home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 25

Софи

28 апреля 2017 года


Джеймс был вне себя. Софи, считавшая, что хорошо знает своего мужа, лишь один раз видела его таким заведенным. И, в точности как тогда, сейчас ему предстоит быть в высшей степени убедительным и обходительным.

«Тогда же тебе это удалось», – хотелось сказать Софи, но она знала: о том случае Джеймсу лучше не напоминать, к тому же сейчас ставки выше. На этот раз визит в полицию закончился судом.

По его виду невозможно догадаться, что он нервничает: Джеймс умеет держать лицо. К тому же он вообще не подвержен тревоге: присущая ему вера в свою звезду, в достижение поставленной цели пересиливает любые опасения. Софи всегда завидовала этому качеству мужа: он таким родился, а она в уверенность облекалась при необходимости, как в плащ супергероя, создававший иллюзию непроницаемости или хотя бы самообладания. Джеймс знает, что производит хорошее впечатление. Сомнения в себе, которые Софи считала чисто женской чертой, никогда не беспокоили мужа и его коллег. Джеймс клялся, что его оправдают, потому что он невиновен и абсолютно уверен в присяжных.

Однако сейчас Софи видела перед собой не своего в высшей степени воспитанного и сдержанного мужа: челюсти его были сжаты, подбородок выдавался вперед заметнее обычного, к тому же Джеймс сегодня очень тщательно одет: галстук повязан широким виндзорским узлом, двойные манжеты застегнуты скромными запонками, на нем новая белая рубашка – не одна из шести, которые Софи регулярно отдавала в прачечную.

Наверное, так он встречает каждый новый день процесса. Софи уезжала и не может этого знать, но Кристина доверительно сообщила, что сегодня утром он нервничал особенно сильно.

– Хорошо, что вы вернулись, – сказала помощница, когда они встретились на кухне. Она старалась держаться незаметно и не мозолить глаза.

Софи через силу пила черный кофе, глядя, как девушка собирает себе завтрак из фруктов, йогурта и меда, и удивляясь ее аппетиту: у нее самой желудок отказывался принимать пищу.

– Гораздо лучше, когда вы здесь. Мне кажется, вы ему нужны, – деловито и без осуждения добавила Кристина, бочком выбираясь с кухни.

Софи не могла с ней не согласиться: она видела, как Джеймс улыбнулся помощнице. Так он мог улыбнуться государственному служащему – глаза остались серьезными, а улыбка была лишь данью вежливости.

Он взял кофе, предложенный женой, и сделал глоток, дернув кадыком.

– Остыл немного.

– Я сварю новый.

– Нет. – Это вышло слишком резко, и Джеймс сразу поправился с улыбкой: – Нет, зачем же, я сам.

Он занялся кофемашиной. Софи ждала, представляя, как крохотные брызги летят на белоснежные манжеты. Джеймсу наверняка придется переодеваться.

– Впрочем… помоги, пожалуйста. – На мгновение он стал беспомощным, совсем как Финн, который до сих пор не ладил со шнурками, не в силах понять, как их завязывать.

– Конечно. – Софи хотела положить руку мужу на спину в знак ободрения, но он отодвинулся – почти незаметно и вместе с тем выразительно.

– Я буду в гостиной – пойду подумаю.

Можно было и не отвечать, что она конечно же поможет.

То, что он не скрывал волнения, успокаивало Софи. Она сохраняла видимость беззаботности при детях – сохранит и перед мужем. Ради него она будет стойкой, уверенной женщиной, которая ему сейчас так отчаянно нужна.

Ее ободрило поведение Джеймса вчера вечером. Они оба были без сил – она от долгой поездки и мыслей о предстоящей встрече после услышанного в суде, а он – от ежедневного многочасового напряжения. Лицо у него посерело, и когда Джеймс ее обнял, Софи захлестнула неожиданная нежность. Как она могла в нем усомниться? Как могла думать, что Джеймс был способен произнести те ужасные слова, как могла вообразить, что он настолько не щадил чувства Оливии? Как она могла даже допустить подозрение, что ее муж способен на изнасилование?

