home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 31

Софи

22 июля 2017 года


Когда пришло приглашение на встречу бывших выпускников, Софи вначале решила не ехать: июльскую субботу придется провести без детей, потратив лучшую часть выходных на мероприятие, касающееся только ее.

Кроме того, придется набраться храбрости и показаться на людях, рискуя, что все начнут сплетничать о Джеймсе или демонстративно примутся одергивать сплетников. Процесс над ее мужем, а косвенно и прочность ее брака станут преследовать ее там.

Тем не менее плотная карточка с тисненым гербом колледжа и курсивным шрифтом не отправилась в корзину или в камин, а осталась на каминной полке. Ответить на приглашение предстояло через пару месяцев.

– А почему бы тебе не съездить? – поинтересовался Джеймс. – Дети побудут у моих родителей.

Даже несмотря на наличие Кристины, никогда не стоял вопрос, чтобы в выходные за детьми приглядел он сам.

– Я не смогу, – ответила Софи, не желая объяснять очевидное: муж и есть причина, по которой она старается не попадать в ситуации, когда придется рассказывать о своей жизни новым или старым знакомым. Да, она вышла за Джеймса, они живут в Северном Кенсингтоне, у них двое прекрасных детей – версия правды, широкими штрихами раскрашенная в основные цвета, без полутонов и мелких деталей, как ее нарисовал бы Финн или другой шестилетка.

Однако Софи не исключала возможность навестить свой колледж: приглашение точно дразнило ее, стоя на каминной полке рядом с фотографией в серебряной рамочке. «Софи Гринуэй», значилось там, и Софи начала искать свои старые фотографии. Вот она с Алекс и Джулс в лайкровых спортивных костюмах: раскрасневшиеся и шумные после гребной гонки «Торпидс». А вот она сидит возле «Кингс-Армз» после выпускных экзаменов, на лице нескрываемое облегчение, мантия выпачкана традиционными сырыми яйцами и мукой. Софи обыскала все в поисках других фотографий: вот вечеринка на втором курсе в совместно снимаемом доме в Парк-таун; откинув волосы назад, она пьет «Будвайзер» из горлышка, и на лице ее вызов: приди и возьми меня, если сможешь. Фотография на миг перенесла ее в девяностые: большие серебряные серьги-кольца, леопардовое боди, глянцевый блеск для губ, брови, не тронутые пинцетом, – и почти забытая уверенность в себе.

На большинстве снимков Джеймса не было: в Оксфорде их отношения развивались в основном ночью – и в колледже Джеймса. Хотя Оксфорд ассоциировался у нее с Джеймсом, Софи там много времени проводила одна. Шрусбери был ее колледжем, и она очень тосковала о той девушке, которой харизматичный бойфренд не указывал, как жить, и которую теперь Софи хотелось возродить – вернуть себе дух Софи Гринуэй.

Это совпадало с ее желанием стать независимой, более сильной, выйти из тени мужа, потому что в прежней Софи после суда произошел перелом. Она изменилась сильнее, чем Джеймс. Их брак оказался шаткой конструкцией, прочной лишь на вид. Друг с другом они держались вежливо – даже, пожалуй, чересчур: Джеймс проявлял небывалое внимание – прислушивался к мнению жены (или делал вид, что прислушивается), покупал цветы и всячески подчеркивал, что его интересует только Софи и никакой новой Оливии на горизонте нет.

Однако фундамент их брака пережил серьезное потрясение, и карта, по которой они маневрировали, устарела. Муж стал для Софи незнакомцем – вернее, теперь она была вынуждена принимать более темную и непонятную версию Джеймса. Временами ее гнев походил на кулак, который разжимался от презрения Софи к себе: какое же она ничтожество, раз муж запросто сознался при ней во лжи, уверенный, что она его не выдаст. Иногда Софи пыталась себя обмануть, демонизируя Оливию и оправдывая вранье мужа, придумывая объяснения, которые позволяли считать Джеймса заблуждающимся, а не черствым, бесцеремонным и высокомерным.

