home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 11

Софи

13 декабря 2016 года


Зал суда номер два в Олд-Бейли Софи представляла себе иначе: она ожидала чего-то грандиозного и внушительного, а увидела довольно запущенную, обшитую дубовыми панелями комнату, лучшие дни которой давно миновали.

Софи не верилось, что она в суде. Обстановка живо напомнила ей палату общин – та же ядовито-зеленая с золотым тиснением кожа сидений, темное дерево, из которого сделаны пять массивных резных кресел и герб, тот же реверанс былому величию – резные украшения над каждой дверью в виде покрытых пылью цветочных гирлянд и гроздьев винограда.

Вверху, на галерее для публики, Софи присела на край сиденья, пытаясь свыкнуться с мыслью, что ее муж находится внизу, на скамье подсудимых за пуленепробиваемыми стеклами, словно в витрине, а сбоку стоит охранник. Отсюда Джеймс казался странно беззащитным: плечи, как в молодости, остались широкими и мускулистыми, но волосы на макушке, как впервые заметила Софи, начали редеть. Вдруг ее захлестнуло волной страха. Софи положила ладони на задрожавшие колени и незаметно сжала их в надежде, что туристы-тинейджеры, глазевшие на нее с откровенным любопытством, не станут гадать, почему она трясется. Глупости. Конечно, станут. Она поставила на колени сумку – просвеченную рентгеном, открытую, выпотрошенную, а когда даже это не помогло, скрестила ноги и спрятала их под стул.

В животе громко заурчало. Софи отчетливо ощутила, как в нем плеснулась желудочная кислота: утром ей ничего не лезло в горло. Неудивительно, что она похудела почти на семь килограммов за шесть недель с момента ареста Джеймса. И это только первая явка в суд – заявление защиты против иска и предварительное слушание. Так какой же чахлой она будет выглядеть к началу процесса в следующем году?

Софи сглотнула, пытаясь сдвинуть острый болезненный комок в горле. Ей хотелось завыть – ей, такой спокойной и умеющей владеть собой, с детства приученной сдерживать проявления отрицательных эмоций сухим юмором или держать их в жесткой узде! Она ощущала полную опустошенность, и откуда-то изнутри неудержимо поднимался, полз клубок эмоций: ужас, недоверие, отвращение, а поверх всего – нестерпимый стыд. Софи сжала губы, такая интенсивность эмоций ее пугала. Лишь однажды она испытала нечто подобное, да и то во много раз слабее. Она промокнула глаза платочком. Нельзя падать духом. Нужно думать о детях и, конечно, о Джеймсе.

Софи уже поняла, что не сможет присутствовать на каждом заседании суда. Один проход сквозь строй фотографов у входа доказал, что это ей не по силам. Не по силам ей было удерживать на лице улыбку, когда Джеймс, едва не сломав, стиснул ее пальцы, – хватка была стальной, и Софи чуть не дернулась от боли. Она чувствовала его чудовищное волнение, в котором он не признавался в тихие ночи, когда Софи придвигалась ближе к его теплому телу и шепотом спрашивала: «Ты в порядке?» После предъявления обвинения Джеймс не выказал ни малейшей слабости, ни разу не заговорил о том, что его могут признать виновным. Если об этом не говорить, может, и пронесет. Каким нереальным это казалось вплоть до сегодняшнего дня… Но сейчас ночной кошмар словно происходил наяву.

Теперь подобный исход казался очень даже реальным, как массивный дуб, который был здесь повсюду: из него были сделаны свидетельская кафедра, скамьи присяжных, стол судьи и стол адвокатов, на который сейчас защитник Джеймса, тучная и довольно грозная Анджела Риган, и поддерживающая обвинение мисс Вудкрофт выкладывали целые стопки толстых папок с доказательствами.

Ее мужа судят по обвинению в изнасиловании. Софи так и чувствовала вкус этого слова, отвратительный, как само преступление. Умом она понимала, что все происходит на самом деле, что реальность вторглась в ее жизнь, но, глядя с галереи на скамью подсудимых, рассматривая зал и отметив аристократические черты лица судьи, с которым в иных обстоятельствах она мило поболтала бы на фуршете, – Софи все равно не могла постичь смысла происходящего.