Чувствуя себя предательницей при одной мысли об этом, Софи упала в объятия мужа и тоже крепко обняла его, зная, что впервые нужна ему вся, без остатка. Его плечи немного расслабились, и Софи стояла, ощущая тепло его тела и радуясь, что он ищет в ней опору. Это было нехарактерно и продлится недолго, но тем приятнее казалась новизна этого ощущения.

А потом они занимались любовью – по-настоящему, чего не было с того дня, как разразился скандал. Это не был секс, подогретый гневом или желанием доказать, что у них все в порядке, а будет еще лучше. Это не был секс с целью рассеять тревогу, страх и сомнения, не отпускавшие их последние пять с половиной месяцев. Это не была и чисто физическая разрядка – нет, они занимались любовью нежно и страстно. Джеймс передавал через свою любовь, что Софи ему нужна и он доверяется ей, не боясь показаться беззащитным. Лицо его смягчилось, в нем не было и следа притворства, старания поддержать некий имидж. Потом Софи лежала в кровати, зная, что надо вставать, но желая подольше понежиться рядом с мужем. Ей казалось, муж только что доказал ей свою невиновность – доказал не менее полно и искренне, чем мог бы сделать это с помощью слов. Мужчина, который может заниматься любовью с такой нежностью и заботой, ее муж, отец ее детей, неспособен на такую гнусность, как изнасилование.

За руку с мужем Софи прошла несколько шагов от такси до входа в Олд-Бейли – голова поднята, плечи расправлены, глаза в упор смотрят на папарацци, сразу бросившихся к ним. Главное – не позволить засыпать себя вопросами.

– Софи, Софи! Сюда! – Немолодой мужчина в плаще с взъерошенными волосами, в поношенном костюме и с красным лицом пьяницы подошел к ним вплотную, нарушая личное пространство. В руке у него записная книжка. – А что, Софи, премьер-министр еще не утратил «абсолютного доверия» к вашему мужу? – Голос у него жесткий, «с песком», напористый и низкий от сдерживаемого гнева.

Софи испепелила журналиста взглядом – она знала, что умеет осадить без слов. Да как он смеет кричать и подманивать ее, как собачонку палкой? Но Джон Вести быстро провел их в здание суда, и они оказались в безопасности. Рука Джеймса по-прежнему плотно лежала в ее руке. Софи чуть сжала пальцы, ощущая ее тепло, и почувствовала, что ладонь у него вспотела, что случалось крайне редко. Джеймс отнял руку.

– Все нормально? – спросил он, глядя ей в глаза, будто важнее нее для него никого не было.

Софи кивнула и отступила в сторону, молча и понимающе: Джеймсу надо переговорить со своим солиситором. Ее участие сейчас не требовалось, но Софи продолжала держаться рядом.

Снаружи, думала она, фотографы сравнивают снимки, а тот наглый репортер уже кропает статейку. Почему о Томе он спросил ее, а не самого Джеймса? Неужели опять копают под «либертенов»? Ладони закололо невидимыми иголочками, сердце забилось чаще. Ритмичный стук отдавался в ушах. Размеренно дыша, Софи пыталась успокоиться и подавить бившийся в висках настойчивый вопрос: что именно им известно?


С публичной галереи она неотрывно смотрела на мужа, вкладывая в этот взгляд всю свою поддержку, хотя и знала, что он не поднимет голову, чтобы посмотреть на нее. На свидетельской кафедре он выглядел внушительно и уверенно, и на миг Софи посетила безумная надежда, что присяжные сочтут его еще одним свидетелем, рассказывающим свою, иную версию событий, а не подсудимым, которого обвиняют в изнасиловании.

Табличка на стене гласила, что вставать с места, когда говорит судья, и перегибаться через перила запрещено. Невзирая на предупреждение, Софи смотрела вниз, пока голова не закружилась от прилива крови. Острый мгновенный испуг прогнал все иллюзии – Софи даже показалось, что она сейчас упадет в зал. Она тут же выпрямилась, с облегчением ощутив под собой жесткую скамейку.

Чтобы отвлечься, она разглядывала головы барристеров, в напряженной тишине листавших свои бумаги в ожидании, когда судья попросит продолжить показания. Софи смотрела на Анджелу Риган, находя странное утешение в ширине ее плеч и заметной даже под мантией грузности. Мисс Вудкрофт по сравнению с ней выглядит хрупкой, хотя она довольно высокая. Из-под парика виднеются собранные в хвост светлые волосы, на правой руке – бриллиантовое кольцо. Боже, какие нелепые у нее туфли – лакированные лодочки с золотой цепочкой поперек мыска! Такие подошли бы парламентскому церемониймейстеру.