Джеймс уверен, что имеет право, думала Софи в минуты наибольшего отвращения к себе. Он не считает, что сделал что-то неправильно. Он искренне верит, что Оливия с ним играла и притворялась, и для него имеет значение лишь его версия правды. Тогда как она, Софи, вынуждена терзаться его признанием.

Его жизнь возвращается в нормальное русло, работа с избирателями отнимает у него массу времени, как и закулисные советы премьер-министру: их дружба по-прежнему прочна. У Тома хватает политической дальновидности пока не показываться в компании Джеймса, однако тот ожидает перемен.

– Скоро все изменится, – заверил жену Джеймс. Его улыбка подогрета внутренней уверенностью, знанием хитросплетений истории, накрепко связавшей их с юности.

Это ей приходится ежедневно проявлять мужество, терпя улыбки у школьных ворот и фальшивые поздравления – и от тех, кто желал им дурного, и, как ей хочется верить, от более искренних знакомых. Северный Кенсингтон – большая деревня, и Софи казалось, что слухи тянутся за ней в тренажерный зал, аптеку, супермаркет, кафе, химчистку. Она перестала туда заходить. Веди себя естественно, твердила она себе, но отчего-то сгорала со стыда. Она запачкана так же, как и муж. Пусть Джеймса оправдали и он теперь невиновный, свободный человек, однако всему миру теперь известно, что он ей изменял, а Софи к тому же знает, что он лжесвидетельствовал и насиловал.

Большую часть времени она носит это знание тихо, и сердце ноет от печальной обреченности, но затем это знание ищет выхода – сжатый кулак ищет, по чему бы ударить, – и Софи приходится агрессивно тренироваться, много ходить пешком или заниматься на гребном тренажере, появившемся в свободной комнате, когда она перестала ходить в спортзал. Когда сердце уже готово взорваться и становится больно дышать, ненадолго наступает душевное спокойствие: физическое изнеможение и ощущение близящегося обморока от перенапряжения вытесняют все другие чувства.

Психотерапевт тоже оказалась небесполезной. Это была идея Джинни – Софи о таком даже не задумывалась и сочла бы эту затею баловством и эгоизмом, если бы мать не призналась, что обращалась к специалисту после ухода Макса и обнаружила, что это действительно приносит пользу.

– Просто поговорить с собеседником, который тебя не критикует, уже хорошо, – сказала она.

Джеймс знал об этом, но сделал вид, что не в курсе.

– Я не желаю знать никаких подробностей, – грозно заявил он.

Софи даже растерялась, подумав: а с какой бы стати мне с тобой делиться?

Конечно, о многом она рассказать не могла: неприглядная истина осталась невысказанной, слова долго подбирались и фразы репетировались перед каждым сеансом. Не говорить же: «На суде мой муж солгал под присягой, что не насиловал эту женщину, и я не знаю, как теперь с этим жить».

Это усложняло общение с психотерапевтом Пегги, сухой, седовласой, лишенной чувства юмора. Первая сессия прошла почти в молчании: Софи тщательно обдумывала каждую свою фразу, пока Пегги не подняла бровь при случайном упоминании ее отца – и весь оставшийся час Софи проплакала. От судорожных, некрасивых рыданий лицо ее пошло пятнами. Стиснув в кулаке комок влажных бумажных платков, Софи смутилась от интенсивности эмоций, которые вызвало воспоминание.

– Простите меня, пожалуйста, – повторяла она, сморкаясь и рыдая безутешно, совсем как плакал Финн, когда проиграла его футбольная команда. – Не знаю, что на меня нашло.

Для повышения самооценки Пегги предложила ей съездить на встречу выпускников.

– Что самое плохое там с вами может случиться?

– Ко мне отнесутся с неприязнью… Начнут осуждать… – прошептала Софи, думая: знай ты то, что знаю я, ты бы меня первая осудила. Ты бы сочла меня тряпкой, соучастницей, такой же беспринципной эгоисткой, как Джеймс.

