home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 18

Кейт

26 апреля 2017 года


Третий день процесса. Полдень. Адвокат Анджела Риган легонько постукивает чернильной ручкой по толстой папке: «ра-та, та-та; ра-та, та-та» – сигнал побудки, которую играют в войсках на рассвете, чтобы с первыми лучами солнца нарушить непрочный мир. Она сидит, подавшись вперед, упираясь в папку огромной грудью. На правой руке бриллиантовый перстень размером с кастет играет в свете ламп.

Анджела Риган, пятидесяти с лишним лет, из семьи рабочего из Северной Ирландии, – гениальный выбор. Если Джеймс Уайтхаус в детстве играл в мяч и повторял молитвы на латыни, мисс Риган, познав специфику района Ардойн в раздираемом конфликтами Белфасте, быстро смекнула, как оттуда вырваться.

Она улыбнулась Оливии, скрестив неожиданно маленькие для такой великанши руки под грудью. Улыбка была бодрой, но выражение ее глаз не изменилось: в чем-чем, но в лицемерии Анджелу не упрекнешь. Когда она приступила к разбору основных показаний, всякое тепло улетучилось из нее быстрее, чем изморозь с оконного стекла.

Оливия смотрит прямо перед собой, будто решив не поддаваться нажиму этой отнюдь не добродушно настроенной женщины. Она высоко держит голову, а руки сложила перед собой на свидетельской кафедре. Поймав мой взгляд, Оливия улыбается дрожащими губами.

– Мисс Литтон. Я постараюсь вас не задерживать, но некоторые вопросы нам нужно прояснить, – гладенько начинает Анджела. Ее тон призван внушать ложное ощущение безопасности, но Оливия настороже и прекрасно знает, что адвокат подсудимого готовит ей ловушку. – Мы услышали, что вы состояли в интимных отношениях с мистером Уайтхаусом. Это правда?

– Да.

– Как долго длились ваши отношения?

– С середины мая до шестого октября, когда он со мной порвал. Стало быть, чуть меньше пяти месяцев.

– И, насколько я помню, вы нам сказали, что, когда вы «столкнулись» с ним в лифте, вы его «все еще любили»?

– Да.

– А в какой момент вы в него влюбились?

– Мне кажется, сразу. Он так действует на людей. Он очень харизматичен. Вы… я… я потеряла голову.

– Но на момент свидания, о котором здесь идет речь, вы уже расстались, правильно?

– Да, – кивает Оливия.

– И что вы в связи с этим чувствовали?

– Что я в связи с этим чувствовала? – Оливию явно озадачил вопрос с таким очевидным ответом. – Ну… я страдала.

– Отчего же?

– Потому что я его любила и не ожидала такого конца. Во время партийной конференции мы провели ночь вместе, и вдруг через два дня, по возвращении в Лондон, он предлагает расстаться… – В ее ответе прорвались недоверие и боль. Оливия опустила глаза, спохватившись, что выложила слишком много путаных эмоций, отступив от рационального, цензурированного сценария.

– Вернемся к свиданию, о котором здесь идет речь. Вы в тот день все еще… страдали? Ведь прошла всего неделя.

– Я была расстроена, но твердо решила вести себя профессионально. Я сделала все, чтобы это не отразилось на моей работе и наши с Джеймсом коллеги ни о чем не узнали. Этого нам обоим хотелось меньше всего.

– Но вы по-прежнему испытывали сильные чувства? Вы сказали нам, что все еще любили мистера Уайтхауса?

– Да, конечно, я была подавлена и расстроена.

– Злились на него, да?

– Нет. – Ответ последовал слишком быстро, чтобы показаться убедительным. Односложное «нет» бывает очень выразительным – должно быть, в Оливии вспыхнул все еще тлеющий гнев.

– Неужели? Мужчина, которого вы любили, ни с того ни с сего с вами рвет, но при этом требует от вас профессионального отношения к обязанностям! Некоторая злость была бы вполне простительна.

– Я на него не злилась.

– Ну-ну. – Анджела недоверчиво махнула рукой. – Вернемся к интересующему нас дню. Вы сказали, что находились в коридоре перед залом комиссии, а мистер Уайтхаус был очень озабочен критической статьей в «Таймс», обвинявшей его в надменности?

– Да.

– И вы ответили ему… ага, вот эта фраза… «Надменность бывает неотразимо привлекательна». Что вы имели в виду?

– То, что я сказала. Что надменность может быть привлекательным качеством.

– Вы имели в виду, что находите мистера Уайтхауса неотразимо привлекательным?

– Наверное, да.

– Наверное?

Пауза, и затем:

– Да.