Она немного суетится, эта Вудкрофт, перепроверяя что-то в толстой папке на кольцах, ощетинившейся цветными стикерами. Страницы пестрят от пометок яркими маркерами. Адвокат что-то быстро пишет левой рукой, нажимая на толстый мягкий кончик фломастера. У сидящей на той же скамье Анджелы в руках айпад, у ее помощника Бена Кёртиса – тоже. Не сторонница традиционного подхода, Анджела проницательна и, по словам Джеймса, обладает невероятной памятью. Софи инстинктивно угадывает, что между ними нет ничего общего и адвокат мужа не испытывает к ней теплых чувств. Но ей не нужна симпатия Анджелы. Главное, чтобы она вытащила Джеймса.

С появлением в зале судьи наступает тишина: спокойствие расходится по аудитории кругами, как по поверхности пруда. Джеймс начинает давать показания. Он хорошо держится: голос низкий и теплый, в нем звучит привычная уверенность, но ни следа надменности. Это Джеймс в своей лучшей форме: близкий к избирателям политик, излагающий свою историю самым убедительным образом.

Софи все равно трудно следить за словами мужа. Анджела энергично берется за тему супружеской неверности, и Софи вынуждена выслушивать объяснения Джеймса, который говорит, что на интрижку с Оливией решился не сразу.

– Я понимал, что это неправильно, – признается он, переплетая пальцы а-ля Тони Блэр, словно в детской игре: «Вот церковь, а вот колокольня со шпилем…»

– Потому что вы были семейным человеком? – подгоняет Анджела.

– Я и сейчас семейный человек. Жена и дети для меня – все. Я поступил недостойно, предав их доверие, когда вступил в связь с мисс Литтон. Это был неверный шаг, совершенный под влиянием минутной слабости, и я глубоко сожалею о той боли, которую каждый день причинял своей семье.

Адвокат помолчала.

– Однако вы все-таки причинили им эту боль?

– Да. – Джеймс вздохнул. Вздох, казалось, исходил из глубин его души. Это был вздох человека, терзаемого своим несовершенством. – Я не идеален, – тут он с мольбой приподнял руки, – но ведь идеальных людей не бывает. Я уважал мисс Литтон как коллегу, и, признаюсь, меня влекло к ней, как и ее ко мне. В момент моей слабости у нас завязался роман.

Глаза Софи наполнились слезами. Она задыхалась от жалости к себе и унижения, становившегося все более сильным. Она попыталась сосредоточиться на чем-нибудь другом, чтобы не смотреть на мужа, – например, на присяжных, сидевших с самыми разными выражениями на лицах. Мужчина средних лет слушал сочувственно, пожилая женщина в заднем ряду и молодая мусульманка в темном платке – куда более холодно. Софи смотрела на Джона Вести и на солиситора со стороны обвинения – безвкусно одетую даму в дешевом сером костюме: откинувшись на спинку скамьи и скрестив руки на груди, она даже не притворялась, что верит Джеймсу. Или ей просто скучно? Софи рассматривала мисс Вудкрофт – барристера, поддерживавшего обвинение: пока Анджела наводящими вопросами подгоняла Джеймса, та копалась в своих записях, иногда что-то быстро записывая в одном из синих блокнотов. Наклон головы и манера быстро, размашисто писать показались Софи очень знакомыми.


Это ощущение крепло в следующие тягостные полчаса, пока Джеймс продолжал давать показания. Пожалуй, легче смотреть на эту Вудкрофт, чем выслушивать мужнину версию событий, составленную в расчете на публику: он, конечно, человек семейный, но отношения с Оливией были уважительными и по взаимному согласию. Раньше он очень тепло к ней относился: посылал ей цветы, водил на ужин, а в конце июля купил цепочку в подарок на день рождения. Сердце Софи тяжело забилось при этом открытии. От осознания, сколь глубок был обман мужа, в груди у нее возникла острая боль, от которой перехватывало дыхание. Как, оказывается, легко он вел двойную жизнь!

– Что это была за цепочка? – отвлек ее вопрос Анджелы.