– А может, и не осудят, – возразила Пегги, заправляя за ухо пряди своего короткого каре.

Софи выжидающе смотрела Пегги в глаза, надеясь, что та вот-вот нарушит молчание, с каждой секундой становившееся все невыносимее. Но Пегги только пожала плечами.

– Ну, может, и нет, – в конце концов не выдержала Софи.


Вот так и вышло, что она оказалась в Шрусбери, в комнате с окнами, выходящими во внутренний двор, гораздо лучше той, в которой Софи жила на последнем курсе, – обшитой темными дубовыми панелями, с массивным двухтумбовым письменным столом (столешница обита потертой зеленой кожей) и даже с отдельной микроспальней, где стояла узкая кровать.

Софи провела кончиками пальцев по ввалившемуся животу: стресс последних девяти месяцев буквально выел ее изнутри. Кости таза торчали вперед, а маленькое черное платье уже не обтягивало, а висело, демонстрируя выпирающие ключицы. Ладони у нее вспотели. «Моя руки», – думала Софи, глядя, как блестят под струей воды ставшие слишком свободными кольца. Эти руки со свежим маникюром принадлежали другой женщине – прежней Софи, основной заботой которой было успеть в тренажерный зал и придумать, что приготовить, если на ужин ожидаются друзья. Или как справиться с разницей сексуальных аппетитов у нее и мужа.

Софи прогнала эту мысль, а с ней и воспоминание о прежних компромиссах, и прислонилась к окну, глядя, как ее ровесники вереницей тянутся через двор выпить по коктейлю перед ужином. Им всем уже по сорок два, сорок три года – самый, можно сказать, расцвет сил, правда, уже появились и обязательства: дети, ипотека, пожилые родители. Не успеешь оглянуться, как она и ее однокурсники станут стариками… Впрочем, стареют все красиво – это косвенный эффект богатства (хотя бы относительного) и приличного образования, думала Софи. Она всегда была уверена, что останется стройной, подтянутой и активной – так же, как не сомневалась, что поступит в Оксфорд. С прекрасной осанкой, самоуверенные и самонадеянные, они по-прежнему выглядели так, будто весь мир лежит у их ног, как и четверть века назад, когда они впервые ступили на плиты этого двора: некоторые – сознавая свою недюжинную одаренность, большинство – воспринимая это как должное. «Счастливые засранцы», – сказал ее отец Макс, неожиданно согласившийся отвезти дочь в университет.

Теперь они взрослые, закаленные испытаниями люди: кто-то пережил развод, потерю близких, бесплодие, увольнение, депрессию. После сорока стрессы переносятся труднее… Софи знала, что одного с их курса уже нет в живых – несчастный случай с винтовкой в южноафриканском сафари-парке, – а еще один болен раком. Но есть ли среди них кто-то, кого обвиняли бы в уголовном преступлении? Она пристально вгляделась в гуляющих по двору: у одних наметилось брюшко, двое или трое с возрастом стали элегантнее – и усомнилась. Максимум пьяное вождение или мошенничество, вроде финансовой аферы. Ни у кого больше нет мужа, которого судили бы за изнасилование.

У нее затряслись руки. О чем она думала, решившись приехать? Болезненные воспоминания конца первого курса, пройдя через призму процесса над Джеймсом, стали невыносимыми. Софи помнила свое отчаяние оттого, что с ним произошло что-то ужасное, помнила ужас Джеймса, что его будут допрашивать в полиции; помнила всеобщий шок, когда новость облетела университет, и свое страдальческое недоумение, когда Джеймс практически сразу ее бросил.

Зачем же она рискнула расшевелить эту память, сделавшись потенциальной мишенью для всеобщего осуждения? Как только все напьются, кто-нибудь обязательно с огромным удовольствием станет нарываться на скандал, громко спрашивая: «Софи, а ты во время суда верила, что он невиновен? Да ладно, неужели нисколечко не сомневалась?»

