home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 23

Софи

27 апреля 2017 года


Грязные лужи на девонских дорогах походили на разлитый горячий шоколад, стекавший с холмов и капавший с живых изгородей, среди которых блестели ягоды боярышника и дикой ежевики. Глинисто-красные, лужи тянулись поперек изрытой кротами дорожки, словно напрашиваясь, чтобы Эмили и Финн обдали друг друга жидкой грязью. Крупные круглые капли усеивали непромокаемые штаны и куртки.

– Он меня поймал! Эй, ты меня поймал! – Возмущенные вопли Эмили переходили в восторженные, когда ей удавался симметричный ответ. Красные резиновые сапоги топали и взлетали не хуже, чем в канкане, и лужи расходились по покрытому глиной асфальтобетону маленькими водоворотами.

Софи смотрела на детей, не ругая их, не выговаривая, как обычно, Эмили за испачканную одежду, – какая теперь разница? Дети веселились с почти истерическим возбуждением: Эм расшалилась как маленькая, зато Финн стал куда смелее и свободнее, чем дома. Теперь они жили по законам Девона, по правилам слегка эксцентричной, пившей настоящий эль бабушки (изменив джину с тоником, в честь которого Джинни переименовала себя, она начала варить собственное крапивное пиво). Или же привычный уклад настолько изменился, что правилами теперь можно пренебречь? Не стало ни школы, ни привычных занятий, ни Кристины, ни папы. Неизменной оставалась только мама, но даже она вела себя не как обычно.

Они здесь уже вторые сутки – прошло менее сорока восьми часов после того, как Софи неожиданно забрала детей из школы и увезла в увеселительную поездку-сюрприз в Девон. Четвертый день процесса, третий день заслушивания свидетельских показаний. Сегодня чудовищно дорогая адвокат решительно порвет дело Джеймса на части. Господи, как Софи на это надеялась! Ее пальцы подергивал нервный тик – она скрещивала их и снова распрямляла. Не следует быть суеверной, но Софи не решалась ни от чего отказываться, цепляясь за любую, пусть даже воображаемую, помощь.

– Хватит, хватит, идемте на пляж, – сказала она детям.

Тело просило настоящей нагрузки – быстрой энергичной ходьбы, а не этого променада. Эм и Флинн лениво тащились, хлопая голенищами сапог и волоча ноги: новизна игры в грязевые ванны потускнела, к тому же им стало жарко. Эмили протянула матери свою шапку.

– Нет. Ты захотела ее надеть, ты ее и неси, Эм.

Дочь скорчила гримасу, выпятив прелестную нижнюю губку.

– Нет! – заупрямилась она.

– Ладно. – Софи со вздохом взяла мягкую шерстяную шапочку с ярким узором и, к изумлению Эмили, затолкала ее в карман пальто. Ей не хотелось спорить с дочерью. Вся эмоциональная энергия Софи уходила на то, чтобы не раскиснуть и не дать распуститься детям в ближайшие несколько дней. Потому что сегодня ей придется вернуться в Лондон.

Анджела хочет вызвать Джеймса как свидетеля, и когда он будет давать показания, Софи должна быть рядом – по крайней мере, в лондонском доме, если не сможет заставить себя прийти в суд. На эту сделку Софи пошла после откровенного разговора с Крисом Кларком, который ясно дал понять: если она и дальше будет скрываться, шансы на политическую реабилитацию ее мужа после оправдания станут совсем призрачными. Софи едва сдержалась, чтобы не огрызнуться: в данный момент ей плевать на политическую реабилитацию, ее куда больше волнует, что происходит в зале суда и отпустят ли его вообще.

Она вздрогнула от боли. Щека изнутри заныла, будто там образовалась язва, но нет – просто Софи ее изжевала. Проведя языком по саднящим неровным краям, она почувствовала соленый вкус крови.