– С кулоном-ключиком, – с готовностью ответил Джеймс. – Понимаете, это был символичный подарок: Оливия была ключом к успешной работе моего отдела, и я хотел показать, что высоко ценю ее и считаю залогом нашего успеха.

– А вы не подумали, что она может счесть кулон ключом к вашему сердцу?

– Полагаю, возможность такой интерпретации исключать нельзя. – Джеймс наморщил лоб. – Но я не хотел внушать ей эту мысль. Возможно, я покажусь вам наивным, но тогда я был несколько… увлечен.

Пять слов как пять ударов в живот. Сердце Софи будто замкнулось – ей не хотелось ничего чувствовать.

Анджела сделала паузу, чтобы в зале прочувствовали смысл сказанного.

– Вы были несколько увлечены? – В ее тоне слышался интерес и не было осуждения.

– Ну, хорошо, я увлекся довольно сильно… Она ведь очень красивая и умная молодая женщина.

– Стало быть, вы купили ей цепочку. Из какого металла?

– Из платины.

– То есть это был весьма щедрый подарок?

– Ну наверное.

– Куда более щедрый, чем обычно дарят коллегам?

– Я не думал тогда о ней как о коллеге.

– Вы были любовниками?

– Да.

– В своих показаниях мисс Литтон говорила, что была влюблена в вас. А вы, вы были в нее влюблены?

– Такую возможность я не могу исключить. – Он замолчал, и Софи показалось, что все в зале подались вперед, чтобы расслышать следующие слова, сказанные настолько тихо и с таким очевидным сожалением, будто Джеймс раскрывал секрет. – Да, пожалуй, был.


Софи заставила себя слушать, как в день рождения Оливии любовники вместе провели ночь. Она тогда уезжала к матери в Девон, и ей удалось лишь коротко переговорить с Джеймсом, когда вечером она поднялась на ближайший холм, чтобы поймать сигнал. Муж говорил меланхолично, и Софи даже стало неловко, что она бросила его возиться с бумагами, а сама с детьми бездельничает, ходит купаться и играет на пляже.

– Мне так жаль, – сказала она, представив, как несладко остаться в душном Лондоне на две недели. – Мы можем вернуться пораньше, правда, дети огорчатся, и Джинни тоже. Эм и Финну здесь очень нравится.

Софи помнит, как солнце припекало шею, и она все время поглядывала на море, сверкавшее на краю долины и сливавшееся с небом – линию горизонта едва можно было различить. Про себя она надеялась, что им не придется все бросать и ехать домой.

– Конечно, оставайтесь, – сказал муж. – Я просто соскучился.

– Мы тоже по тебе скучаем, – с нежностью ответила Софи.

А в это время, должно быть, Оливия в Сент-Джеймсском парке ждала, пока он договорит, и поторапливала его, делая страшные глаза. Джеймс ничем не выдал, что на вечер у него запланировано кое-что получше, чем бесконечные «красные ящики» для официальных бумаг и стейк с салатом. Ложь с удивительной легкостью сходила с его языка – вернее, недомолвки. Во второй раз за несколько минут Софи ошеломила ловкость мужа, так просто жившего двойной жизнью. Двадцать с лишним лет назад его уклончивые объяснения тоже сквозили предательскими недомолвками, однако все же спасали его от агрессивного допроса. Как Эмили с ее зубной феей или самой Софи в Девоне прошлым летом, ему просто удобнее было поверить.

Отмахнувшись от этой мысли, Софи прислушалась, мысленно внушая мужу не отступать от роли обаятельного, располагающего к себе человека, не лишенного недостатков, но от этого только казавшегося ближе к простым людям. Ногти ее впивались в ладони, и это хоть немного отвлекало от тупой боли в груди, от нестерпимого желания разрыдаться.

И тут вмешалась мисс Вудкрофт:

– Ваша честь, моя ученая коллега задает свидетелю наводящие вопросы.

Судья поднял руку и опустил ее, словно отмахиваясь от разыгравшегося щенка, на которого у него нет времени. Анджела улыбнулась – это слышалось в ее грудных протяжных гласных и подчеркнутой снисходительности – и продолжала.