Она заранее подготовилась – отрепетировала, как со смехом отделаться от непрошеного собеседника, и придумала пару бойких фраз: «Конечно, я ни секунды не сомневалась в своем муже. Разве иначе я бы с ним осталась?»

Она сыграет роль верной жены, как обещала свекрови, как обязана поступить ради своих детей. Она еще не подготовила себе иную роль.

Мягкий ореол вокруг зажженных свечей, отражавшихся в столешницах красного дерева, мягко освещал лица увлеченных беседой гостей, сглаживая следы прошедших десятилетий и молодя собравшихся: уже не студенты, а взрослые, состоявшиеся люди, не позабывшие свою альма-матер.

Пили портвейн: полусухой, марочный, густой – и коварный. Софи пила из ностальгии: летней ночью на первом курсе, впервые попробовав портвейн, она улеглась на газон возле Старого корпуса, игнорируя таблички «Траву не мять». Небо было утыкано крохотными кристаллами, обступавшие газон здания тянулись к небесам. Софи помнила сырость росы на голых ногах, задравшуюся юбку и, кажется, Ника из их английской группы, склонившегося к ней с нежнейшим поцелуем. На долю секунды Софи прочувствовала всю полноту романтики, но ее тут же накрыло волной тошноты.

Гипотетический Ник засмеялся, помог ей подняться на ноги и отвел в туалет у лестницы, где терпеливо ждал, пока Софи прочистит желудок.

– Тебе нужно выпить воды, – сказал он, когда она вышла, пристыженная и благодарная. – Я тебя найду, когда тебе полегчает. Сама-то дойдешь?

Софи кивнула, покачиваясь. Перед глазами все плыло.

– Иди поспи.

Теперь она гадала, кем же мог быть тот полузабытый благородный юноша, позаботившийся о ней и не настаивавший, когда стало ясно, что она пока не годится для амурных подвигов. Многие парни не проявили бы подобного великодушия, и Софи, к своей неловкости, не считала это шокирующим. Но она приняла как должное, что ей повезло не проснуться без трусов.

Оглядывая зал, Софи перехватила взгляд Пола. Может, это был он? На неделе первокурсников они целовались. Софи сразу поняла – не ее тип: биохимик из общеобразовательной школы для одаренных детей в Кенте, талантливый, но неспортивный. Она инстинктивно почувствовала, что они слишком разные, хотя между ними и вспыхнула пресловутая искорка сексуального притяжения. Теперь ей подумалось: может, начало было не таким уж плохим? Остроумный, красивый парень – и о чем она думала? Ей представилась картинка иначе сложившейся жизни – ускользающий, неосязаемый мираж, все же мелькнувший на горизонте. Софи считала себя страшно умной из-за того, что выбрала Джеймса, – снобизма в ней всегда хватало. Но были ведь и другие кандидаты, и ни один из них не сел бы на скамью подсудимых в Олд-Бейли, никто не стал бы лгать под присягой, чтобы наедине признаться жене, что на самом деле он насильник, и оставить ее жить с этим знанием.

Она отпила большой глоток портвейна, согревшего горло, и отщипнула от марципановых фруктов, ощутив на языке приторную сладость. Нужно жить настоящим и гнать от себя негативные мысли.

– Не передадите ли мне портвейн? – послышалось слева от нее.

– Ах да, простите. – Софи на секунду растерялась, но тут же наполнила бокал Алекс, сидевшей справа от нее, и передала графин соседу слева.

Обладателем голоса – смуглым, добродушным, с правильными чертами лица – был Роб Филипс, старый бойфренд Алекс, ставший юристом. В последний раз Софи видела его на одной из свадеб, приуроченных к миллениуму. Уже не женат, как можно видеть по следу от кольца на его левой руке, но, насколько ей помнилось, не гей.

– Ну что… как ты держишься? – спросил Роб. В его голосе слышалась сердечность, будто он спрашивал искренне, а не просто из вежливости.

– О, прекрасно. Отлично. Хорошо все-таки побывать в альма-матер, пусть даже говядина по-веллингтонски не так вкусна, как раньше.

