной пещере. При моем появлении крабы, шипя, начали прыгать в воду. В углублениях между камней, как живая, блестела соль. Никого! Только я да четыре стихии…

Сбросила сандалии, скинула хитон. Ноги обжег раскаленный песок, тело заныло от палящих ударов солнца.

Я бросилась в море, оно засверкало жемчугом. Запахло свежеразрезанным арбузом. Море объяло меня трепетно, как мать свое дитя, — а разве я, дочь нереиды, не его дитя?

Какая свобода и какая сила! Куда ни протянешь руку, куда ни бросишь взор — все мое!

Я поплыла далеко-далеко, не уставая и не насыщаясь. Сколько времени я плыла? Когда я возвратилась на берег, запыхавшаяся, с помутневшими и полными соленой воды глазами, то улыбалась, как Даная, обессилевшая, купаясь в золотом дожде Зевса…

Я расстелила хитон на морских водорослях в тени пещеры и легла на спину, подложив руки под голову. Тихо-тихо подошел ко мне сын Ночи — Гипнос, родной брат Смерти, брызнул мне в глаза слезами мака, и я уснула…

И тогда прилетел сын Афродиты и обнял меня прохладными крылами. Он так нежно смотрел мне в глаза и говорил так тихо, что его можно было услышать только во сне:

— Давно я искал и ждал тебя! Почему ты так долго не приходила? Эту нежную постель из розовых лепестков я постелил для тебя. Взгляни! Перестали кружиться небеса, и остановилось Время. От нас двоих родится в этот час Ожидаемый, который сбросит Зевса с престола и вознесет Итаку на Олимп.

— Да, я тоже ждала и искала тебя. Но не знала, что ты такой непобедимый. И хотя я — Благоразумие и Верность, я сейчас отдаюсь крыльям бога Любви, я, богиня Красоты… Никогда больше не покидай меня!


— Кто ты, черный дикарь, с глазами, острыми, как зубы, и с зубами, блестящими, как глаза? Уйди!

— Меня зовут Дедал. Я тоже раб, сын раба с Крита. Во время отлива я часто прихожу сюда (неважно, что это запрещается), прыгаю с камня на камень, как коза, и собираю крабов, морских ежей, яйца чаек. Трудный переход, зато обильная добыча. Теперь я нашел тебя. Ты моя. Боги привели тебя ко мне. Никто из людей, даже царь, не сможет вырвать тебя из моей души — и из зубов! Я сидел рядом с тобою и ждал, когда ты проснешься. Ты в десять раз красивее Елены!

— Не Елены! — крикнула я сердито.

— И Пенелопы! Я ловлю для нее рыбу. Я уведу тебя и спрячу у себя в шалаше. Мы оставим твой хитон и сандалии здесь на песке. Когда их найдут, подумают, что ты утопилась в море, чтобы избавиться от тяжкой доли рабыни. Сколько таких до тебя топилось в море или вешалось на деревьях! Никто не станет искать тебя или жалеть. Погибнет один раб, Одиссей приведет вместо него десяток.

Я же сделаю тебя царицей под камышовой крышей своей хижины (под усыпанным звездами небом) и на устланном соломой полу (на усыпанной цветами земле)! Царицей более великой, чем злая Пенелопа, которая тиранит Итаку; чтобы ты тиранила меня, как соловей — сторожа на винограднике в весенние ночи, не давая ему спать!

Ты будешь спать на самых мягких шкурах, а я буду кормить тебя оливками, сотовым медом, крабовой икрой и рыбьими печенками. Буду бегать по ложбинам, карабкаться по скалам и собирать для тебя самые нежные молодые побеги, артишоки и дикую спаржу.

Как тебя зовут?

— Ехидна!

— Я мастер ловить и укрощать змей! На стенах моей хижины множество змеиных шкур ярких цветов и с узорами, как на микенских мечах. Я подарю тебе самую красивую, и ты сделаешь из нее для себя пояс покрепче, чем пояс Афродиты. А я, моя нежная Гадюка, буду согревать тебя за пазухой, как хозяйки греют грены шелкопряда в тюлевых мешочках.

Идем!

— Уходи! Оставь меня, я хочу одеться, — крикнула я ему с отвращением.

— Я одену тебя, моя малютка.

Он застегнул мне хитон у плеча, надел мне на ноги сандалии и завязал ремешки у щиколоток. Я успела рассмотреть его. Сильный парень и смелый. Усики еле пробиваются. Темный, как Законы Природы. Он взял меня за руку, и его ладонь обожгла мне запястье, мне стало больно.

— Пусти, скотина!

Он засмеялся и еще сильнее сжал мою руку. Я ударила его ногой в живот и плюнула ему в лицо.