Неудивительно, ведь она в таком напряжении. Уложив детей, Софи открывала новости Би-би-си и онлайн-издания, читая все подряд про резонансный процесс. Предполагаемое преступление Джеймса всячески муссировалось, зато Оливии даровали анонимность: ни имени, ни фотографий, ни места работы. От этого из газетных отчетов было не вполне ясно, каким образом мисс Икс, или «предполагаемая жертва изнасилования», как ее называли, оказалась в том лифте. От улик Софи просто сходила с ума. Некоторые из них – синяк и даже порванные колготки – она готова была отбросить: Джеймс страстный любовник, он мог переусердствовать с любовным «укусом», оставить затяжки на колготах и порвать пояс трусов. Все это было объяснимо и понятно: ничего злонамеренного, в порыве страсти и не такое бывает. Он ведь хотел эту Оливию, в конце концов!

Софи проглотила болезненный комок, стараясь мыслить рационально и не думать о трусиках – черных, тонких, ажурных, откровенно сексуальных, – именно такое белье возбуждало Джеймса. Она запрещала себе зацикливаться, но из головы не шла гнусная фраза «Нечего было передо мной бедрами вертеть». Ничего подобного Джеймс никогда не говорил, но почему же она, жена, не может отмахнуться от этой якобы улики? Может, виной тому страх, что люди поверят и сочтут его способным на такую вульгарность и низость? Дело в том, что Джеймс действительно мог сказать нечто подобное – небрежно-презрительное, но не об Оливии, а о других мужчинах. «Ну такой самодовольный идиот», – говорил он о Мэтте Фриске, Малколме Твейтсе и, наверное, даже о Крисе Кларке. Это была беззаботно брошенная реплика. Но он ни разу не позволял себе отзываться так о женщинах, тем более с какой-то сексуальной привязкой. Софи в жизни не слышала от мужа слов «вертеть бедрами». Это же не одно и то же? Ни в каком смысле?

Софи чувствовала, что ей необходимо срочно переключиться.

– А ну, побежали! – крикнула она детям и с усилием бросилась штурмовать песчаную дюну, стараясь прогнать неотвязный страх.

Поднялся ветер – резкий бриз с моря, разрумянивший щеки Финна и заставивший Эмили заулыбаться, пока дети карабкались по скользким дюнам, а потом бежали вниз, к морю. Софи осторожно переступала обломки, усеявшие берег, – коряги, выброшенные морем, удочку, одинокую стеклянную бутылку без всякого послания, – а потом стала смотреть вдаль, подавляя тревогу. Маленький остров поднимался из воды, отрезанный от суши даже во время отлива. Остров Бург, где пряталась Агата Кристи, когда писала «Десять негритят». Там она нашла уединение, которого требовала работа над романом. Вот бы и ей, Софи, скрыться от всех…

Она старалась. О, как она старалась! В этой складке долины нет магазинов и вайфая, поэтому в первый день у Софи получилось сбежать от новостей и электронных писем и сделать вид – по крайней мере, перед детьми, – что в зале суда номер два в Олд-Бейли ничего не происходит. Сегодня уже не получалось: весь вечер она просидела, сгорбившись над ноутбуком. Рядом стоял большой бокал джина с тоником – мать не окончательно бросила старую привычку, – но внутри все скручивалось в ледяной узел, пока она читала, не в силах остановиться. Страх растекался по телу, заставляя неметь руки и ноги. То, о чем писали газетчики, – синяк, порванные трусики, эта отвратительная угрожающая фраза… было от чего похолодеть.

Детей она оставит в Девоне. Незачем тащить их обратно в Лондон и подвергать тому, что неотвязно мучает Софи, – вероятность, что мужа не оправдают, неотступный страх, что показаниям Оливии поверят и Джеймса признают виновным в изнасиловании.

У нее сжалось горло. Она не должна позволять себе этому верить. Да, ее Джеймс страстный, упрямый и даже напористый в сексе – он нужен ему чаще, чем ей, и иногда муж пристает к ней как с ножом к горлу, но всегда останавливается, если Софи говорит «нет», всегда смиряется, если она не хочет!

