home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 24

Кейт

27 апреля 2017 года


Только в конце дня я ответила на звонок Эли. Ее номер высветился на экране мобильного, еще когда я ехала в Мидл-Темпл в начале восьмого утра. Небо было мутно-синим, Стрэнд только-только пробуждался после зябкого ночного сна. Я купила двойной капучино для себя и горячий шоколад с лишним пакетиком сахара для оливково-зеленого спального мешка, скорчившегося перед дверью магазина. Девушка не пошевелилась, и я некоторое время вглядывалась в маленькую съежившуюся фигурку, убеждаясь, что она дышит: ночью температура опускалась ниже нуля. Пальцы ног в «судебных» туфлях и тонких колготках занемели, пока я сидела на корточках, – от тротуара шел ощутимый холод. Только заметив легкое движение – еле заметную дрожь, я пошла дальше.

Утром у меня не было времени прослушать сообщение Эли – мысли были заняты показаниями Китти Леджер и другим кратким досудебным предварительным слушанием, назначенным на десять часов. На иконке автоответчика появилась красная точка, но я весь день готовилась к допросу Джеймса Уайтхауса и, только покончив со всем, нажала на точку, ожидая оживленного предложения пообедать вместе или выпить по бокалу. Прошло уже больше месяца после нашей встречи, а Эли гораздо лучше меня умеет поддерживать отношения: когда на меня наваливается работа, я становлюсь настоящей затворницей и прекращаю всякое общение. На автоответчике оказалось три пропущенных вызова – странно, ведь Эли знает, что в суде я трубку не беру, – и три сообщения. Я прослушала их одно за другим. Дыхание у меня участилось, когда я услышала напряженный голос подруги, в котором с каждым звонком росло раздражение, будто ей не терпелось что-то выяснить: «Кейт, это касается дела, которое ты ведешь, – Джеймса Уайтхауса. Можешь перезвонить?» «Кейт, пожалуйста, перезвони, это важно». В последнем сообщении, оставленном в три минуты седьмого, когда Эли обычно забирает Джоэля и Олли с продленки, уже звучала обида, словно я намеренно игнорировала ее целый день: «Кейт, я понимаю, ты очень занята, но мне необходимо с тобой поговорить. Можно, я зайду вечером? – Короткий досадливый вздох, будто я одна из ее детей. – Кейт, по-моему, это важно».


Значит, она догадалась. Через окно своего кабинета в георгианском стиле я смотрю на здание суда напротив, на весь этот аристократический квартал. Оконное стекло забрызгано дождевыми каплями – свидетельство налетевшей грозы с ливнем, промочившим меня насквозь, когда я, выбравшись из такси, побежала в нашу контору, неуклюже маневрируя набитым бумагами чемоданом на колесиках. Грозовые тучи превратили вечернее небо в темную сливу или созревший синяк, который еще нескоро исчезнет. Я слежу, как капли ползут по стеклу, оставляя мокрые дорожки, и вспоминаю, как когда-то стояла у окон оксфордской библиотеки. Из изящных рам словно открывались иные миры, и я немного свысока поглядывала на тех, кто не попал в Оксфорд. Теперь мое особое положение в самом сердце британской правовой системы снова позволяет смотреть на окружающих сверху вниз. В этом лабиринте георгианских особняков я в полной безопасности.

Но мне тут же приходит в голову, что Джеймс Уайтхаус тоже рассчитывал на абсолютную безопасность в стенах куда более надежных и аристократических – палаты общин, на верхушке политического истеблишмента, занятый разработкой и проведением через парламент ни много ни мало законов страны. Я думала о неприкосновенности, которую обеспечивала Уайтхаусу должность, и о том, что с него наконец удастся сорвать маску и посадить его с помощью тех самых законов, которые принимали он сам и его предшественники. Министерский статус не уберег его от скамьи подсудимых в Олд-Бейли: Уайтхаус привлечен к ответственности наравне с уголовниками, нарушившими одно из самых серьезных табу, установленных обществом, наравне с убийцами, педофилами и насильниками.

Я думаю о том, что правосудие не всегда свершается. В недавнем отчете прокуратуры прямо сказано: в трех четвертях дел возникают проблемы с обеспечением доказательств. Главный вопрос – все ли улики, необходимые для отправления правосудия, собраны, вся ли информация, которая может сыграть на руку защите или подорвать позицию обвинения, в наличии, не вскроется ли с запозданием что-то в ходе процесса?