Но Софи отвлеклась, услышав голос мисс Вудкрофт, мелодичный и глубокий, изысканный, как дорогой кларет, который хочется пить не торопясь. Интонации и тембр этого голоса говорили о привилегированном положении, остром уме и блестящем образовании. Но отчего эта женщина чем-то неуловимым – возможно, характерным напором – напоминает Софи девушку, о которой она не вспоминала больше двадцати лет?

Должно быть, дело в лихорадочной и небрежной манере писать левой рукой, будто неординарные мысли торопятся попасть на бумагу. Так писала Холли – но ведь многие люди так пишут, особенно настырные барристеры, для которых любая брешь в показаниях означает возможность не оставить от версии противной стороны камня на камне. Софи так и видела, как под париком пухнет мозг этой адвокатши, как она ищет способы запутать Джеймса на перекрестном допросе. Но пока муж не допустил ни одного промаха. Даже скептически настроенные присяжные, пожилая женщина и молодая мусульманка, смотрели на него уже не так враждебно, а банально-красивая женщина помоложе – черные дуги бровей, искусственный загар – положительно поддалась его обаянию и смотрела Джеймсу в рот – по крайней мере, пока речь шла лишь о супружеской неверности, этакой запутанной современной лавстори. Пока не было никаких упоминаний о синяках и порванных трусах, никаких предположений, что Джеймс мог сказать «Нечего было передо мной бедрами вертеть». Это надо прекратить, зачем же повторять эти ужасные слова?

Усевшись поудобнее, Софи велела себе успокоиться и забыть о Холли. Надо слушать, надо испить эту чашу. Она снова прислушалась к словам своего неверного супруга. Она уже начала презирать себя за то, что любит такого человека, и чувствовала, что ее любовь к мужу немного поостыла.


Джеймс продолжал говорить, но Софи то и дело непроизвольно отвлекалась – слова скатывались по ней, не впитываясь, будто по тугому свитку пергамента. Близился главный пункт обвинения – инцидент в лифте, и Софи берегла силы, чтобы выслушать версию мужа, изложенную под присягой. Вот когда ей понадобится внимание.

Снова вмешалась мисс Вудкрофт. Еще одно замечание о нарушении правовой нормы – и очередной усталый взмах судьи. И с чего Софи вспомнилась Холли? У этой ручки как палочки, ни намека на грудь, тонкие плечики. Прямо не женщина, а пичужка какая-то. Может, невротичка? Такая не нанесет разящий удар по ее мужу, справившись с неотразимым обаянием Джеймса, который с виду по-прежнему спокоен, только очень серьезен. И лишь Софи, замечавшая каждую мелочь, вроде напряженного подбородка мужа, понимала, что нервы его натянуты до предела. Голос Джеймса вернул ее в настоящее – глубокий, убедительный баритон, который, кажется, вот-вот дрогнет от смеха, но вместо этого начинает звучать еще увереннее и авторитетнее. Его тон сменился на сумрачный, в нем зазвучали интонации политика, принимающего на себя ответственность за ошибку, но тщательно следящего, чтобы не сказать лишнего, не проговориться о своей причастности.

– Я бы хотела вернуться к тому, что случилось в коридоре у комнаты для совещаний утром тринадцатого октября, – начала Анджела Риган, улыбнувшись подсудимому.

– Ах да! – сказал муж Софи. – После того, как мисс Литтон вызвала лифт?


Позже Софи и сама удивлялась, как высидела все это время, вытянув шею, чтобы лучше видеть зал, и стараясь угадать мысли присяжных, двенадцати совершенно разных людей, которым предстояло решать судьбу ее мужа. Она не понимала, как ей удалось выдержать любопытные взгляды сидевших на галерее, которые, узнав ее, многозначительно переглядывались. Софи украдкой косилась на них, испытывая стыд – злой и жгучий. Подумать только, когда-то она любила быть в центре внимания – в юности, в Оксфорде… Здесь взгляды были иными: всезнающими, осуждающими, откровенно растерянными, любопытными: «Это его жена. Надо же, замужем за насильником! Так он сделал это или нет, в конце концов?»