– А потом, как вы сказали, он открыл дверь из коридора на лестницу, вызвал лифт, нажал кнопку открывания дверей и пропустил вас в лифт первой? И вы вошли?

– Не помню.

– Как не помните? – насмешливо-недоверчиво переспросила Анджела, бросила взгляд на присяжных, подчеркивая очевидную ненадежность свидетельницы, и снова обратилась к Оливии: – Если мы обратимся к вашим показаниям, которые у меня тут есть, вы четко заявили: «Он вызвал лифт, и я вошла первой, а он следом».

– Тогда, видимо, так и было, – сказала Оливия.

– Значит, вы сказали мистеру Уайтхаусу, что находите его «неотразимо привлекательным», и вошли в лифт, дверцу которого он для вас открыл?

– Это была не моя идея. Дверь была открыта, и он просто пропустил меня вперед.

– Но вы не противились?

– Нет.

– И не спросили, зачем он это делает?

– Нет.

– Вам следовало находиться возле комнаты комиссии и быть на совещании меньше чем через четверть часа, однако вы не спросили, зачем мистер Уайтхаус это делает, и, не противясь, вошли в лифт?

После паузы Оливия нехотя ответила:

– Да.

Анджела свела брови, наморщив лоб, затем опустила глаза в свои записи, будто ища там правдоподобное объяснение. Она заговорила тише, и ее слова сочились недоверием и откровенным презрением:

– Как вам показалось, для чего он вызвал лифт?

– Не знаю.

– Да перестаньте. Вы же такая умная женщина. Вы говорите мужчине, с которым у вас была интрижка, что находите его неотразимо привлекательным, затем он вызывает лифт, и вы заходите первой, не задавая вопросов. – Пауза. – Он искал уединения с вами, не правда ли?

– Не знаю… Наверное, – согласилась Оливия.

– Наверное? Вам не было нужды входить в лифт вместе – совещание, на котором вы должны были присутствовать, проходило в комнате на том же этаже, верно?

– Да.

– А ваши офисы в другом здании?

– Да.

– По-моему, тот лифт ходит только до Нью-Пэлас-Ярд, откуда направо можно выйти к Порткаллис-Хаус, а налево – к Центральному лобби. Ни то ни другое не имело никакого отношения к вашему совещанию, не правда ли? К тому помещению, где вы должны были находиться?

– Да, все верно.

– Так о чем же вы думали, заходя в лифт?

Последовала долгая пауза – Анджела смотрела, как Оливия мучительно ищет благовидное объяснение. Адвокатесса напоминала кошку, играющую с мышью: на миг она отпускала свою жертву, подбрасывая в воздух, а потом снова запускала в нее когти.

Выпад был ядовитым, этого не отнять.

– Он повел вас туда, чтобы уединиться?

Последовало болезненное молчание – долгое и напряженное, – и шепот Оливии:

– Да.

– Итак, он пропускает вас в лифт, и там, в кабинке, вы целуетесь?

– Да.

– Полагаю, это был страстный поцелуй?

– Да.

– Французский поцелуй, с языком?

– Да.

– «Он начал трогать мое тело», – сказали вы. Значит, вы вошли в лифт с мужчиной, которому признались, что все еще любите его и находите «неотразимо привлекательным», и начали страстно целоваться?

– Да.

– Он взял вас за ягодицы?

– Да.

– И расстегнул блузку?

– Он ее рванул.

– Рывок предполагает некоторую силу. На блузке оторвались пуговицы?

– Нет.

– А повреждения ткани нашли?

– Нет.

– Значит, точнее будет сказать, что в порыве страсти он ее распахнул?

Лицо Оливии исказилось от усилий сохранить спокойствие при виде такого недоверия. Она пошла на компромисс:

– Он ее распахнул против моей воли.

– Понятно. – Анджела сделала короткую паузу, чтобы пропитать зал своим скепсисом. – Значит, он насильно распахнул вашу блузку и оставил вам то, что можно назвать любовным укусом, над левым соском?

– Он оставил мне синяк, мне было больно!

– Я хочу сразу сделать оговорку, что по своей природе такие укусы являются болезненными, и многие считают их проявлением страсти. – Анджела взглянула на присяжных, точно говоря: «А с кем не бывало?» – Но только в этот момент вы говорите… – Здесь адвокатесса снова посмотрела в свои записи, затягивая напряжение, готовясь перейти от возвышенного к вульгарному: – И лишь когда он страстно целовал ваши груди, вы сказали: «Нет! Не здесь», правильно?

Пауза и вновь неохотное:

– Да.