Работники системы уголовного правосудия могут назвать не одно дело, развалившееся в суде по причине того, что главный свидетель, как слишком поздно выяснялось, дает противоречивые показания или не так надежен, как казалось. Иногда вдруг появляется новая информация (порой из социальных сетей), которая идет вразрез с версией гособвинения. Все мы боимся неожиданностей со свидетельского места, связанных с тем, что следователь и гособвинитель не имели времени ознакомиться с показаниями и приобщили к делу непроверенные материалы. Потенциальные доказательства пересылаются почтой или с нарочным, поэтому материалы теряются, задерживаются на почте, забываются курьером. Судебные ошибки случаются и из-за спешки, когда кто-то пытается ускорить ход разбирательства.

Но это палка о двух концах. В случае проблем с обеспечением доказательств иск может вообще быть отклонен до начала фактического разбирательства, и заведомо виновные уйдут от наказания через лазейку в законе. Мне кажется, я не выдержу, если что-нибудь подобное случится на процессе Уайтхауса. Если и есть крупица сомнения в обоснованности иска Оливии Литтон – она признала, что сама вошла в лифт с Джеймсом Уайтхаусом, сама целовала его и вначале ей все даже нравилось, в ее пользу свидетельствуют кровоподтек на груди, явно насильно содранные колготки, трусики с порванной резинкой и брошенная Уайтхаусом фраза, еще более оскорбительная из-за презрительной интонации.

Я так и слышу его вкрадчивый шепот, который мог бы даже показаться нежным, если бы в тот момент Уайтхаус не был далек от нежности как никогда: «Нечего было передо мной бедрами вертеть». Я уверена, я просто знаю, что он сказал это в лифте. Такие вещи не придумывают.

К тому же именно эти слова он сказал мне.


Мы встретились в моей квартире на Эрлс-Корт. Эли редко сюда приезжает: добираться из Чизвика нелегко, хоть я и живу в ближайшей к ней части Лондона. Я не голодна, но все же купила салатов в «Маркс и Спенсер». Желудок сжимается от тревоги, к горлу подступает желчь вместо приступов острого голода, которые я всегда ощущаю около восьми. Я наливаю себе большой бокал вина и смотрю, как белые пики пены льнут к стеклу. Вино холодное, а на вкус просто нектар – ароматный сансер. Жадно отпив глоток, я усаживаюсь на краешек кожаного кресла. Кожа блестит, потому что, как и вся моя мебель, это кресло относительно новое – не с историей, как я хотела, чтобы благородная потертость намекала на солидную родословную. К тому же оно слишком мягкое – мне трудно в нем расслабиться.

А может, я не могу избавиться от напряжения из-за сознания, что поступаю неправильно? По крайней мере, с позиции профессиональной этики. Я знала это, еще когда Брайан подал мне документы по делу, любовное послание без розовой ленточки, с надписью «Государство против Уайтхауса» на папке.

В самом начале процесса обвинение обязано раскрыть информацию, опровергающую основания для иска или способную помочь защите, и поступать так вплоть до вынесения вердикта. Надо ли говорить, что поддерживать обвинение против давнего знакомого, пусть он и не помнит о вашем знакомстве, – это злоупотребление служебным положением. А если вы к тому же не забыли, что он вас изнасиловал… В общем, вы понимаете, чем это пахнет.

Коллегия адвокатов, которая может лишить барристера мантии, не прописывает прямо, что мы не имеем права поддерживать обвинение в случае личного знакомства с обвиняемым – видимо, считая такую оговорку излишней, но предъявляет абсолютно четкие требования к нашей работе: мы не только должны вершить правосудие, но и делать это в соответствии с законом. Умолчав о знакомстве с подсудимым, я трижды нарушила профессиональный кодекс: пренебрегла своим долгом перед судом в части отправления правосудия, не проявила честности и принципиальности, ну и, наконец, мой поступок подрывает репутацию нашей профессии в глазах общества. Подозреваю, что все это произведет на адвокатскую коллегию весьма невыгодное впечатление.

Меня затрясло. Буквально. Неконтролируемая дрожь охватила меня второй раз в жизни – первый случился, когда я скребла себя ногтями в ванной в Оксфорде. Это был дистиллят настоящего страха. Приступ продолжался минут пять. Бокал с вином дрожал в руке, пока мне не удалось поставить его на стол, сильно звякнув ножкой и едва не разбив. Колени стучали друг о друга, хотя я сжимала их, пересиливая страх. Я велела себе дышать глубоко и успокоиться. То, чего я страшусь больше всего – предательства, разоблачения, – не случится, потому что Эли меня любит. Она поймет. Я смогу ее убедить, я же отлично умею убеждать. Да и в любом случае она не дура. Постепенно дыхание у меня выровнялось. Эли поймет. Иначе и быть не может.