Софи старалась сохранять невозмутимость, и ей это почти удалось: Джеймс изложил совсем другую версию, отличную от той, о которой писали в газетах, дал событиям свою оценку, которой Софи очень хотелось поверить. По его словам, женщина, не сумевшая сохранить собственный брак, вызвала лифт, сказала чужому мужу, что он «убийственно неотразим», и вошла в кабинку, увлекая его за собой, а Джеймс, занятый мыслями о статье в «Таймс» и благодарный за возможность поговорить в приватной обстановке, наивно, не подумав, шагнул следом.

– Я понимаю, это покажется нелепым, – иронизировал он над собой с улыбкой, очень хорошо известной Софи и безотказно действовавшей на мамаш возле школы, учительниц и избирателей, – но мне хотелось с ней поговорить. Она всегда была хорошей референткой. Наперсницей, что ли. Видимо, я усомнился в себе – помню, я спрашивал себя, действительно ли моя манера может быть истолкована как надменность, и подумал: уж Оливия-то сможет ответить мне честно.

– Но разговора между вами не было? – поторопила Анджела.

– Нет, мы не говорили. – Джеймс покачал головой, словно затрудняясь объяснять, как оказался в такой ситуации. – Она потянулась ко мне с поцелуем, и я почувствовал, что отвечаю на него. Это был момент помрачения и слабости. – Он помолчал и добавил дрогнувшим голосом, полным искреннего раскаяния: – О котором я, разумеется, глубоко сожалею.

Подталкиваемый адвокатшей, Джеймс изложил свою версию поцелуя, хватания за ягодицы и расстегивания блузки.

– Блузку я на ней не рвал, – уточнил он и оглядел зал, будто сама идея казалась ему абсурдной. – Насколько я помню, мисс Литтон сама помогла мне ее расстегнуть. Мне не свойственна жестокость, я не из тех людей, которые рвут на женщинах одежду. Это не мой стиль.

Он умен, подумала Софи, не сказал прямо, что такому мужчине, как он, нет нужды срывать одежду с женщин, что Оливия сама прыгнула на него.

– А как быть с затяжками на колготках? – не дала ему уйти в сторону адвокат Риган. – Колготки тонкие, пятнадцать ден, на таких легко остаются затяжки.

– Должно быть, это вышло, когда она их стягивала, а я помогал. – Джеймс замолчал почти что с покаянным видом. – Боюсь, в порыве страсти события приняли бурный оборот, – сказал он.

– А трусы с надорванным эластичным поясом? Вы можете сказать, когда они были порваны?

– Нет. Может, когда она их натягивала. Не помню, чтобы я слышал, как они рвутся, но, как я уже сказал, события приняли бурный оборот. Насколько мне помнится, трусики спустила сама мисс Литтон.

Софи подавила рвотный спазм – все представилось ей слишком ясно. Она бывала в лифте палаты общин: тесная скрипучая каморка, где невозможно не задеть локтями о дубовые стенки. Поцеловавшись, любовники не могли не прильнуть друг к другу – пространство побуждало к крепким объятиям. Оливия помогала ему расстегнуть ей пуговицы, может, даже сама все их расстегнула, спустила колготки, сдернула трусы. И Джеймс, неистовый, обезумевший, пусть сначала и пытался сохранить лицо, но потом потерял голову и был втянут в это действо.

Но в то же время Софи похолодела от сознания, что муж говорит неправду. Для этого не было никаких особенных причин – лишь еле ощутимая дрожь, ощущение, что рассказ отклоняется куда-то в сторону, что настоящая правда здесь не прозвучала. Джеймс сказал, что никогда не срывал с женщин одежду, однако Софи прекрасно помнила, как он рвал на ней вещи, стремясь побыстрее добраться до тела. Взять хоть то платье-комбинацию косого кроя, у которого он оторвал бретельки на вечеринке, или блузку со сложной застежкой, под которую ему не терпелось проникнуть, или юбку, с которой посыпались пуговицы от его рывка. Это все дела минувших дней, когда Джеймс был импульсивным, страстным и совсем молодым – двадцать один, двадцать два года. Тогда это доказывало взаимность их страсти, потому что Софи хотела Джеймса не меньше. Но если он давно перестал так делать с ней, женой, это не значит, что он не делал этого в лифте с Оливией! Джеймс еще как способен рвать на женщине одежду, что бы он ни говорил.

Не в силах думать, Софи оцепенело слушала, как муж объясняет, что синяк – просто чересчур энергичный укус в порыве страсти.

