home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 22

Кейт

27 апреля 2017 года


Он почти не изменился за столько лет. Более того, он не только не состарился, но и сделался еще красивее. Есть такие мужчины, которые, подобно сыру или красному вину, с возрастом становятся только лучше. Морщинки у глаз и легкая седина на висках добавляли солидности, подбородок стал тверже и казался решительнее. Уайтхаусу вполне удался хитрый трюк выглядеть моложавым, но умудренным жизнью.

Фигура у него осталась, как у юноши: все тот же торс спортсмена, широкие плечи, рельефный пресс – видимо, от вестминстерских ланчей брюшко не растет, или Уайтхаус сгоняет жирок упражнениями. Хотя он активно участвовал в дебошах «либертенов», мне казалось, что на самом деле он на них не похож. Член элитной команда гребцов, сумевший стать первым, политик, который меньше чем за пять лет после избрания в парламент сел в кресло заместителя министра, сделав перед этим впечатляющую карьеру в совершенно иной области, – такой человек знает, что такое жесткий самоконтроль и дисциплина.

Входя в зал суда, я едва удостаиваю его взглядом: меньше всего мне сейчас нужен прямой контакт. Страх, что он каким-то образом меня узнает, еще не прошел, пусть я и переделала себя столь радикально. Даже профиль стал другим: свой нос я не любила еще до того, как Джеймс Уайтхаус нагнулся и поцеловал его кончик, но после этого стала просто брезговать им. Опытный хирург сделал его классически прямым, и теперь даже я не узнаю в зеркале прежнюю простушку, а чтобы под париком и мантией разглядеть во мне Холли, нужна нечеловеческая зоркость.

Однако быстро выяснилось, что подсудимый воспринимает меня только как Кейт Вудкрофт, королевского адвоката, и глубоко сидящий страх отступил. Я убедилась, что он конечно же меня не узнает: вспомнить меня невозможно, плюс я осталась для него анонимной студенткой – Полли или Молли, как он тогда сказал. Наша встреча была для него лишь очередной зарубкой на кроватном столбике. Я стала одной из многих побед, которую он записал на свой счет, если не забыл.

Я глубоко дышу: неожиданно сильно забилось сердце. Меня вдруг охватило иррациональное возмущение: да как он смел забыть и даже не понять всю глубину вреда, походя нанесенного мне? С каждым звериным толчком он разрушал мою веру в то, что мир населен в основном порядочными людьми. Боль внизу прошла быстро, тошнота от противозачаточной таблетки, принятой утром, длилась всего один день, но вот память об изнасиловании – о задранной юбке, об обжигающем жаре его губ, о фразе, которую он произнес, – эта жгучая горечь не уходила. Мне казалось, я давно с ней справилась, но едва Брайан передал мне документы по делу, как воспоминания сразу ожили.

Я перелистывала свои записи, стараясь представить, что подсудимый думает обо мне – женщине с острым лицом и в парике. Я не знаю, смотрит ли он на меня с интересом, потому что у меня нет причин смотреть на него: один из парадоксов заключается в том, что Уайтхауса, несмотря на большой объем доказательств его вины и его роль подсудимого, можно игнорировать. Мы, адвокаты обвинения и защиты, не один час будем слушать свидетелей, излагающих свою версию событий, и даже головы не повернем к Уайтхаусу. Его вообще можно не допрашивать, хотя, конечно, Анджела своего не упустит: безумием было бы не вызвать его для дачи показаний. Но пока у нас есть другие свидетели, к которым и приковано основное внимание.

Первой заслушают Китти Леджер, подругу Оливии и сотрудницу центрального офиса партии консерваторов. Это Китти разговаривала с «Дейли мейл», когда репортеры впервые вышли на Оливию в связи со слухами об интрижке. Что бы ни утверждала Анджела Риган и ни думал Джеймс Уайтхаус, Оливия не звонила в таблоиды, а лишь разрешила Китти отвечать на звонки репортеров, пронюхавших о служебном романе. За это Анджела Риган обрушит на Китти шквал критики – а также за то, что Леджер убедила Оливию заявить в полицию. Моя задача – доказать, что у Китти нет личной антипатии к нашему влиятельному импозантному политику, близкому другу премьер-министра и члену партии тори, которого Китти как сотрудница отдела предвыборных кампаний должна, по здравом размышлении, всячески поддерживать. Так почему же она помогала ковать цепь событий, которая в итоге притащила Уайтхауса на скамью подсудимых в Олд-Бейли? Китти Леджер могла это сделать только в одном случае: если она была убеждена, что это правильно с точки зрения морали.