Он невиновен. Конечно же он невиновен! Софи не сомневалась в этом с того кошмарного вторника, когда его арестовали. При всех своих недостатках Джеймс на такое неспособен. Но почему ситуация зашла так далеко? Взять хоть недавние партийные расследования: одно проводил юрист, учившийся с Джеймсом и Томом, второе – их приятель по Оксфорду. Такие люди умеют создать видимость независимого расследования, гарантируя при этом правильные выводы комиссии. Отчего же этого не сделали для Джеймса? Том в долгу перед ее мужем, и в каком долгу!.. Видимо, когда вмешалась полиция, даже тридцати лет близкой дружбы с премьер-министром оказалось недостаточно.

– Так что, договоримся на апрель? – вырвала ее из задумчивости мисс Риган, адвокат Джеймса, говорившая с белфастским акцентом и почти мужской хрипотцой.

Адвокаты и судья утрясали «административно-бытовые» вопросы, будто процесс над Джеймсом был предметом, которому нужно подобрать место.

Слушание подошло к концу – первое заседание назначили на апрель и согласовали сумму залога, и вот уже Джон Вести, поверенный Джеймса, отодвигается на стуле и, улыбаясь, что-то шепчет адвокату. Софи поднимает взгляд к потолку, пока юристы собирают документы.

Наконец секретарь суда попросила «всех встать». Потолок высокий, он состоит из восьмидесяти одной панели матового стекла. Софи пересчитывает их, инстинктивно ища порядок: девять аккуратных рядов по девять квадратов. Небо облачное, серое, невыразительное, давящее, неприветливое. Над крышей мутным пятном проносится стая птиц – темная клякса, передразнивающая людей в зале, насмехающаяся над ее мужем, отпущенным под залог, но не на свободу. Через стекла сочится тусклый свет. Софи страстно хочется солнца и простора, пышных зеленых полей и тихого довольства без всяких мыслей.

Апрель. Значит, впереди еще четыре месяца этого ада. Но Софи хочется продолжать, чтобы побыстрее с этим покончить. Положить конец надвигающемуся ужасу. Шесть мучительных недель она готовилась, по много раз анализируя свои варианты. Шесть недель долгих пробежек по берегу Темзы и изнурительных занятий в тренажерном зале, от которых немело тело, но не разум. Шесть недель, чтобы заново оценить их с Джеймсом отношения и спросить себя: чего я в действительности хочу?

Ответ Софи нашла на ощупь, потому что после того ужасного вечера в октябре не осталось никакой определенности: больше всего она хочет, чтобы не развалилась ее семья. Она хочет Джеймса. Несмотря на унижение, которому он ее подверг, несмотря на гнев из-за его неверности и эгоизма, навлекших на них все беды, Софи все равно хотела быть с мужем. Она не сомневается в его невиновности, так отчего же ей не остаться с ним?

Джеймс необходим ей как воздух. Порой Софи ненавидела себя за эту зависимость. Может, потребность держаться за своего мужчину заложена у нее в ДНК? Особенно сильно Софи ощущала ее в студенческие годы, догадываясь – всего лишь догадываясь: Джеймс ей изменяет, что бы он там ни говорил. Или же эта зацикленность возникла из-за постоянных измен отца Софи и не в последнюю очередь связана с финансовой стороной вопроса? Когда Макс ушел от Джинни накануне ее пятидесятилетия, трое их дочерей уже не жили дома, поэтому ей мало что досталось в качестве финансовой компенсации, хотя она сразу после свадьбы выбрала карьеру жены. Джинни твердила, что она «абсолютно счастлива», но ей пришлось продать старинный пасторский дом и удовлетвориться коттеджем в Девоне. Эмоционально ее жизнь стала ровнее – исчезли длительные периоды обостренной ненависти к себе, начинавшиеся всякий раз, когда Макс находил себе новую женщину (Софи росла в обстановке этих обострений), но, лишившись особняка, прежнего круга общения и социального статуса, Джинни жила теперь почти затворницей с двумя собаками – черным лабрадором и каштановым спрингер-спаниелем.

При мысли о подобном исходе Софи бросало в дрожь. Она слишком молода, чтобы посвятить себя детям или стать эксцентричной деревенской дамой. Не хотела она и участи соблазнительной разведенки – это разом лишит ее всех подруг. Таких не зовут в гости, не желая рисковать собственным супругом. Можно подумать, неверность Джеймса заразна или ее, Софи, эмоциональная незрелость и потребность непременно быть при муже окружают ее некой терпкой сексуальностью!