Да, я обязана была сказать, что знаю Уайтхауса – вернее, знала. Я обязана была добровольно передать дело коллеге и надеяться, что он станет поддерживать обвинение не менее ревностно, чем я. Однако при данных обстоятельствах я не смогла этого сделать. Не смогла отойти в сторону, передоверить другому нечто столь важное. Когда речь идет об изнасиловании любовницы, пусть и бывшей, шансы добиться осуждения малы, и я не могу рисковать, не надавив незаметно пальцем на чашу весов Фемиды. Я не верю, что кто-то станет заниматься этим делом так же горячо и беззаветно, как я.

Потому что меня заботит соблюдение естественного права. Я за торжество справедливости. Я хочу заставить кое-кого ответить за преступление, совершенное больше двадцати лет назад, и сделать все, чтобы у него больше никогда не было возможности это повторить. У меня есть и более эгоистичный мотив: из-за этого человека я пережила боль и отвращение к себе, мои права были грубо попраны, я навсегда осталась униженной, отчаявшейся, непоправимо изменившейся. Я верила, что он остановится, если я его попрошу, но эта вера разлетелась вдребезги, как тонкий винный бокал о средневековую брусчатку. Я до сих пор не могу никому довериться, открыться до конца. Я не хочу, чтобы Уайтхаус избежал наказания за то, что сделал с Оливией, и имел возможность совершать подобное в будущем с другими женщинами. Но еще я не хочу, чтобы он ушел от ответственности за то, что сделал со мной.

Эли вошла с раскрасневшимися щеками, слегка растрепанная. Румянец появился либо оттого, что она бежала ко мне от метро, либо, что вероятнее, от волнения перед важным разговором.

Я хотела ее поцеловать, но она уклонилась, нагнулась, чтобы поставить сумку, стянула пальто и отвернулась, вешая его на крючок. Против обыкновения, Эли молчала. Обычно во время наших встреч она трещит без умолку, потому что мы обе ограничены временем и стараемся втиснуть как можно больше новостей в выкроенные два-три часа. Молчание – роскошь, которая приходит с ежедневной близостью, но даже когда мы каждый день виделись в общежитии и недолго снимали одну квартиру, мы никогда не молчали, тем более подчеркнуто сухо. Мы обе были слишком заняты, к тому же Эли экстраверт по натуре, а я очень любила ее компанию.

Эли смотрит на меня холодно, и это необычно, потому что она – самая преданная подруга на свете, пусть в последнее время мы и видимся реже. Однако в ее больших голубых глазах читается обида – и огорчение.

«Бальзам прекраснодушия», в отсутствии которого Алистер с такой горечью меня обвинял, у Эли в крови. Я ищу в ее глазах сочувствие, ведь она – воплощенное сердоболие. Я улыбаюсь, но улыбка у меня получается нервной. В ней нет и следа уверенности, которой я отличаюсь в суде. Эли опускает глаза, сжав губы, и не улыбается в ответ.

– Хочешь вина? – Алкоголь всегда облегчал самые сложные разговоры – например, когда я призналась, что ухожу от Алистера, или когда мы впервые встретились после моего перевода из Оксфорда.

Это случилось через полтора года, и я уже была не Холли, а Кейт. Помнится, Эли была потрясена переменой во мне. Я вся состояла из острых углов: локти, коленки – и скулы под осветленными, выпрямленными волосами. В пабе Эли меня не узнала, и мы замаскировали взаимную неловкость и замешательство, заказав водки с апельсиновым соком. От крепкого спиртного языки сразу развязались.

– Еще? – спросила тогда Эли.

– А почему бы и нет? – отозвалась я, и мы быстро уговорили шесть порций.

Ковер кружился и вставал на дыбы, прокуренная комната норовила куда-то провалиться. Спотыкаясь, мы вышли из бара в холодный декабрьский вечер, игнорируя улюлюканье и свист, раздавшиеся нам вслед, и хохотали с самозабвением молодых женщин, уклонившихся от непрошеного мужского внимания.

– Отчего же нет, – отозвалась сейчас Эли с наигранным безразличием и присела на край дивана, положив руки на колени и плотно переплетя пальцы.