Дети носились по пляжу – два ярких пятна, красное и синее, словно воздушные змеи, подхваченные ветром и бросаемые из стороны в сторону, бешено мечась с нерастраченной энергией. Сердце Софи переполняла нежность: глядя на детей, она успокаивалась. Это дети Джеймса, и в ней рождалась тихая уверенность: мужчина, принимавший участие в их создании, неспособен на изнасилование.

Весь этот кошмар – месть отвергнутой женщины, которая обратилась в газеты, а потом решила пойти дальше. Королевская уголовная прокуратура вцепилась в ее заявление, хотя, как Оливия дала понять вчера на перекрестном допросе (ну или так Софи это поняла), у нее оставались сомнения.

«Я любила его и хотела его», – призналась истица, когда ее спросили о сцене в лифте. Софи знала, что такое желать Джеймса, и понимала неистовую, жгучую ревность той женщины, когда он предпочел ей свою жену, и унижение, толкнувшее Оливию на фатальную, глупую месть.

Это дело вообще не должно было дойти до суда – такую позицию они займут, когда Джеймса оправдают. Софи помнила, как Крис Кларк лаконично заявил: вина ложится на сторону обвинения, у которого хватило наглости возбудить производство без всяких оснований, кроме политической выгоды, в то время как настоящие преступники уходят от наказания.

Приободрившись от этой мысли, Софи зашагала энергичнее. Ей вспомнилось кое-что пережитое до замужества – то, что ошибочно принималось за согласие на секс на вечеринках в старших классах, когда мальчишки непременно хотели все попробовать и иногда легче было просто уступить. Она не утверждает, что парни были правы, и меньше всего хотела бы, чтобы такое случилось с Эм, но сейчас Софи тоже могла бы обвинить их в изнасиловании или как минимум в посягательствах сексуального характера, при том что вся их вина состояла в буйном молодом эгоизме, а ее – Софи ведь тоже в этом участвовала – в неумении общаться, неспособности дать отпор, решительно сказав: «Я этого не хочу. Пожалуйста, не делай этого со мной».

Софи наизусть выучила юридическое определение изнасилования, оно может быть доказано только в том случае, если жюри убедится: ее муж на момент введения члена знал, что Оливия не согласна на секс. Но зачем бы Джеймс стал продолжать, знай он об этом? Пусть он страстный, безрассудный, упрямый, но он не животное, да и Оливия призналась, что хотела его, что, когда они столкнулись, поцелуй был взаимный, что она по своей воле вошла в лифт.

У Софи немного отлегло от сердца. Это просто яркий пример нелепой политкорректности. Она представила себе лицо главного редактора «Дейли мейл», когда Джеймса оправдают, и попыталась улыбнуться, идя по песку к своим детям, бросавшим осколки сланца в свинцово-серое море. Ее муж не идеален, иногда он ведет себя неправильно, может быть неверным и даже грубым (Софи не сомневалась, Джеймс не собирался возобновлять отношения с Оливией и в лифте действительно ее использовал), но он не насильник. Здравый смысл и закон подсказывают, что с него нужно снять это обвинение, способное исковеркать им жизнь, разве не так?

Ей станет легче, когда они увидятся, поговорят наедине и она посмотрит мужу в глаза. Газеты всегда раздувают сенсации, подчеркивая детали, которые все искажают. «Нечего было передо мной вертеть бедрами»… Софи чувствовала угрожающий вкус этих слов на губах.

– Мама, мама! – Голос Эм вывел ее из задумчивости. Дети уже рылись в мусоре, вынесенном прибоем. Дочь протягивала ей на ладони что-то похожее на крошечную ракушку, только окровавленную.

– Смотри! – Эм улыбнулась какой-то незнакомой улыбкой. – У меня зуб выпал, который шатался!