Роб усмехнулся, ничего не сказав.

– Я очень рада, что приехала, – продолжала Софи. – Здесь очень мило.

Она и вправду была благодарна за возможность предаться ностальгии, отдохнуть от реальности. Софи смотрела на тяжелые полотна, украшавшие стены, на портреты знаменитых выпускников колледжа и меценатов из рода Тюдоров, на добродушные, улыбающиеся лица бывших однокурсников, у которых хорошо сложилась жизнь – или им хотя бы удается справляться с испытаниями. Она дышала свободнее, чувствуя, как округлился живот. В кои-то веки она наелась, не ограничивая себя, и наконец немного расслабилась.

– Я спрашивал не про говядину, – сказал Роб.

Софи чувствовала на себе его пристальный взгляд.

– Не про нее, – согласилась Софи. Не в силах поднять глаза, она крутила десертную вилку, поворачивая ее то так, то этак в надежде, что Роб поймет намек и отвернется.

– Прости, я не хотел быть бесцеремонным. Давай лучше поговорим о погоде или отпуске. Ты в отпуск куда поедешь?

– Во Францию и в Девон, к моей матери.

– А-а, прекрасно. А куда именно?

Разговор свернул на менее опасную почву: лучшие пляжи в Саутгемптоне, плюсы отдыха в межсезонье, невообразимые пробки на крутых узких дорогах, обсаженных живыми изгородями. Вскоре ее голос стал прежним – позитивным, уверенным голосом Софи Уайтхаус, привыкшей к встречам с избирателями, на которых ей тоже приходилось бывать, к отвратительным напиткам, которые подают на конференциях, и к благотворительным ужинам. Это был шелковистый голос привилегированной дамы, не ведавшей эмоциональных (не говоря уже о финансовых или физических) потрясений, которая умеет создать непринужденную атмосферу и избегает серьезных тем. Так она могла щебетать часами, но как только ей захотелось поговорить о чем-то менее поверхностном, пусть даже о политике – не касаясь Джеймса, разумеется, – Роб пристально посмотрел на нее и сказал:

– Знаешь, если тебе когда-нибудь понадобится собеседник, я готов.

Софи окаменела. Сердце ее бешено забилось, под ложечкой похолодело. Это что, непристойное предложение?

– Я… У меня все в порядке, спасибо. – И она отодвинулась, как старая дева в романе Джейн Остин, почуяв подвох и насторожившись.

Роб улыбнулся, будто ожидал такой реакции.

– Я не имел в виду… Слушай, я, наверное, бесцеремонно лезу в чужие дела, но я знаю отличного адвоката по разводам, если вдруг тебе понадобится. – Он улыбнулся, и весь их искусственный светский разговор разом отодвинулся.

Софи взглянула на Роба в упор и увидела в его темных глазах деловитость и откровенное знание того, что сказочные браки на самом деле бывают чем угодно, кроме сказки, и условие «пока смерть не разлучит нас» уже необязательно.

– Ты себя имеешь в виду?

– Нет, я не суечусь в поисках заказов… Мы с Джо развелись два года назад. Я обращался к коллеге. Она очень хороший адвокат – умеет сделать так, чтобы все пошло по самому простому сценарию… Держи, вот моя визитка. – Он покопался в бумажнике и подал Софи плотный картонный прямоугольник. – Извини, это не мое дело… Просто я сам через это прошел. Бесчисленные компромиссы, попытки сохранить то, чего уже не сохранишь… – Роб поморщился. Его жесты стали почти комичными – этакий самокритичный англичанин, доведенный до крайности. Это было впечатляюще и трогательно, и Софи невольно смягчилась.

– Спасибо, но я вряд ли позвоню, – сказала она через силу, удивляясь, что ее голос звучит твердо и ясно.

Роб пожал плечами, будто говоря: «Я не обижусь», – и допил остатки вина из своего бокала. Софи повернулась к Алекс, ставшей успешным консультантом по вопросам управления и новоиспеченной мамашей, – она всем показывала фотографии своих годовалых близнецов, зачатых с помощью ЭКО.