Она хороший свидетель – это видно сразу, как только Леджер поднимается на свидетельское место. Плотная брюнетка около тридцати, со строгим каре, в скромном темно-синем платье, непробиваемо спокойная. Леджер легко представить директрисой школы или главной медсестрой реанимационного отделения – ее, как говорится, не сдвинуть. Такая слегка начальственная подруга, которая никогда не поставит себя в щекотливое положение и сумеет поступить грамотно, если туго придется другим. Такие женщины автоматически берут на себя командование в критических ситуациях.

Я смотрю на нее и вижу – пусть даже кому-то Китти Леджер покажется скучноватой, – что у нее есть четкие моральные принципы, ощущение того, что хорошо и что дурно, практикуемое с детства, когда воскресенья начинались с посещения церковной службы. На шее у нее маленький бриллиантовый крестик, так что, пожалуй, я не ошибаюсь. Вряд ли Китти Леджер знавала в жизни серьезные потрясения, но если другую женщину глубоко оскорбили, Китти сделает все, чтобы это исправить.

Она отвечает уверенно и четко, назвав свое имя и подтвердив дружбу с Оливией. Я еще раз повторила для присутствующих, что подруга впервые позвонила ей на следующий день после инцидента в лифте.

– Можете описать, какой она была?

– Расстроенной, плачущей. Обычно она философски относится к неприятностям – вернее, относилась до их разрыва с Уайтхаусом, но в тот день она очень страдала.

Мы уже выяснили, что это было за неделю до того, как Китти разговаривала с «Дейли мейл», подтвердив ходившие слухи. Я задала вопрос: Оливия разрешила ей это сделать, потому что искала мести?

– Нет. Она была возмущена его поведением.

Краем глаза я увидела, как Анджела что-то отметила у себя в записях.

– Она считала, что ею просто-напросто воспользовались, но при этом винила и себя за то, что он с ней сделал, причем не меньше, чем Уайтхауса. Она сказала, что чувствует себя грязной, будто все произошедшее – ее вина.

Далее свидетельница сказала, что расспросила подругу о случившемся. Я представила, как Китти Леджер, с расширившимися от ужаса карими глазами, обнимает подругу за плечи, как сильная старшая сестра, и в ее голосе слышится то безмерный гнев на насильника, то мягкое сочувствие к жертве.

– Кто впервые заговорил об изнасиловании? – Это нужно разъяснить прямо и недвусмысленно.

– Я. – Китти не собирается оправдываться: голова у нее высоко поднята, плечи расправлены. – Когда Оливия рассказала, как он разорвал ее трусики, показала мне свой синяк и повторила, что он ей сказал… – Китти еле сдерживала отвращение. – Я спросила: «Ты вообще понимаешь, как называется то, что он с тобой сделал?» Оливия кивнула и заплакала. Говорить она не могла.

– Поэтому вы…

– Да. – По залу ощутимо пробежало волнение. – Я так и сказала: «Он тебя изнасиловал. Ты несколько раз повторила, что не хочешь этого, а он и ухом не повел. Это изнасилование».

– И что случилось после ваших слов?

– Оливия долго плакала, потом сказала: она надеялась, он ее любит. Ей просто не верилось, что он с ней такое сделал. «Это не укладывается в голове даже у меня, – сказала я, – но Джеймс Уайтхаус действительно надругался над тобой».

– Вы обсуждали, какие шаги теперь предпринимать и предпринимать ли вообще?

– Я предложила ей обратиться в полицию. Сперва Оливия очень не хотела этого делать. Мне кажется, ей хотелось, чтобы все как-нибудь само собой устроилось. Она ничего не делала больше двух недель.

– Это было в понедельник, тридцать первого октября, через девять дней после того, как история появилась в газетах?

– Да, – не смущаясь, ответила Китти. – Я поговорила с репортером, только когда они начали звонить Оливии по поводу служебного романа, и подтвердила, что между ними действительно был роман, но ничего больше не прибавила.

– Если я не ошибаюсь, в газетах писали, что «друг» Оливии заявил: «Он отвратительно с ней обошелся. Она любила его, а он злоупотребил ее доверием». «Друг» – это вы?

– Да.

– Что вы имели в виду, сказав «он злоупотребил ее доверием»?

– Что он ее унизил, недостойно с ней обошелся. Я не намекала на изнасилование или на физическое насилие. Оливия очень беспокоилась, чтобы я ничего такого не сказала, а юридически я не имела на это права. Мне кажется, она еще надеялась, что он извинится и они наладят отношения.

– Наладят отношения? – Я подняла бровь. Сейчас нужно на корню подавить возможное заявление защиты, что Оливия, ловко манипулируя подругой, слила через Китти информацию таблоидам в надежде подтолкнуть Уайтхауса к примирению.

