home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 16

Кейт

26 апреля 2017 года


Третий день суда. Оливия Литтон выглядит так, будто пришла на собеседование: платье-рубашку сменила белоснежная блузка и хорошо скроенные темно-синий жакет и юбка. Волосы, которые вчера она то и дело заправляла за ухо, убраны назад и удерживаются целым набором заколок. Цель – сделать свидетельницу моложе и менее элегантной. Такая прическа подчеркивает ее острые скулы, с ней Оливия выглядит жестче.

Сегодня утром она еще бледнее. Я гадаю, спала ли она вообще. Глаза ее горят искусственной бодростью – не то от адреналина, не то от кофе без сахара, купленного в здешней столовой. Взгляд Оливии стал тверже. Эли, обычно тактичная, однажды сказала, что ни одной женщине до конца не понять родовые муки, пока она сама не родит. Точно так же Оливия не могла предвидеть, как трудно окажется давать показания. Несмотря на все старания суда проявлять деликатность, я знаю мало главных свидетельниц в делах об изнасиловании, которые смогли нормально все это выдержать.

Зал уже почти полон. Я заново устраиваюсь на рабочем месте: строю крепость из толстых папок с документами, выравниваю ручки, ставлю графин с водой и стакан, защищаю себя книгами и скоросшивателями. Присяжные устраиваются на прежних местах, а группа журналистов – не какой-нибудь замученный, в лоснящемся костюме и грязном галстуке судебный репортер из агентства новостей, а опытные профессионалы из крупных газет и таблоидов, – бочком протискиваются на места для прессы, роняя блокноты.

Вот Джим Стивенс из «Кроникл», писака старой школы, уже заправившийся пивом и сигаретами. Лицо под черной щетиной выглядит нездорово красным – должно быть, из-за пристрастия к спиртному. Стивенс – один из немногих, кто работает репортером еще с тех пор, когда пресса именовалась «Флит-стрит». На него легко смотреть с пренебрежением, когда вокруг столько азартных стажеров с высшим образованием, но я читаю статьи Джима Стивенса и ценю его.

Софи Уайтхаус на третье заседание не пришла.

– Сбежала, – полушепотом сообщила Анджела Риган, с осуждением кривя губы.

Я переглянулась со своим помощником Тимом Шарплзом, медлительным вялым парнем с хорошим чувством черного юмора.

– Смылась в Девон, к мамаше под крылышко, – угрюмо пояснила адвокатесса.

Такое подчеркнутое, упорное отсутствие супруги в зале невыгодно для ее клиента. Я начинаю деятельно искать какой-то документ в толстой папке, перелистывая бумаги с ненужной поспешностью, и, закусив губу, прячу улыбку, о которой Анджела, настоящий уличный боец среди оппонентов, не может не догадываться.

В зале зашикали, и наступило тяжелое молчание. Шорохи стихли. Слышно мерное тиканье настенных часов. Все готово. Я стою, как актриса на сцене, пока его светлость судья высокого суда не дает понять, что можно начинать. Я поворачиваюсь к Оливии. Пора заставить ее рассказать самую суть произошедшего.

– Хочу попросить вас вернуться к событиям тринадцатого октября, – говорю я. Мой голос звучит сдержанно и убедительно. – В тот день, если я не ошибаюсь, вы должны были вместе присутствовать на совещании специальной комиссии министерства внутренних дел?

– Да. Джеймс должен был выступить в поддержку новой стратегии противодействия экстремизму, которую мы намеревались внедрять…

– На простом английском это, наверное, способы, которыми правительство намерено останавливать потенциальных террористов?

– Да. – Оливия выпрямилась, почувствовав себя увереннее: адвокаты не станут цепляться к рассказу о работе госслужащих. – Обычно подобная информация конфиденциальным образом предоставляется специальному комитету по разведке, но там шла борьба за сферы влияний между главами комиссии…

– Кажется, совещание было назначено на утро? Во сколько вы туда пошли?

– Без нескольких минут девять. Джеймс нервничал и сказал, что хочет поговорить со мной за чашкой кофе.