– О, Алекс, какие прелестные малыши!

Подруга, сияя от гордости, бесконечно рассказывала о первом детском лепете. Слушать ее было скучно, но на преобразившееся лицо Алекс приятно было смотреть. Софи старалась не думать о предложении Роба, которое не давало ей покоя, как настойчивый, требующий внимания маленький ребенок. Развод. Бесчисленные компромиссы. Адвокат, которая умеет сделать так, чтобы все прошло по самому легкому сценарию.

Сидевший рядом с ней Роб заговорил через стол с Андреа, которую Софи едва узнала. Они говорили все громче, а Софи продолжала пить свой портвейн, и ей казалось, что атмосфера становится теплее и душевнее. Прижавшись к теплому плечу Алекс, рассказывавшей о необычных пристрастиях своих крошек в еде, Софи вспоминала их дружбу, которую, как оказалось, можно возобновить спустя столько лет.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, она через два столика заметила темноглазую блондинку с небрежным каре. Плотно сжатый рот остался неподвижным, не ответив на ее улыбку. Странно. Женщина отвернулась, и улыбка сползла с лица Софи.

Алекс по-прежнему болтала, и Софи снова начала слушать, одобрительно поддакивая, когда требовалось, мыча и ахая, а про себя удивляясь счастью, которое подруга принимала как должное. Софи вспоминала, как родилась Эмили и Джеймс был захвачен первым опытом отцовства, а после рождения Финна и вовсе влюбился в своих детей. Короткие золотые дни…

Ей не давали покоя мысли о кареглазой блондинке, которую уже заслонил плотный ряд смокингов, и о Робе, после разговора с которым одолевавшие ее мысли приняли новое направление. Развод. Бесконечные компромиссы.

Убедившись, что Роб смотрит в другую сторону, Софи незаметно взяла визитку и опустила ее в сумочку.

Через несколько часов они вышли во двор. Было уже за полночь, многие отправились спать, причем двое, как не без юмора заметила Софи, вместе: возобновился старый роман, вспыхнуло пламя прежней любви, пусть даже всего на одну ночь.

Роб весело помахал ей на прощание.

– Прости, если я перешел границы приличий… – начал он, но Софи сразу перебила:

– Ничуть. Не за что извиняться. – Таким вежливо-отстраненным тоном она говорила с избирателями, названивавшими им в Терлсдоне, во что бы то ни стало добиваясь Джеймса.

Роб взглянул на часы, продемонстрировав мятую сорочку – «Ого, уже так поздно?» – и скрылся за поворотом готической лестницы в углу двора.

– Ну что, идем в бар? – Алекс взяла Софи под руку, и они пошли вокруг газона.

Ночь была теплая, а звезды такие же яркие, как в ту ночь, когда она лежала здесь на траве и смотрела, как они кружатся. Подняв глаза, Софи споткнулась – сказывался портвейн, а может, ностальгия по иным, несбывшимся версиям ее жизни.

– Ты в порядке? – Алекс поддерживала ее, пока она, держась за руку подруги, надевала слетевшую туфлю.

– Прости… Да.

Нежность этой поддержки и столь легко возобновленной дружбы растрогала Софи до слез. О Джеймсе они не говорили. Софи собиралась проболтать с Алекс до утра, но сообразила, что это невозможно – вдруг она проговорится насчет мужа?

– Я сейчас тебя догоню, только посижу пару минут.

– Точно? А что тебе взять? Полпинты сидра за дружбу прежних дней? Или «Будвайзер», ты же его любила?

Софи не пила пива несколько лет.

– Вообще-то… можно мне односолодовый виски со льдом?

– Ничего себе! Точно?

– Точно. Обещаю, я приду через две минуты. Мне нужно посидеть и кое о чем подумать.

Взгляд Алекс смягчился – она отнюдь не глупа, и Софи вдруг стала невыносима жалость подруги.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Ну ладно тогда, жду. – И Алекс с наслаждением пошла по газону.