– Ну не так, чтобы они снова сошлись, но хотя бы чтобы смогли работать вместе. Оливия считала невозможным продолжать работать с Уайтхаусом после того, что он сделал.

– Но извинений она не дождалась?

– Нет. Уайтхаус пришел в ярость из-за того, что история попала в газеты, усмотрев в этом некую женскую месть. Он перестал отвечать на ее звонки и замечать ее при встречах. И до Оливии наконец дошло, что он не собирается извиняться. Он вообще не считал, что сделал что-то плохое. Ей понадобилось время осознать, что произошло, и принять тот факт, что вопрос сам собой не рассосется. И тогда она обратилась в полицию.


Анджела собиралась разделаться с Китти Леджер быстро и жестко, еще безапелляционнее, чем с Оливией. Допрос напоминал разминку бойцов-тяжеловесов, когда один молотит другого отнюдь не скользящими ударами. Даже осанка адвокатессы изменилась: плечи стали тверже, грудь слегка выгнута вперед. «А ну, кто кого? – говорила эта поза. – Нам с тобой не занимать уверенности в себе. Ни ты, ни я не станем мириться с недооценкой, давай-ка сразимся за свое понимание истины».

В изложении Анджелы Китти Леджер получалась расчетливой ханжой, не одобрявшей романа Оливии с женатым мужчиной и решившей его наказать. Добропорядочной подругой, затаившей злобу на помощника министра – «рокового красавца», по словам самой Леджер, – который ее в упор не замечал, да и с какой бы стати? Именно эта молодая женщина заговорила об изнасиловании, впервые произнеся это отвратительное слово, она попыталась очернить политика в газетах («Злоупотребил доверием – читай, изнасиловал!») и не отставала от своей расстроенной подруги, пока через две недели та не дрогнула под ее давлением и не пошла в полицию.

Судья перебил Анджелу, указав, что она должна задавать вопросы, а не давать комментарии, и дал Китти возможность ответить на каждый выпад. Обвинения адвокатши, сгустившись подобно туче, угрожали бросить тень на показания Китти: вокруг нее словно расплылась грязная лужа. Анджела выиграла несколько очков: да, Китти Леджер не одобряла интрижку Оливии и не была высокого мнения о Джеймсе Уайтхаусе (правда, реплика свидетельницы «Я считала его прохвостом!» вызвала улыбку у некоторых присяжных), а также намекнула, что интерес Китти отдает сексуальной озабоченностью («Почему вы сразу стали убеждать мисс Литтон в самом худшем? Зачем вы полезли в чужие отношения?»).

Однако, как мне кажется, ей не удалось дискредитировать свидетельницу. Я смотрю на присяжных, проверяя их реакцию. Тот, которого я считаю председателем жюри, нахмурился при этих словах Анджелы, а Оранжевая Физиономия округлила глаза, будто говоря: «Да хватит нам тут плести…» Помогла и непробиваемость Китти. Никто не любит нападок, и хотя Китти вряд ли можно назвать слабой – слишком высокий пост, слишком хорошее образование, слишком, черт побери, избранный круг общения, – было нечто трогательное в том, как она отбивалась от моей ученой коллеги, грузной великанши в широкой черной мантии.

– Нет, – отрезала Китти в кульминационный момент допроса. – Я посоветовала Оливии обратиться в полицию, потому что Уайтхаус ее изнасиловал! – И ее голос, голос молодой женщины, пусть и не знавшей в жизни настоящих бед, но которая никогда не примет чужую точку зрения, если она ее не устраивает, которую не принудить страхом согласиться с тем, во что она не верит, – прозвучал громко, чисто и искренне.

Парень из Эссекса усмехнулся. В его усмешке почувствовалась угроза, и смотрел он на скамью подсудимых, где сидел Джеймс Уайтхаус, а не на место свидетельницы, которая помогла его туда отправить. Анджела с размаху уселась на свое место, шурша мантией, – воплощенная уверенность в своей правоте, но настроение у нее подпорчено: рот сжат в тонкую плотную линию. Анджела понимает, что могла и получше постараться для своего клиента, что не обработала свидетельницу как следует на благо подсудимого, а уверенное заявление Китти, что «он ее изнасиловал», прозвеневшее в зале, запомнилось присяжным и сыграет свою роль во время обсуждения вердикта. Я немного приободрилась и почувствовала робкую надежду.


День продолжал тянуться. Короткий рабочий день для судьи – это одно досудебное рассмотрение и пара вердиктов.