Я сдвинула очки на переносицу и повернулась к присяжным. Услужливый мужчина средних лет – брюшко натягивает выглаженную рубашку, сегодня он пришел в красивом темно-синем галстуке, – улыбнулся, угадав мой следующий вопрос. Потому что я третий день исполняю перед ними ритуальный танец, и жюри уже выучило многие па.

– Вы сказали «Джеймс нервничал»? Отчего же?

– В «Таймс» появилась нелестная статья, и автором был журналист, которого Джеймс знал и ценил – они вместе учились в Оксфорде. Джеймс думал, что этот человек тоже хорошо к нему относится. Тон статьи был довольно ядовитый, и Джеймсу никак не удавалось перевести все в шутку. Он то и дело повторял самые обидные фразы, будто не мог выбросить их из головы.

– У нас здесь как раз есть эта статья, – обратилась я к присяжным, открывая нужную страницу. – Вы можете найти ее у себя, это документ номер три в ваших папках.

Послышался шелест перелистываемых страниц: присяжные, которых наконец попросили что-то сделать, с готовностью подчинились. Признаться, я очень удивилась, когда судья разрешил использовать эту статью – она совершенно не в интересах подсудимого, однако мне удалось доказать, что это важная улика, ибо именно статья вызвала гнев у Джеймса Уайтхауса и подтолкнула его к предполагаемому изнасилованию.

– Вот она! – Я подняла листок в левой руке и потрясла им, проверяя, все ли нашли. – Из утренней «Таймс» от тринадцатого октября, написана корреспондентом Марком Фицуильямом. Он пишет о влиянии новых законов против терроризма, но нас больше интересует та часть, которая начинается со второго параграфа, – как мы предполагаем, именно она вывела подсудимого из себя.

Я взглянула на Анджелу, но адвокатесса оставила мою реплику без комментариев, как мы и договорились на предварительных слушаниях: мы все согласились, что статья на редкость негативная. Я откашлялась.

– Позвольте, я начну… «Когда Джеймс Уайтхаус вошел в правительство, многие ожидали, что он станет «новой метлой», которая выметет часть наиболее драконовских антитеррористических законов. Однако близкий друг премьер-министра и давний член его «кухонного» кабинета превзошел своего предшественника в покушении на национальные гражданские свободы, точно член клуба «Либертены», вознамерившийся разгромить оксфордский ресторанчик, перебив окна, обезобразив стены, залив ковры сотней бутылок шампанского. Даже в этом печально известном обеденном клубе Джеймс Уайтхаус выделялся своим неслыханным пренебрежением к владельцам и работникам подобных заведений. С какой стати ему обращать внимание на разгром, чужое недовольство и хлопоты по устранению хаоса, учиненного им и его дружками, если пачка полусотенных банкнот предлагает готовое решение? Рожденный с серебряной ложкой во рту, Джеймс Уайтхаус попросту не понимает, как его поведение сказывается на тех, чью жизнь он разрушает. Этот выпускник Итона вообще не задумывается о влиянии принятых антитеррористических законов на жизнь законопослушных мусульман, которых он так защищает».

Я помолчала.

– Вы сказали, он «немного нервничал»? А справедливым ли будет сказать, что статья его разозлила?

– Ваша честь… – Анджела встала, потому что это был наводящий вопрос.

– Простите, ваша светлость. – Я слегка поклонилась судье. – Я перефразирую. Свидетельница, не могли бы вы подробнее описать реакцию мистера Уайтхауса на эту статью?

– Он был зол, – подтвердила Оливия. Она задумалась, и я на секунду увидела перед собой молодую женщину, которой судьба сулила отличную карьеру, если бы не эти злосчастные отношения. – Он был резок, но вместе с тем будто искал поддержки. Он словно забыл о дистанции, которую сам же установил между нами, и хотел вернуть былую близость. Очевидно, статья его очень задела. Он казался уязвленным.

– Вы говорите – «статья его очень задела». Как вы это поняли?

– По языку тела. Джеймс держался скованно и очень прямо, как шомпол, и шел очень быстро – мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Обычно он отмахивался от критики, но тут, идя на совещание комиссии, все повторял фразы, которые задели его за живое.

– Простите, что прерываю вас: в какое время это было?