– Хочу уточнить еще раз: вы не сказали: «Нет, не делай этого, я так не хочу», – вы даже не сказали решительного «нет». Вы произнесли – когда мистер Уайтхаус уже расстегнул вашу блузку, насильно или нет, – вот только тут вы произнесли: «Нет, не здесь».

– Да… Я боялась, что нас кто-нибудь увидит.

– Вы боялись, что вас увидят?

– Это вышло бы крайне неловко.

– И это все, что вас беспокоило, – что вас увидят? А не то, что делал мужчина, которого вы все еще любите, с кем у вас была половая связь, с кем вы по доброй воле вошли в лифт? Когда он распахнул вашу блузку и взял за ягодицы, вас больше всего беспокоило, как бы вас не застали?

– Он шокировал меня своим укусом… Но – да, в ту минуту я думала в первую очередь об этом.

Пауза. Анджела посмотрела в свои записи и покачала головой, будто не веря услышанному. Она медленно и раздельно повторила:

– Вы уверены, что сказали именно так?

– Да.

– Что в тот момент вы сказали «Нет, не здесь»?

– Да.

Повисла очень долгая пауза. Анджела шелестела бумагами, не поднимая взгляда, будто успокаиваясь. Оливия растерялась от этой неожиданной передышки, почувствовав: сейчас что-то произойдет.

– Это был не первый ваш секс с мистером Уайтхаусом в стенах палаты общин?

Репортеры, азартно строчившие на скамье для прессы, внимательно слушали. Ручки летали в блокнотах. Только Джим Стивенс сидел, как всегда, расслабленно, откинувшись на спинку скамьи, но я знала: сейчас записываются все убийственные, изобличающие слова.

Краска бросилась в лицо Оливии. Ее взгляд метнулся ко мне, но я ничем не могла ей помочь и опустила глаза. Во время продолжительной юридической «торговли» в первый день Анджела подала заявление – пункт 41 – о разрешении упоминать историю развития отношений Уайтхауса и Литтон, аргументировав это двумя прецедентами, идентичными нашему делу. Я согласилась, чтобы в случае обвинительного приговора Джеймс Уайтхаус не смог воспользоваться исключением этих фактов из разбирательства как основанием для подачи апелляции.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. – Голос Оливии прозвучал на полтона выше.

– А мне кажется, понимаете. Могу ли я попросить вас мысленно перенестись в ночь двадцать девятого сентября две тысячи шестнадцатого года – это за две недели до тех событий, которые мы здесь разбираем. Вы встречались с мистером Уайтхаусом в его офисе в начале десятого вечера, верно?

– Да, – робко ответила Оливия.

– Вы были приглашены на девичник – ваша коллега, Китти Леджер, ждала вас в «Красном льве», но вы опоздали, не правда ли?

– Да, немного.

– По какой причине?

Молчание.

Анджела повернулась к присяжным и буквально вытаращила глаза.

– А причина, по которой вы опоздали, заключается в том, что вы занимались вполне себе добровольным сексом с мистером Уайтхаусом в его кабинете. Оральным сексом, который выполняли вы – верно? – а потом сексом на письменном столе. В кабинет мог войти кто угодно, вас точно так же могли застать. Это был страстный, рискованный секс, как и тот, что вы позволили себе в лифте.

Репортеры лихорадочно записывали. Присяжные смотрели на Оливию круглыми глазами, явно меняя свое мнение. Сочувствие пожилой леди стремительно испарялось, Оранжевая Физиономия откровенно наслаждалась таким поворотом событий, а старушка-присяжная смотрела на свидетельницу прищурившись.

– Была и другая подобная встреча, не правда ли?

Оливия не отвечала, опустив взгляд. Шея у нее тоже стала густо-красной.

– Двадцать седьмого сентября две тысячи шестнадцатого года, за два дня до этого?

Ответа не последовало.

– В конце нижней галереи репортеров есть звукозаписывающая студия Би-би-си. Около девяти вечера вы встречались там с мистером Уайтхаусом.

У Оливии вырвался какой-то писк.

– Вы встречались там с мистером Уайтхаусом или нет?

– Встречалась, – выдавила наконец Оливия.

Анджела чуть слышно вздохнула.

– И там у вас тоже случился страстный, рискованный секс – на этот раз только половое сношение, но вас опять-таки могли застать в любой момент. – Адвокат покачала головой: – Это уже напоминает систему – безрассудный секс на работе, вы не находите?

Но если присяжные ожидали, что Оливия и на этот раз проглотит унижение, они ее недооценили.

– Нет.

– Нет? – Анджела приподняла бровь.

– В первые два раза это был секс по взаимному согласию. По желанию. Но сейчас речь идет совсем о другом. – Голос Оливии дрожал, в нем смешивались ярость и страх, но он становился все тише и наконец замер, будто у нее кончились силы спорить с беспощадным оппонентом, будто она осознала, что ее проклянут, если она признается, что испытывала сексуальное влечение.