Некоторое время Софи сидела на скамейке в углу двора, глядя, как бывшие однокурсники медленно разбредаются, уходя в бар или в студенческую комнату отдыха. Прежние компании держались вместе: фанаты точных наук едва разговаривали с «искусствоведами», не позабыв былой снобизм. Впрочем, теперь миром правят ботаны, а историки и специалисты по английской литературе подались в учителя и журналисты, если только после выпуска не переквалифицировались в менеджмент-консультантов или бухгалтеров, засунув подальше свои дипломы.

От холода жесткой каменной скамьи головокружение почти прошло. Софи вглядывалась в гулявших во дворе, представляя, что восемнадцатилетние тени прошлого призраками ходят за своими сорокалетними воплощениями. Некоторые почти не изменились, зато других стало не узнать: обесцвеченные волосы или дреды, которыми щеголяли до первого собеседования, превратились в аккуратные каре и очень короткие стрижки с просвечивающими макушками.

Когда почти все разошлись, Софи вдруг поняла, что рядом кто-то сидит. Взглянув на непрошеную соседку, она со смятением узнала ту самую женщину, которая сверлила ее взглядом за ужином. По-прежнему не улыбаясь, незнакомка длинно и тяжело вздохнула.

– Простите, никак не вспомню ваше имя. – Софи попыталась взять инициативу в свои руки.

– Эли. Эли Джессоп. В колледже я называла себя Элисон. Мне казалось, так солиднее. – Повернув голову, женщина посмотрела на нее в упор, и Софи увидела, что она очень пьяна. Покрасневшие глаза горели странным, пугающим огнем. – Не волнуйся, ты со мной не общалась, – сказала она, будто прочитав мысли Софи. – Я была не из красавиц и училась на математическом, а не на твоем.

– О… – Софи попыталась успокоиться, но ей мешал отзвук обиды в голосе собеседницы. Может, Софи относилась к ней свысока или перед ней просто одна из тех женщин, которые беспричинно обижены на всех, кто красивее? Наверное, она чувствует себя здесь не в своей тарелке: некрашеные корни, прическа явно из дешевой парикмахерской, заметный лишний вес, на черных колготках дорожка, светлой чертой поднимающаяся от пятки. Вот Софи обязательно заметила бы, если бы у нее поехали чулки… Она цеплялась за эти соображения, пока ей в голову не пришло, что перед ней, наверное, та, из-за кого сегодняшний вечер все-таки не обойдется без конфликта: не вспыльчивая выпускница политэкономического, которой Джеймс предпочел Софи, а какая-то рьяная сторонница лейбористов. – Простите, что я вас не помню. У меня плохая память на имена. А у нас были общие знакомые?

– О да, – протянула Эли с горьким гортанным смехом. – Помнишь Холли? Холли Берри?

У Софи шевельнулись волосы от тягостного предчувствия и образа полузабытой девушки, о которой она недавно вспоминала.

– Да, да, конечно! Я как раз ее вспоминала несколько месяцев назад – мне ее кое-кто напомнил…

– Вас распределили к одному тьютору.

– Да, но это недолго продлилось. Мы очень дружно жили весь семестр, но в конце первого курса Холли бросила учебу. Я так и не узнала, почему. – Софи помолчала. – Простите, я не знала, что вы дружили.

– Ну еще бы. Ты меня даже не помнишь.

– Довольно смутно. – Обескураженная Софи попыталась направить разговор в менее бурные воды. – Как она поживает? Вы с ней общаетесь?

– Да, я с ней общаюсь. – Несколько секунд Эли смотрела на Софи, затем откинулась на спинку скамьи и уставилась прямо перед собой, на верхние окна в середине корпуса, под солнечными часами.

Софи, озадаченная таким поведением, ждала, все более проникаясь предчувствием, что эта пьяная, но с хорошо подвешенным языком особа вот-вот бросит эмоциональную гранату.

– Что касается того, как она поживает… Нормально. Прекрасная карьера, не замужем, без детей…

– А чем она занимается? – уцепилась за соломинку Софи.