– Около четверти десятого. Обычно министр Уайтхаус появлялся на заседаниях перед самым началом, чтобы не разговаривать с «заднескамеечниками», если, конечно, это не входило в его планы. А в то утро ему как раз не хотелось ни с кем общаться. Когда он увидел, что члены комиссии собрались у пятнадцатой комнаты – кабинета Ллойда Джорджа – и проводили его взглядами, Джеймс сказал что-то вроде: «Сейчас я не могу этим заниматься» – и свернул по коридору в другую сторону.

– То есть в восточном направлении, к галерее прессы?

Присяжные опять зашуршали листками в своих папках.

– Да, совершенно верно.

Я назвала присяжным номер нужной карты – еще один коридор, ведущий от главной лестницы к месту преступления, фотоснимки которого тоже имелись в папках: невзрачный лифт с коричневым ковролином на полу.

– А что сделали вы, когда он свернул в другую сторону?

– Я пошла за ним.

– Вы пошли за ним? – Я замолчала, чтобы присутствующие осознали сказанное. Оливия как хорошая работница преданно поспешила за своим начальником-министром. – Он сказал: «Сейчас я не могу этим заниматься», свернул в другую сторону, и вы последовали за ним. – Я сочувственно наклонила голову вбок: – А вы помните, что он при этом говорил?

– Он что-то бормотал еле слышно, затем остановился у двери, ведущей на галерею для прессы и к лифту, повернулся ко мне и сказал: «Неужели я действительно неслыханно надменен? Ты тоже считаешь меня надменным?» – Задохнувшись, она замолчала, точно бегунья, побившая личный рекорд усилием воли, выложившись до конца. Ее щеки пылали, силы практически иссякли.

– И что вы сделали, когда он это сказал? – спросила я самым деловым тоном, углубившись в свою папку, будто ответ вовсе не был важен.

– Я сказала, что он бывает безжалостным, когда ему это нужно. Иногда даже жестоким.

– И как он отреагировал?

– Ему это не понравилось. «Жестоким? – переспросил он и добавил: – Мне очень жаль».

– И что вы ответили? – спросила я. Все в зале прекрасно понимали ее чувства: брошенная любовница, наконец услышавшая долгожданное извинение.

– Я сказала… – Голос Оливии дрогнул, но в зале суда было очень тихо: все напряженно ловили каждое слово. И прозвучало то, что могло все погубить. – Я сказала, что иногда надменность бывает неотразимо привлекательной.


Мы продолжали показания, которые можно было истолковать как неблагоприятные для свидетельницы. Из коридора от кабинета, где шло заседание специальной комиссии, Джеймс Уайтхаус прошел к галерее для прессы, остановился у лифта, нажал кнопку вызова и пропустил Оливию вперед.

– Что случилось потом?

– Мы поцеловались. Мы как бы столкнулись…

– Как это понимать – вы столкнулись?

– Мы одновременно двинулись навстречу друг другу.

– Одновременно двинулись друг к другу? Значит, между вами существовало сильное влечение, хотя он якобы порвал с вами – кажется, вы сказали именно так – всего за неделю до этого.

– Мы были в отношениях пять месяцев… Мы были любовниками. – Оливия посмотрела на меня с вызовом, и мне даже стало интересно, что она обо мне думает. Неужели она считает меня женщиной, не знающей непреодолимого сексуального влечения, слияния ртов, рук, ног, тел, когда весь мир уменьшается до двоих любящих, а в самые интимные моменты и вовсе исчезает?

Я улыбнулась, давая понять, чтобы она продолжала. Присяжным нужно это услышать, чтобы понять, как Оливия вообще попала в такую ситуацию. Пусть прочувствуют конфликт эмоций и поймут, что, несмотря на унизительный разрыв, Оливия не смогла остаться равнодушной, когда человек, которого она страстно любила, потянулся к ней с поцелуем.

– Нельзя же разом отменить чувства, даже если вас бросили. По крайней мере, не за такой короткий срок… и не когда вам хочется продолжать, – договорила она. – Я вот не смогла. Меня по-прежнему тянуло к Джеймсу. Я все еще любила его.

– Вы можете описать тот поцелуй?

Сейчас я вынуждена быть бесцеремонной.

Оливия непонимающе взглянула на меня.

– Было ли это целомудренное соприкосновение краешками губ?

– Нет, – смутилась она.

Я улыбнулась.