Я щедро налила ей золотистого сансера. Эли посмотрела на бокал, подняла его и сделала глоток. Распробовав вино, она заметно расслабилась, и вот уже передо мной всего лишь мрачная, а не ледяная Эли. Я сижу в кресле сбоку от нее и жду, когда она заговорит.

– Я волнуюсь за тебя, – сказала наконец подруга.

Я опустила глаза на свои ноги в плотных колготках, боясь спровоцировать ее гнев, и ждала, когда она договорит.

– Джеймс Уайтхаус… Он женат на Софи, на той самой Софи, с которой вы вместе ходили на семинары. Она тоже изучала английский на твоем курсе.

Чувствуя на себе ее взгляд, я нерешительно поднимаю глаза.

– Я не могу понять, почему ты не упомянула об этой связи. Это… Это же не он с тобой тогда так поступил?

Я посмотрела на нее в упор.

– О Кейт… – Взгляд Эли смягчился, глаза наполнились слезами, и она потянулась обнять меня.

Я этого не вынесу. Я предпочла бы безжалостное пламя ее гнева, чем тепло ее прикосновения.

– Не надо.

– Не надо чего?

– Не надо ко мне прикасаться.

Это вышло некрасиво, не так, как я хотела. Слова из меня выходят с усилием, сжатые, как в тисках.

Ее лицо исказила обида, и я снова опустила глаза, положив руки на колени, ссутулившись, сдерживаясь из последних сил. Минутная стрелка на моих часах ритмично двигалась – раз-два-три, а я ждала.

– Не могу поверить, что это был он, – сказала Эли, будто ожидая уверений, что это конечно же не он.

Я промолчала. Что тут скажешь…

Эли пришла в возбуждение и снова раскраснелась: правда показалась особенно неприятной. Пальцы у нее сжимались и разжимались, пока она не сунула ладони под ляжки.

– За столько лет мне и в голову не приходило, что это может быть он… Мы же его не знали! Ты была с ним знакома?

– Нет, – хрипло ответила я.

– Он что, пришел к нам в колледж?

– Нет. – Я уже не знала, куда заведет нас разговор. – Это случилось не в нашем колледже, а знакомство… в таких случаях необязательно.

– Ой… Господи, Кейт!

Я ждала, не вполне понимая, чего от меня хочет Эли. Я не могу сейчас бушевать или хныкать, потому что глубоко упрятала свой гнев, и если он порой прорывается, то это зрелище не для чужих глаз. Даже женщине, ближе которой у меня никого нет, я не могу это показать. Коллеги называют меня Снежной Королевой – своего рода комплимент, потому что уголовный адвокат должен уметь отключить эмоции и оставаться аналитиком, отстраненным и даже суровым. Вот и сейчас я заледенела. Я не могу позволить себе находиться в растрепанном состоянии. Я надеюсь, что Эли это поймет и из сострадания оставит эту тему. Но я ее, естественно, недооценила.

– Кейт, а тебе можно участвовать в процессе, если это Уайтхаус с тобой такое сделал? – Голос у Эли умоляющий, но она попала в яблочко – в мою возможную пристрастность, учитывая, что я поддерживаю обвинение против своего насильника, обвиняемого в новом изнасиловании. – Я, конечно, целиком и полностью понимаю твои мотивы, но как же ты угодила в такую ситуацию? Разве ты не должна была сообщить об этом судье? – Эли смотрит на меня так, будто в моих силах немедленно все исправить, но я не могу, для этого придется остановить процесс над Уайтхаусом и начать новый, где обвинитель может отнестись к своим обязанностям спустя рукава, а Оливии придется заново пройти через этот ад.

Эли этого не понимает, как не понимает и то, что в случае моего признания процесс будет остановлен на основании злоупотребления процессуальным правом и на этом моя карьера закончится. Единственное, что теоретически можно сделать, – это покаянно поднять руки и заявить, что я только сейчас припомнила старое знакомство. Да вот только кто мне поверит?

Надо действовать осторожно. У меня есть выбор: солгать, попытавшись убедить Эли, что моя личная трагедия на дело не влияет и я умею профессионально дистанцироваться от эмоциональной стороны, или сказать правду и воззвать к сочувствию подруги и к справедливости. Эли меня не выдаст, несмотря на свои моральные принципы и внутреннюю потребность поступать правильно. Но мне важно, чтобы она поняла мою позицию или хотя бы причины моего молчания. Я не хочу, чтобы она считала меня бесчестной, она должна знать, что, принимая из рук Брайана папку с делом, я не сомневалась: выбора у меня нет.