Наверное, было бы проще, будь у нее карьера, но она не вернулась на работу в качестве младшего редактора в детском издательстве после рождения Эмили: расходы на няньку съедали бы большую часть ее зарплаты. Джеймс, у которого мать никогда не работала, был только счастлив, что жена посвятила себя дому, детям – и ему. Сейчас Софи подозревала, что совершила ошибку. Детская литература была единственным, что ее интересовало в Оксфорде: она даже писала диплом по «Хроникам Нарнии», исследуя использование Льюисом мифа о фавне и темы похищения. Подумать только, она могла писать о таких вещах!.. Втайне Софи надеялась открыть новую Джоан Роулинг, но ей приходилось редактировать книги для дошкольников, где единственной опасностью было надеть не тот носок, а трудностью – поиски потерянного игрушечного динозавра. Нелепо было бросать ребенка на няньку ради того, чтобы издавать подобную макулатуру.

К тому же Софи всегда мечтала о свадьбе и собственной семье. В детстве она постоянно рисовала себя в свадебном платье. Муж – непременно красивый и успешный – числился в списке желаний рядом с детьми и исторической усадьбой с конюшней и огромным садом, обнесенным стеной. Так жила сама Софи, и этого ее приучили желать. Что ж, два пункта из трех выполнены…

Даже в Оксфорде ее главной целью было найти мужа. Может, и зря. Софи смотрела на свои старые фотографии и не понимала, почему так боялась остаться одна и мертвой хваткой вцепилась в Джеймса. Она была на диво хороша, но он порвал с ней в конце первого курса, и они не виделись семь лет! Софи научилась справляться сама. У нее были бойфренды – добрые, красивые, веселые, с которыми она расставалась, как только понимала: хороших мужей из них не выйдет. Были даже периоды, два раза по два месяца, когда она была совсем одна – и ничего, не умерла.

Но ей это совершенно не нравилось. Она бы не хотела снова жить одна. Джеймс слишком долго был ее приоритетом – сначала бойфрендом, потом мужем, которого хотели все женщины, а он выбрал ее и столько лет оставался ей верен, до самого этого непредвиденного случая, этой ужасной ошибки, которая теперь угрожает разрушить их брак. Больше всего Софи боялась услышать, как Оливия будет давать показания. Она обмирала при мысли, что Анджела Риган заставит ее выслушать историю знакомства Джеймса и этой Оливии: когда они впервые поцеловались, как часто занимались сексом, было ли это серьезными отношениями – длиной в пять месяцев, как сказал Джеймс, – или же случайной, торопливой, разовой связью.

Защита Джеймса, естественно, упирала на то, что это был секс по взаимному согласию, хоть мистер Уайтхаус и вел себя не лучшим образом, а теперь они имеют дело с классической местью отвергнутой женщины, о чем уже говорил Крис Кларк.

Изнасилования не было, но не было и романа: Софи приводило в бешенство, что какую-то случайную связь пытаются приравнять к любви. Уж она-то знает своего супруга и ручается – это был только секс.

Разумеется, она заставила Джеймса все ей рассказать – по предложению поверенного Джона Вести. Это лучше неожиданностей в суде. Если ей придется присутствовать на заседаниях (Крис Кларк считает, что ей обязательно нужно появляться, и Софи понимала, что так в конце концов и придется поступить), то она будет предупреждена и, следовательно, вооружена.

И Джеймс в подробностях рассказал о своей интрижке: где, когда, почему, сколько раз.

– Понятно, – повторяла Софи, стараясь говорить спокойно. – А что произошло в лифте?

Искушение заорать об этом треклятом лифте было почти нестерпимым, но Софи не вышла из себя, привычно сдержавшись. Она и ее дети – сейчас они ее дети, а не Джеймса, – должны оставаться спокойными. Она мысленно окружила себя твердой, непробиваемой оболочкой невозмутимости.

С гадливостью слушая спокойный голос мужа, уверявшего, что это был порыв безумной страсти, но, безусловно, по взаимному согласию, – она заставила себя выдержать весь этот разговор, давя бурлившую в груди ярость. Глаза у нее горели, но от бешенства она не смогла бы заплакать. Софи не спросила, любил ли Джеймс Оливию и считала ли Оливия, что любит его. Она притворилась, что это неважно, но на самом деле ей не хотелось слышать ответ.


Глава 10 | Анатомия скандала | Глава 12