– Ну а каким словом вы могли бы его описать?

Оливия явно сгорала от стыда.

– Кажется, это называется французским поцелуем.

– Французским?

– Ну страстным, глубоким. С языком.

– Значит, вы поцеловались с языком. А можете вы вспомнить, что произошло потом?

– Он начал трогать мое тело. Мои груди и ягодицы… – Оливия замолчала.

– А затем? – рискнула я.

– Затем он… Он… рванул мою блузку и запустил руку под лифчик… к груди…

Я сделала паузу, чтобы присутствующие в зале почувствовали это унижение, это примененное без раздумий насилие. Возможно, я кажусь бессердечной, заставляя Оливию переживать все заново, однако это не так: я все представляю даже чересчур живо и хочу, чтобы и присяжные поняли, что она пережила тогда и что чувствует сейчас.

– А можно изложить подробнее? Значит, он сжимал ваши груди и ягодицы, затем рванул вашу блузку, чтобы добраться до бюстгальтера. Он запустил руку под бюстгальтер?

– Да. – Оливия с трудом сдерживала слезы. – Он схватил меня за одну грудь – за левую, вынул из лифчика и начал целовать и кусать… – Она опустила подбородок, силясь проглотить ком в горле. – Он делал это довольно грубо.

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу сказать, что он оставил очень сильный… засос.

– Кажется, в результате у вас образовался синяк над левым соском?

Оливия кивнула, чуть не плача.

– У нас тут есть фотография, которую вы сделали на свой айфон через несколько дней. Посмотрите, пожалуйста, фотографию А в ваших папках, – попросила я присяжных, повернув к ним увеличенное до формата А4 изображение. На снимке был кровоподтек размером со сливу, два на три сантиметра, уже начавший желтеть по краям и коричневый в середине – не тот воспаленный красно-черный кровоподтек, которым он наверняка был сразу после случившегося.

– Если вы внимательно взглянете на левую часть синяка, – прежним деловитым тоном продолжала я, – то там можно заметить похожие на пунктир следы. Защита утверждает, что это обычное выцветание гематомы, но обвинение считает… – Здесь я на мгновение замолчала и едва заметно покачала головой. – Обвинение считает, что эти следы оставлены зубами.

Я ждала, когда жюри начнет охать, и оно меня не разочаровало. Несколько присяжных повернули головы к скамье подсудимых, а парень из Эссекса сверлил Джеймса Уайтхауса тяжелым взглядом темно-карих глаз.

– А где вы были, когда это случилось? – продолжала я, чтобы Оливия не теряла набранный темп.

– В лифте. Это тесная кабинка, обшитая деревом. В инструкции написано «Не больше шести человек», но это физически нереально. Я стояла спиной к стене, Джеймс встал передо мной, так что я оказалась зажата, как в ловушке. Я не могла бы из нее выскочить.

– Выскочить не могли, но вы же наверняка что-нибудь сделали?

– По-моему, я взвизгнула от шока и попыталась его оттолкнуть. Я сказала что-то вроде: «Мне больно». И еще: «Нет! Не здесь».

– Вы сказали – не здесь. Почему?

– Поцелуй в лифте – это одно. Это я нахожу волнующим. Но тут было совсем другое, слишком много – и слишком агрессивно. Джеймс, возможно, и хотел, чтобы укус получился страстным, но я опешила – мне было больно, раньше он так никогда не делал! И это было неуместно. Он вытащил мои груди из бюстгальтера и кусал их, когда надо было торопиться на заседание специальной комиссии! Этот лифт спускается из галереи для прессы в Нью-Пэлас-Ярд, где стоят машины министров. От него ведет короткий коридор к комнате специальной комиссии. В любую секунду кто угодно мог вызвать лифт и застать нас!

– Значит, будет справедливым сказать, что вы боялись быть обнаруженной?

– Да.

– И волновались, как бы не опоздать на совещание?

– Да, но не только. Я не знала, что Джеймс способен быть настолько напористым и бесцеремонным. Он будто не слышал меня и вел себя как одержимый.

– Вел себя как одержимый, – повторила я и сделала паузу. Репортеры сидели, уткнувшись в свои блокноты – заголовки и начало статей у них уже готовы. Судья что-то записывал черным «паркером». Дождавшись, когда замрут ручки, я продолжила: – Итак, что он сделал, когда вы сказали «Нет, не здесь» и попытались его оттолкнуть?