Боже мой, что тогда произошло! Он влепил мне две такие затрещины, что я кубарем полетела на землю. Его глаза метали искры…

Боже мой, как смерч!

— Я люблю тебя! — пробормотала я.

Одиссей мне опротивел. Он загубил мои лучшие годы. Пусть хвастается, будто он во всем первый. Первый царь, первый воин, первый плотник, первый пахарь, первый дубильщик, первый пастух, первый лжец! Но как мужчина — последний! Помяните мое слово. В Азии он завоюет славу и захватит больше богатств, чем другие, но в то же время будет единственным, кого не полюбит ни одна женщина. Много женщин получит он при дележе добычи и много их купит на невольничьих рынках. Но ни одной из них он не покорит!

Поднимаясь, счастливая, по ступенькам, я обернулась и крикнула ему:

— Завтра я убью тебя!

— В тот же час! И тем же способом!

Беспокойный сон был у меня в эту ночь. Наверное, от гнева! Щеки у меня горели. Я отомщу! Когда, наконец, наступит рассвет! Как только взойдет солнце, я буду там, внизу. В тот же час! Но другим способом!

Я пойду туда одна. Но оставлю дверь полуоткрытой, а за нею — четырех ликторов с мечами в руках. И как только он подойдет, я крепко обниму его (он обнимет меня и прижмет к себе еще крепче) и дам сигнал серебряным колокольчиком, который будет у меня в кармане… Напрасные мечты! Он, конечно, больше не придет! Все они одинаковы. Только болтают!

Однако он меня ждал. А я не оставила ликторов за дверью. Только колокольчик взяла с собой. Зачем? Так, чтобы не терзаться потом из-за того, что не исполнила свой обет!

Он ждал меня — юный, добрый, с лицом, озаренным светом счастья. И с корзинкой, полной винограда, покрытого листьями орехового дерева.

Он обнял меня как безумный. Я оттолкнула его и опять плюнула ему в лицо. И опять он отхлестал меня по щекам! Я стонала и извивалась, как захваченная острогой мурена, борющаяся со смертью, стараясь укусить его за палец, чтобы отравить!


Расстались мы поздно, в сумерках.

Когда я поднималась по лестнице, он крикнул мне:

— Завтра я буду ждать тебя, чтобы ты снова убила меня. В тот же час!

— По-настоящему!


Много дней подряд спускалась я туда, десять… пятнадцать! Каждый полдень. Я делала ему всякие пакости. Но он меня больше не бил. Смотрел на меня добрыми глазами и улыбался. Вскоре он мне надоел. И однажды я не пошла. Решила вообще больше не ходить. Но случилось непредвиденное: пришел он! Дерзкий и грубый, он не посчитался ни с чем. Поднялся по лестнице и стал колотить в дверь. Но так ведь все могли узнать все про нас!

Ах, так! Сегодня все будет кончено, червь!

Я вышла и сказала ему:

— Иди!

Он хотел взять меня на руки.

— Убери свои грязные лапы. Иди!

Я произнесла это так свирепо, что испугался бы и сам Цербер, охраняющий Аид. А он улыбался. Мы спустились в мраморную пещеру, и в тот момент, когда он прильнул с закрытыми глазами к моему лицу и весь дрожал, как вино в бокалах, когда ими чокаются, я вытащила из волос золотую шпильку и, считая его левые ребра: первое, второе, третье, четвертое, пятое, шестое, вонзила ее всю, золотую, как раз под сосок, прямо в сердце, совсем как Эдип — шпильку жены в зрачки своих глаз!

Глубокая тьма окутала его. Он не успел услышать даже свой предсмертный крик. Откатился в сторону. Я подошла и надела ему на шею серебряный колокольчик — на память! И оставила бы его там на съедение крабам и чайкам, да пожалела. Взяла за ноги, подтащила к воде и бросила в море. А потом помолилась Посейдону:

— Сын Крона и Реи, брат Зевса и Плутона и мой брат! Потряси свое море до самых глубин. Пошли самые свирепые ветры и самые яростные волны. Пусть они заберут это дитя, унесут его — теперь свободного — и выбросят на прибрежные скалы его родины — Крита. Отправь его тень в темное царство твоего брата, чтобы тот посадил его рядом с собой, судьей царей. Он познал их лучше, чем Эак и Радамант. Когда будешь перекатывать его с волны на волну и бросать от скалы к скале, колокольчик будет звенеть и напоминать ему о том, что счастливая смерть дороже тысячи несчастливых жизней! Возьми его, а мне пришли взамен пятьдесят других!

У меня было настроение шутить!


Кулак | Дневник Пенелопы | Разделяй и властвуй