– За две недели до инцидента в лифте вы дважды занимались сексом в палате общин. Рискованным сексом, когда вас могли застать в любой момент. Да или нет? – Анджела помолчала, наслаждаясь усиливающимся напряжением. – Простого «да» нам вполне хватит.


Судья Лакхёрст, сочтя момент подходящим, предложил сделать перерыв.

– Десять минут, не больше, – сказал он, обращаясь к присяжным.

Могу поспорить, Анджела пришла в бешенство: она загнала жертву в ловушку, и ей не терпелось нанести решающий удар.

Оливия вернулась более собранной – никаких слез, бледное лицо напряжено, – но Анджела не знает жалости. Она выиграла решающее очко, сведя на нет различие, на которое абсолютно правильно указала Оливия, и теперь будет ее травить, пока от ее показаний не останется ничего, кроме окровавленного остова.

Первым делом адвокат схватилась за оскорбительную фразу: «Нечего было передо мной бедрами вертеть».

– А вы уверены, что он не сказал: «Не надо было меня дразнить. Не дразни меня»? Так ведь говорят друг другу любовники? Особенно любовники, которые наслаждаются недозволенным офисным романом, которым нравится рискованный секс в офисе или в лифте.

Над заявлением, что Уайтхаус разорвал нижнее белье Оливии, Анджела только посмеялась:

– Эти трусы сами по себе непрочные и явно недорогие, а стало быть, некачественные. Нет никаких доказательств, что вы не разорвали их сами или что они уже не были порваны.

– Неправда! Они были почти новые. – Оливия еле сдерживала слезы.

– Вы могли их порвать, когда снимали.

– Ничего подобного! – настаивала Оливия.

Атмосфера стала тягостной.

– Я не хотела этого. Я сказала, что не хочу! – настаивала Оливия. Ее хладнокровие исчезло, уступив место неприкрытой боли.

Анджела посмотрела на нее поверх очков.

– Вы в этом уверены? – сказала она, пригвоздив свидетельницу к стене.

– Да.

– Вы говорили, что не хотите этого?

– Да.

У меня все сжалось внутри: у Анджелы есть что-то конкретное против слов свидетельницы, а я могу лишь сидеть и слушать, не в силах отвести грозящий ей удар. Судья Лакхёрст тоже поднял взгляд, почуяв подвох. Ему известны все ловушки, которые мы расставляем. Присяжные подобрались, предвкушая новый поворот.

Анджела вздохнула, будто ей не хотелось сыпать соль на рану, и достала лист бумаги – заявление. Через пристава она передала его Оливии, поклялась говорить правду и только правду, добилась, чтобы Оливия подтвердила: да, это ее заявление, сделанное в полицейском участке через десять дней после инцидента в лифте, и это ее подпись стоит под фразой «С моих слов записано верно».

После этого Анджела подняла взгляд и жестом указала на документ.

– Четвертая страница, второй абзац. Пожалуйста, поправьте меня, если я ошибаюсь. Вы заявили: «Я просила его отстать от меня. Он грубо вошел в меня, хотя я повторяла: «Не здесь». – Сделав паузу, Анджела взглянула на присяжных. – Вы только что уверяли нас: «Я не хотела этого. Я сказала, что не хочу», но в заявлении, сделанном вами в полиции вскоре после случившегося, значится, что вы сказали: «Не здесь». В своем заявлении, поданном через десять дней после произошедшего, вы не упомянули, что говорили, будто не хотите этого. Вы лишь указали, что, по вашему мнению, место неподходящее. И только теперь, по прошествии нескольких месяцев, запутавшись, вы перед всеми нами произнесли эти слова.

Говоря это, Анджела в упор смотрела на судью. Эта огромная женщина, защищенная своими книгами, папками и мантией, выпрямившись во весь рост, уверенно озвучила свое главное обвинение – что Оливии нельзя доверять.

– Получается, вы ненадежный свидетель? – Вопрос прозвучал чисто риторически. – Вы любили этого мужчину, занимались с ним сексом в палате общин не один, а целых два раза, страдали от того, что он порвал с вами, признались ему, что считаете его привлекательным, уединились с ним в кабине лифта и целовали его с полным намерением снова заняться с ним сексом.

Оставив Оливию беззвучно раскрывать рот, Анджела эффектно закончила:

– Слова, которые вы произнесли в лифте, можно интерпретировать как завлекание. Вы не просто ненадежный свидетель. Вы нам лжете!


Глава 17 | Анатомия скандала | Глава 19