– Он проигнорировал мои слова и начал хватать меня за ягодицы и бедра. – Оливия замолчала.

Я чуть наклонила голову набок с самым сочувственным видом: ей придется откровенно рассказывать самые скабрезные подробности, но суд должен это услышать. Присяжные, почувствовав важность момента, подались вперед. Все понимали, что речь пойдет о самой сути, и то, что сейчас прозвучит, «моя ученая коллега» Анджела Риган будет с пеной у рта оспаривать и подвергать сомнению в ходе перекрестного допроса.

– Что же случилось потом?

– Он потянул мою юбку вверх, задрав ее до самой талии, и сунул руку мне между ног.

– Могу ли я просить вас быть точнее? Вы говорите, он сунул вам руку между ног…

– К моей вагине.

Я посчитала про себя до трех.

– Он сунул руку к вашей вагине. – Мой голос зазвучал мягче, тише, став нежным, как кашемир. Я сделала паузу, чтобы слова свидетельницы произвели нужный эффект на аудиторию. – Что произошло вслед за этим?

– Он взялся за мои колготки и трусы и… рванул их вниз. Помню, я услышала, как поехали колготки и рвется эластичная резинка на трусах…

– Позвольте, я вас здесь прерву: у нас есть фотография этих трусов, включенных в перечень вещественных доказательств. Взгляните, пожалуйста, на снимок Б в ваших папках, – обратилась я к присяжным. – Там хорошо видно разорванную резинку трусов.

Замелькали страницы. На фотографии – облачко черного кружева. Белье для любовника. Ажурная резинка и шов вверху разошлись, будто трусы стягивали в спешке. Эта улика не является неопровержимым доказательством: защита будет утверждать, что трусы были повреждены ранее, но во мне рождается горячее сочувствие к Оливии, которой и в страшном сне не снилось, что ее нижнее белье будут так внимательно рассматривать и даже распечатают в увеличенном масштабе. Она густо залилась румянцем. Но я продолжила, потому что дальше факты будут только жестче, а пережитое ею – хуже.

– Значит, он сдернул вниз ваши колготки и трусы, и что случилось потом?

– Он сунул пальцы – по-моему, указательный и средний – в… меня.

– А потом?

Оливия была в ярости от моей настойчивости и бесцеремонности.

– Я боролась, старалась его оттолкнуть, просила меня отпустить, но я была прижата к стене кабинки, Джеймс навалился всей массой и просто не слушал меня…

– Значит, он сунул в вас два пальца, – выждав паузу, заговорила я, обращаясь только к Оливии. Я понизила голос, чтобы показать, что понимаю, насколько непростым будет дальнейший рассказ. – Что же было дальше?

– Я увидела, что его ширинка расстегнута, а трусы спущены, и… ну я увидела, что оттуда торчит его пенис.

– Именно торчит? То есть у подсудимого уже была эрекция?

Было очевидно, что Оливии безумно стыдно говорить об этом. Я чуть наклонила голову и осталась бесстрастной.

– Да, уже была, – ответила она изменившимся голосом.

– Что случилось дальше?

– Ну, он приподнял меня – спиной по стене – и вставил в меня пенис, – выговорила Оливия. Голос ее треснул от муки и, пожалуй, облегчения: худшее уже сказано. – Вошел в меня, хотя я говорила, что не хочу.

– В тот момент вы это говорили?

– Я сказала что-то вроде: «Не здесь, нас же могут увидеть!»

– Простите, я хочу уточнить для всех: вы ясно дали понять, что не хотите этого? Вы сказали: «Не здесь»?

– Да! – решительно подтвердила Оливия.

– А что на это сказал подсудимый?

– Он сказал… – И тут ее голос сел. Ей трудно было говорить, настолько болезненным было это признание. – Он сказал… Он прошептал… – Последовала пауза, а затем у Оливии вырвался крик, хотя я ожидала шепота: – Он сказал: «Нечего было передо мной бедрами вертеть!»

Эта фраза будто хлестнула аудиторию, булыжником упала в гробовое молчание.

– А потом?