Софи забрала у дочери твердый комочек, похожий на неровную жемчужину, – еще одно доказательство, что Эм теряет последние связи с детством и быстро взрослеет.

– Зубная фея найдет меня в Девоне? А она похожа на Санта-Клауса?

Софи внимательно посмотрела на дочь. Девочке девять лет, она слишком взрослая, чтобы верить в зубную фею или Санта-Клауса, но Эмили себе на уме – знает, что, подыгрывая взрослым, получит блестящую фунтовую монету, а на Рождество – полосатый чулок, набитый подарками. А может, Эм, как и ее мама, сознательно решила во что-то верить, потому что ей так больше нравится, и неважно, что это неправда? Дочь верит в зубную фею, совсем как Софи верит, что Джеймс не мог произнести ту фразу, потому что ей очень хочется так считать.

Софи кашлянула.

– Обязательно найдет, – ответила она с деланой веселостью. – Может, ты напишешь ей письмо и положишь под подушку, а в письме объяснишь, что это все равно ты, хотя и в Девоне?

– Но фея же и так знает, – растерялся шестилетний Финн. – Она узнает зуб! Это же Табита, личная зубная фея нашей Эм!

– А-а, верно, верно. – Софи и думать забыла об истории, которую сама же сочинила, когда выпал предыдущий зуб – летом, в Корнуолле. – Глупая мама!

Ложь, подумала она, которая удобна и упрощает жизнь. Санта-Клаус, зубная фея, муж, который никогда бы не совершил изнасилования, – он не мог, Софи знает, что не мог, он никогда не сказал бы такого женщине, с которой занимался сексом.

Софи обняла дочь – одни ребрышки под флисовой курткой, ни намека на талию, никаких признаков, что однажды Эм превратится в женщину, – и вдохнула запах мягких волосиков, страстно желая остановить физическое взросление дочери.

– Ты чего? – Эм строптиво высвободилась, сразу преисполнившись подозрений.

– Разве мне обязательно нужен повод? – Софи с улыбкой выпрямилась, огорченная реакцией дочери, но стараясь казаться по-прежнему бойкой и веселой. – Может, я мало обнимала тебя сегодня!

– И меня. – Финн влез между ними, сразу заревновав к сестре. Им двигала потребность в любви: мальчику время от времени обязательно нужно было оказываться в центре объятий.

Они стояли, прижавшись друг к другу, пока прилив не начал лизать их сапоги. Эм обхватила мать за талию, Финн уткнул лицо в ее грудь, а Софи обнимала обоих своих детей. Но вскоре она выпрямилась. Нельзя их пугать. Нельзя эмоционально перегружать, добиваясь проявлений любви. Надо собраться – ради них и ради себя.

– Пойдемте, – сказала она, наклонившись и отряхивая джинсы, чтобы избежать вопросительного взгляда Эм. Выпрямившись, Софи взяла себя в руки и снова стала строгой, деловой мамой. – Сейчас получше завернем этот зуб и пойдем к бабушке. Пора пить горячий шоколад. Кажется, скоро дождь пойдет…

Будто подслушав ее, с сизого неба заворчал гром, и крупные капли зашлепали по песку, сделав его из белого золотым. Дети молча посмотрели на небо и пустились бегом.

– Кто первый добежит до дома? – крикнула им вслед Софи.

Эмили вырвалась вперед. Финн, как всегда, напрягал силенки, стараясь догнать сестру. Визг и детский смех разнеслись над пляжем.

Надо научиться у детей жить сегодняшним днем, наслаждаться минутами счастья, думала Софи, стоя под дождем на девонском пляже. Она пошла следом – ноги зарывались в песок, по щекам хлестали дождевые капли, – стараясь не обращать внимания на не проходящий холодок под ложечкой, на фразу, звучавшую в ушах, на свою застывшую улыбку, на сердце, превратившееся в твердый камешек скорби.


Глава 22 | Анатомия скандала | Глава 24