Заговорив, я с удивлением услышала, что мой голос дрожит. Я стала объяснять, почему решилась взяться за это дело, рискуя все потерять. Впереди замаячил призрак дисциплинарного трибунала вместе с перспективой лишиться мантии и возможности работать по профессии. Когда Брайан протянул мне документы, я могла, а может, и должна была очень спокойно ответить: «Нет, спасибо». Почему я не отказалась? Потому что я ненормальная, стремящаяся все контролировать, и не умею отказываться от предлагаемой работы? Или потому, что мне захотелось отомстить? Нет, я взяла записку по делу рефлекторно, приняла поданную папку, видя в этом руку судьбы. «Вот, бери», – сказала судьба. Я знаю, это покажется бредом шизофреника, который, доказывая свою ограниченную вменяемость, рассказывает, что голоса в голове заставили его сделать то-то и то-то, но в то мгновение я не могла мыслить рационально.

– Представь, вот что-нибудь случилось с Пиппой, – сказала я, понимая, что ступаю на опасную почву. – Представь, что на нее напали и, не дай бог, изнасиловали.

Эли чуть не стало дурно.

– Разве ты не сделаешь все, что в твоих силах, чтобы отомстить? Особенно если оскорбивший ее мужчина может уйти из зала суда оправданным?

Эли кивнула.

– У меня нет дочери и уже никогда не будет, – сказала я. – Но девчонка, которой я была, наивная идеалистка, студентка-девственница, впервые вкусившая другой жизни, – вот за ту девчонку я хочу отомстить. Ей я хочу помочь.

После паузы я заговорила снова, выталкивая слова через силу, точно сгустки крови: боль росла, пока фразы не сделались отрывистыми, а голос совсем чужим.

– Он причинил мне столько вреда, – путано объясняла я. – Он меня едва не уничтожил. То, что он сделал, не отпускает меня спустя двадцать с лишним лет, по-прежнему влияет на мою жизнь, хотя я ни о чем так не мечтаю, как о том, чтобы забыть прошлое!

– Кейт…

– Я так стараюсь быть счастливой – и иногда мне это удается. Я ощущаю неподдельное счастье, когда выигрываю дело, когда вижу закат с моста Ватерлоо, когда сижу на твоей теплой кухне, когда в редкую ночь с Ричардом позволяю себе расслабиться и наслаждаться его близостью. Но потом я лежу в постели, и в памяти всплывают интонации Уайтхауса, мой шок оттого, что мне задрали юбку и сдернули с меня трусы, судорожный страх, когда меня прижали к каменной стене галереи и я поняла, что не могу вырваться. Решение поддерживать обвинение было поспешным, а ведь я обычно не спешу…

– Это так, – вставила Эли.

– Соглашаться было абсолютно неразумно, но я взялась вести это дело и должна довести его до конца. Разве ты не понимаешь, что в противном случае он не понесет наказания не только за меня, но и за Оливию? Я знаю, что он ее изнасиловал – слишком много параллелей с моим случаем, но он не ответит ни за одно изнасилование, если я сейчас откажусь от обвинения.

– Но если ты признаешься, что давно знаешь подсудимого, судья назначит новое слушание, и Уайтхауса все равно могут посадить.

– Могут. А если Оливия откажется снова пройти через все это? Я до конца жизни буду помнить, как ее подвела. Другой обвинитель, в отличие от меня, не знает, на что способен Уайтхаус. Если я признаюсь, моей карьере конец, зато Уайтхаус как политик будет полностью реабилитирован, его звезда снова взойдет… – В отчаянии я повысила голос и, доведенная до предела, уставилась на Эли.

Мне вдруг стало очень нужно, чтобы подруга поняла, как несправедлив подобный исход. Уайтхаус, родившийся с серебряной ложкой во рту, будет и дальше преуспевать, снова превратившись в золотого мальчика, а изнасилование назовут стечением обстоятельств, безумным балаганом, затеянным одной сумасшедшей и поддержанным другой – мстительной бабой. Это будет лишь досадное пятно на репутации, которое со временем исчезнет без следа.

Я жестикулировала, хватаясь руками за воздух, будто в поисках уверенности, глаза мои блестели от непролитых слез… И тогда моя самая давняя и лучшая подруга повернулась ко мне и молча кивнула. Это было еле заметное движение – тайное, понимающее. Я проглотила комок, вставший в горле от благодарности Эли за ее выбор и беззаветную поддержку.


Глава 23 | Анатомия скандала | Глава 25