Эли повернула голову и уставилась на собеседницу:

– Она стала адвокатом.

Софи бросило в дрожь, воздух вокруг вдруг стал ледяным, все чувства мгновенно обострились. Старательная Холли – толстенькая, вся такая правильная, почти хорошенькая, довольно милая, очень наивная – и вдруг адвокат! На ум Софи пришла Кейт Вудкрофт, но она сразу отмахнулась от этой мысли: такое уж точно невозможно. Однако получается, эта Холли завоевала не менее влиятельное и авторитетное положение, чем она, Софи!

– Там была ее комната. – Эли указала взглядом. – Там я ее и нашла на следующий день. Она сидела запершись, и я целых двадцать минут убеждала ее открыть. Когда я вошла, она не позволила к себе притронуться, обхватила себя руками, напялила мешковатые обноски, которые я насилу убедила ее не носить… – Голос Эли прервался, но она тут же справилась с собой. Она больше не смотрела на Софи, поймав взглядом точку в окне под часами. – Тебя интересует, почему она ушла? Что заставило ее бросить Оксфорд, хотя она пахала как вол, чтобы сюда попасть? А что может заставить молодую девушку так поступить? – Эли повернулась к Софи.

– Не знаю. – Софи пыталась придумать любое, самое дикое объяснение, но внутри у нее вдруг стало пусто. Ей показалось, что она кубарем катится куда-то внутрь себя. Он

– Ее изнасиловали.

Сказанные шепотом, эти несколько слогов показались ружейными выстрелами, эхо от которых раскатилось по гулкому двору.

– Твой муж не в первый раз отличился, Софи, – продолжала Эли негромко и деловито, скорее с грустью, чем со злорадством. – Я это тебе говорю только потому, что я пьяна, – мне пришлось напиться, чтобы это сказать. Так что не сочти за пьяный бред… Он изнасиловал восемнадцатилетнюю девственницу в конце первого курса и, думаю, ни разу не задумался о последствиях своего поступка. Может, он даже ничего и не понял – решил, что это очередной случайный секс. Но он это совершил, и от этого никуда не деться.

Страшные колючие слова налетели на Софи, как рой жалящих насекомых. Она вскочила, готовая бежать прочь. Ноги не слушались, но сердце сильно билось, тяжелыми толчками гоня кровь к голове.

– Не говорите чепухи. – Софи понимала нелепость сказанного, но нужно было чем-то ответить. – Вы бог знает что несете! Вы лжете! Какая гадость, грязь какая!

Эли подняла на нее взгляд и едва заметно двинула плечом.

– Я не лгу. Мне очень жаль.

– Ах ты сучка! – Софи сама опешила от вырвавшейся фразы, но инстинкт самосохранения у нее оказался сильнее, чем она думала. Она ни под каким видом не может допустить, чтобы о Джеймсе сложилось такое мнение.

Скорее прочь от этой женщины! Софи развернулась и пошла, высоко держа голову, цокая по дорожке острыми «кошачьими» каблучками. Цок, цок, цок. Спину прямо, иди вперед, не беги, ты уже почти ушла. В отчаянии Софи искала хоть какой-то просвет. Дети! Она вспомнила крепкие объятия Финна, затуманенное сомнением личико Эмили, когда ей сказали, что папа в суде из-за наговоров злой тети. Нога подвернулась, Софи оступилась, покачнулась – и неуклюже бросилась бежать. Истина обрушилась на нее, и факты с мягким щелчком, как грани кубика Рубика, встали на свои места.

У библиотеки Софи вновь перешла на шаг, но голос Эли нагнал ее у выхода со двора. Последняя фраза, негромкая и насмешливая, будет преследовать ее всю бессонную ночь и еще много дней и недель.

Софи пыталась сделать вид, что не слышит, но ночь была тихая, а во дворе пусто.

– Я говорю правду, и, похоже, ты это знаешь.


Глава 30 | Анатомия скандала | Глава 32