– Если нет возражений, на сегодня закончим и приступим завтра с утра свежими и бодрыми, – объявляет судья присяжным, и они сияют, как дети при известии об отмене уроков.

Разбирательство по делу Уайтхауса начинает на них сказываться: обязанность сосредоточенно слушать показания свидетелей оказалась утомительной. История распутывается, разные версии ложатся, как кусочки шерсти и шелка для вышивания, но из пестрых нитей разнородной текстуры никогда не соткать убедительного целого. Но вначале присяжным предстоит заслушать отчет о допросе Джеймса Уайтхауса в полиции, то есть все сказанное им с того момента, как в Вестминстере к нему подошли двое полицейских и предупредили об ответственности за дачу ложных показаний.

На кафедру свидетеля поднимается детектив сержант Клайв Уиллис, дежуривший в тот день. Он держится прямо и говорит громко и четко: это самое резонансное задержание в его карьере. Стенограмму допроса должен был зачитывать мой помощник Том, но его неожиданно вызвали на другой процесс, поэтому за детектива и подсудимого будем читать мы с сержантом Уиллисом. Слегка подкорректированный текст допроса я произношу отрывисто, с нейтральной интонацией, в моем обычном – страница в минуту – темпе.

Сержант Уиллис весьма приятный человек, но, давая показания, он говорит как детектив – бесстрастно, с каменным лицом, будто считает недопустимым не то что сказать, а даже подумать о чем-то интересном. Вопросы, которые он задавал известному политику в связи с обвинением в серьезном уголовном преступлении, кажутся в его прочтении не любопытнее прогноза погоды или списка покупок. Но даже его сухие слова несут в себе драму: кожа у меня под волосами натягивается, когда сержант повторяет, как предупредил Уайтхауса об ответственности за дачу ложных показаний. Эти слова присяжные сразу узнают, если хоть раз смотрели детективный сериал.

– Вы не обязаны ничего говорить, но вашей защите может повредить, если, отвечая на вопрос сейчас, вы чего-то не упомянете, но позже захотите сослаться на это в суде, – нараспев читает сержант Уиллис, и его голос крепнет от сознания торжественности момента. – Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

Я выжидаю пару секунд, чтобы присяжные прочувствовали важность сказанного, и смотрю, как проясняются их лица – как же, как же, слышали. Знакомая формулировка произвела впечатление и на зал.

– Где вы арестовали подсудимого? – спрашиваю я.

Детектив сержант Уиллис выпячивает грудь, припомнив серьезность момента и как предъявленное обвинение не сочеталось с обстановкой, и отвечает:

– У самого парламента.


Читать полицейский отчет мы закончили уже к ланчу, но я была совершенно без сил. Возможно, сказалось получасовое чтение вслух или стремление не выдать ощущение бессилия, пока я озвучивала вкрадчивую, приглаженную, авторитетную версию событий, изложенную Джеймсом Уайтхаусом. Рот будто наполнился ватой, когда я проговаривала его ответы, копируя модуляции и отмечая беглость и непринужденность, с которой он сплел свой рассказ. Он объяснился с такой легкостью, что ему вполне можно было поверить.

Уайтхаус заявил, что Оливия, разумеется, лжет. Она ни разу не просила его перестать, когда они занимались любовью в лифте, и это она инициировала секс, как было уже много раз. Он уверен, что это недоразумение, которое скоро разъяснится и уладится. И вот тут проявилась его жестокость: детективам известно, что он разорвал отношения с любовницей – ведь он женатый человек, это была досадная ошибка, у него обязательства перед женой и детьми, а Оливия восприняла это очень негативно и обратилась в газеты. Если честно, ему больно об этом говорить, произнес Уайтхаус с грустью, а не с гневом, и у него вызывает опасение здравость ее рассудка, оказавшегося на поверку не столь крепким. В подростковом возрасте мисс Литтон страдала анорексией, позже ярый перфекционизм сделал ее превосходным парламентским работником, но свидетельствовал о некоем нарушении психики, а теперь, когда слив информации таблоидам не оправдался – он не ушел от жены, как хотела Оливия, – возникла эта фантазия.

Беспечно сказанные, пренебрежительные слова. Неужели он сам в это верит? Этот политик настолько самоуверен, что предложенная им версия правды абсолютно субъективна. Неужели он способен верить только в собственное толкование истины? Или это ловкость лжеца, сознающего, что он лжет? Скоро мы это узнаем. Завтра места для прессы и публичная галерея будут переполнены, и на перекрестном допросе я проверю информацию из полицейского отчета. Завтра Джеймс Уайтхаус будет давать показания, и я наконец повернусь к нему лицом.


Глава 21 | Анатомия скандала | Глава 23