– Потом он продолжил то, что начал.

– Значит, он прошептал «Нечего было передо мной бедрами вертеть» и продолжал то, что начал, – повторила я скорее печально, чем гневно, и замолчала. Пусть присяжные послушают ее безудержные рыдания, наполнившие зал без окон, взлетевшие к потолку и отрикошетившие от дубовых скамей с темно-зелеными кожаными сиденьями.

Судья, опустив взгляд, ждал, пока Оливия успокоится. Присяжные отложили ручки и выпрямились. Женщина постарше с короткими седыми волосами и широким открытым лицом явно сдерживала слезы; самая молодая из присяжных – субтильная брюнетка, которую я про себя называла студенткой, наблюдала за Оливией, и ее лицо стало еще красивее. Они ждали и своим молчанием давали Оливии понять, что она может не торопиться.

Свидетельница сейчас не сможет отвечать спокойно, но это неважно. Ее слезы и наше понимающее молчание красноречивее любых показаний.

Судья Лакхёрст перевел взгляд на меня. Анджела тоже уставилась на меня поверх очков, когда всхлипывания Оливии усилились, перейдя в некрасивые клокочущие рыдания, не обещавшие скоро прекратиться, хотя она то и дело вытирала глаза.

– Может быть, нам стоит сделать перерыв? – тактично предложил судья. – Прошу присяжных быть на местах через двадцать минут, в одиннадцать часов, – доброжелательно обратился он к жюри.

Секретарь судьи Никита встала, когда Лакхёрст поднялся, чтобы выйти из зала.

– Тишина. Всем встать, суд удаляется на перерыв.


Меня трясло, когда я вошла в бар «Месс», чтобы перевести дух и собраться с силами. Оливия держалась хорошо, на лучшее я и надеяться не могла, хотя уже сейчас было понятно, на что Анджела будет давить при перекрестном допросе. Синяк – проявление страсти, а не жестокости. «Нечего было передо мной бедрами вертеть»: а правильно ли Оливия запомнила эти слова? Может, подсудимый просто назвал ее вертихвосткой, а это уже может сойти за грубую лесть? Ее слова «Не здесь, нас же могут увидеть» вместо изначально значившегося в показаниях выразительного, бескомпромиссного «нет».

Адвокат-солиситор от обвинения Дженни Грин вышла из зала суда удовлетворенная. Кажется, Оливия понравилась его светлости судье, хотя решать, конечно, не ему. Мне бы воспрянуть духом, вздохнув с облегчением, но адреналиновое возбуждение покидает меня вместе с последними силами. Неизбежная усталость после хорошего спектакля? Не только. Есть и еще кое-что. Подспудный гнев, за счет которого я выдерживаю такие процессы, отступает, и печаль захватывает меня, как упрямый бык, которого не пересилить.

Обмякнув на стуле, я отпиваю из бутылки воду, теплую и безвкусную. Кутикулы, как я только теперь заметила, у меня обкусаны. Необходимо физически собраться, прийти в нормальную форму. Я не могу позволить себе ошибиться. Минута на рефлексии, а затем настраиваемся на продолжение. Закрыв глаза, я барахтаюсь в дурманящей черноте, отключившись от суеты вокруг – в баре полно других адвокатов, – и ищу свою внутреннюю силу, тот стальной осколок, который, как заявил однажды мой бывший муж Алистер, у меня вместо сердца. Как же плохо он меня знал… Как мало знает меня Эли… Думая об Оливии в лифте, я прогоняю воспоминания о кое-ком еще.

– Задумалась о чем-то, Кейт? – Анджела – серые глаза двумя дулами смотрят с пухлого лица – бодро отодвинула бумажный стаканчик с недопитым остывшим кофе и бросила на стол тяжелую стопку бумаг.

В баре шумно: в других залах тоже разбираются дела, и выбравшиеся на перерыв адвокаты смотрят в свои ноутбуки, анализируют судебные протоколы или вспоминают фильм ужасов, которым обернулась защита того или иного подсудимого:

– …К тому моменту он выпил четырнадцать кружек светлого и бутылку водки!

– …А он оказался импотентом – как, впрочем, и его защита…

Я чувствую на себе взгляд Анджелы. Ее присутствие – бумаги, ноутбук, огромная сумка, брошенная напротив меня, – давит почти физически.