– Вы уже оставляли ей подобные следы? – спросила Анджела Риган.

– Да, когда мы занимались любовью, – признался Джеймс. – Она хотела, чтобы я покусывал ее во время секса.

Софи потрясла головой, стараясь привести в порядок мысли. Она знала, что муж лгал и раньше: в полиции в 1993 году, потом ей насчет Оливии. У Софи копились неопровержимые доказательства его постоянной лжи с той минуты, как эта история получила огласку. Не стоит забывать, что уклончивость – одно из требований его профессии, часть политической игры наравне с манипулированием статистическими данными, фальсификацией цифр, замалчиванием или утаиванием фактов, способных украсть победу в споре, а потому подлежащих зачистке.

Но лгать под присягой, что он не рвал на ней одежду? Это уже что-то новое даже для Джеймса. А может, и нет. Может, он не считает это предосудительнее умолчания или полуправды. «Я не такой человек, чтобы срывать с женщин одежду». О чем еще он солгал? О той фразе? Или о том, говорила ли Оливия «нет»? Мысли завертелись калейдоскопом, но голос мужа вернул Софи в реальность. Наступал самый важный момент.

Именно этой части показаний Софи страшилась больше всего – и не могла ее не выслушать. Вместе со сгорающими от любопытства соседями по галерее она вытянула шею, ловя слова Анджелы Риган, обратившейся к щекотливому вопросу согласия мисс Литтон. В зале стало очень тихо – воздух был пропитан неестественной тишиной, когда адвокат качнулась на носках, опустилась каблуками на пол и приступила к разбору юридической сути дела.

– Мисс Литтон заявляет, что вы сказали: «Нечего было передо мной бедрами вертеть». Эта фраза заставляет предположить, что вы понимали: мисс Литтон не желает заниматься сексом. Вы это говорили?

– Нет. Какая гнусная фраза! – в ужасе отшатнулся Джеймс.

– А вы говорили что-нибудь вроде «вертихвостка»?

– Нет! – твердо стоял он на своем.

– Тогда, может, вы просили ее не дразнить вас?

– А вот такое я мог сказать, – признал он, – в процессе любовных ласк. Но это было задолго до того, как мы дошли до этой стадии. Возможно, я пробормотал что-то подобное, когда она поцеловала меня.

– Мисс Литтон показала, что говорила вам: «Отойди от меня. Нет! Не здесь!» Вы слышали от нее эти слова?

– Нет, не слышал.

– Могло ли быть так, что она говорила, а вы не слышали?

– Нет, мы стояли совсем рядом. Невозможно, чтобы она такое сказала… да и вообще что-нибудь сказала, а я бы не услышал. К тому же… – здесь Джеймс сделал паузу, будто собираясь с духом, чтобы сказать нечто очень деликатное, и ему крайне неловко, хотя поступить иначе он не может. – Мисс Литтон всячески давала понять, что это как раз то, чего она очень хочет. Ни словесно и никак иначе она не выразила своего несогласия.

Рядом кто-то беззвучно ахнул, а Софи невольно выдохнула. Она смотрела, как ее муж обращается к присяжным, переводя взгляд с одного на другого, прекрасно сознавая: наступил важный момент, необходимо сделать все, чтобы они накрепко запомнили эту часть показаний, прежде чем удалиться на совещание решать его судьбу.

Софи очень нужно было услышать это от мужа. Он говорил абсолютно искренне, звучно и уверенно. Сейчас Джеймс был сама убедительность, и Софи была готова поверить ему до конца.

Однако – может, потому, что она уже много раз слышала этот голос и знала, что в драматические минуты он появляется у Джеймса как по заказу, – ее не отпускала странная неловкость. Дурные предчувствия усилились, когда Джеймс повторил, делая паузы, чтобы значительность сказанного разнеслась по залу:

– Я точно помню, что она не просила меня прекратить. Не было ни секунды, когда бы у меня сложилось впечатление, что она этого не хочет.

Но, зная своего мужа: его любовь к сексу, эгоцентричность, легкомысленное отношение к правде, его уклончивость, – ей было больно мысленно перечислять все это сейчас, – Софи не могла избавиться от неприятного осадка.

Она не была убеждена, что верит ему.


Глава 24 | Анатомия скандала | Глава 26