– Я всегда думаю, Анджела, – парирую я, ибо «моя ученая коллега» не знает жалости, и слабость ей показывать нельзя. Я отодвигаюсь от стола, желая выйти из помещения, пропахшего столовской едой, застывающей на тарелках, и очень душного – окна отчего-то наглухо закрыты, – чтобы приготовиться к следующей части процесса.

Иногда, размышляла я, собирая бумаги и проверяя, все ли нужные документы в наличии, присяжные недоумевают: зачем я так докапываюсь до истины? Как я могу с бесстрастным видом углубляться в самые мучительные эпизоды жизни женщины? Как могу рыться в деталях: куда именно он сунул пальцы, сколько пальцев он сунул, как надолго, где был его пенис, была ли у него уже эрекция к этому моменту, делая паузу, чтобы выжать максимум из душевных страданий свидетельницы, и продолжая: а что он сделал дальше?

– Где твое милосердие, «бальзам прекраснодушия»?[7] – в сердцах бросил мне Алистер, когда рухнул наш брак, просуществовавший полтора года, – следствие не только моей неспособности открыться мужу и хронической перегруженности на работе, но и маниакальной одержимости в спорах, стремления одержать победу любой ценой.

Когда-то мне казалось, что достаточно просто задавать вопросы, пока я не сломаю свидетельницу и не вытрясу из нее нужные признания. Чувства подсудимого меня не волнуют, но как можно делать такое с другой женщиной, заставляя ее рыдать от унижения? Я делаю это потому, что хочу докопаться до истины, а докопавшись, сделать все возможное, чтобы каждый насильник, убийца или любитель распускать руки получил срок. Гарантировать я ничего не могу: решать присяжным, но я делаю все, что в моих силах.

Как я выдерживаю многократное повторение и уточнение всяких красочных подробностей – от ртов и языков, которые заталкиваются в чужой рот без спросу, до пениса, вставляемого во все отверстия, ибо руки, мнущие груди, и даже проникновение в вагину – это самое мягкое из того, что я регулярно выслушиваю? Я выдерживаю это так же, как детективы, или судмедэксперты, или социальные работники. Я вырабатываю в себе умение отстраниться, сохранять внешнюю невозмутимость, которая, по сути, такая же маскировка, как мантия и парик.

Конечно, это не значит, что я лишена эмоций – просто я их сдерживаю или направляю в холодную ярость – аналитическую, сосредоточенную, а не в бурлящее негодование, которое вскипит и выльется, только дай возможность.

– Его рука была в вашей вагине? – повторяю я, не повышая голоса, без малейших эмоций.

Пауза. Оливия подтверждает. Я выжидаю три секунды.

– А что случилось потом?

Порой я не понимаю, почему женщины так часто бездумно ступают на опасный путь. Зачем возвращаться к мужчине, который делает совершенно не нужные вам авансы, шлет эсэмэски с поцелуями и смайликами? Зачем с ним связываться, если в глубине души вам этого не хочется?!

Правда заключается в том, что женщины часто боятся воспротивиться своим обидчикам или же их раздирают противоречивые чувства – ведь еще совсем недавно они были безоглядно влюблены. Женской натуре свойственно угождать. Потребность смягчать и успокаивать у нас в генах: покорись желанию мужчины. Стоит женщине восстать против привычного уклада, как она тут же прослывет вспыльчивой, неуживчивой, самоуверенной, строптивой. За независимость мы платим высокую цену. Почему у меня нет нормального постоянного партнера? Не только потому, что я боюсь кому-то полностью довериться. А еще потому, что не хочу идти на компромисс. Не хочу вести себя по-женски, если хотите.

Поэтому молодая женщина, которую хватал за грудь начальник или к которой лез с поцелуями навязчивый кавалер, всячески постарается не делать из мухи слона. Не раздувать. Не думать о плохом. Считать случившееся нелепой ошибкой, которую лучше забыть и не вспоминать, что бы ни подсказывало учащенное биение сердца или пронизывающий страх. Что ж тут удивительного, она ведь дура.

Мужчины прекрасно умеют делать из нас дур.


Глава 15 | Анатомия скандала | Глава 17