home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement







Канарейка – Ласточке

Дойдет ли до Вас когда-нибудь это письмо, дитя мое? не знаю. Поскольку мне неизвестно, куда именно Вы направляетесь, я питаю очень мало надежды на то, что Вы прочтете эти слова, продиктованные материнской нежностью. Если, однако, удача мне улыбнется и Вы получите мое письмо, Вы найдете в нем то, что оставили здесь, – глубокую привязанность, о которой Вы знаете уже давно, и ласковые попреки, которые порой досаждают Вашей отважной душе.

При известии о том, в какое опасное странствие Вы пускаетесь, я испытала немалую печаль и не стала скрывать от Вас ни моих страхов, ни моей тревоги. К несчастью, союз наших сердец не сблизил наши умы, и я не смогла Вас отговорить. Я далека от того, чтобы считать себя непогрешимой, но согласитесь, что если я даже ошиблась, моя ошибка не так страшна, как Ваша, потому что я ищу лишь доступного, Вы же ищете того, что Вам недоступно.

Вы почерпнули из книг, полных ложной экзальтации, экзальтацию подлинную, и от чистого сердца избираете гибельный путь, но те, кто Вас на него толкнул, поверьте, и не подумают за Вами последовать.

Однако чем полнее иллюзия, тем ужаснее будет разочарование, и именно этого неизбежного результата страшится мое сердце почти так же сильно, как страстно его желает разум.

Чувствую, что я становлюсь чересчур болтливой и Вы вправе попенять мне на то, что я наскучила Вам своими проповедями; что ж, пеняйте, если хотите, но позвольте мне проповедовать.

Меня уверяют, что многие особы нашего пола используют свои перья для сочинительства, и я замечаю, что Вы поддались всеобщему поветрию. Что ни говорите, я очень любознательна, и мне бы хотелось узнать, зачем марать белую поверхность, которая так прекрасна, черными каракулями, которые так уродливы, хотелось бы понять, что в этом приятного и полезного? Об этом и поговорим.

Можно иметь большой талант, можно иметь маленький, можно не иметь вовсе никакого. Мне кажется, кроме этих трех вариантов ничего другого не дано.

Если, по роковой случайности, Вы одарены большим талантом, то, поскольку последнее слово всегда остается за мужским полом и именно самцы создают репутации, они не позволят общественному мнению поставить вас выше себя; однако Вы окажетесь на ступеньку выше остальных представительниц вашего собственного пола, в безымянном кругу, где никто не одобрит чувств, занятий и развлечений, к которым предрасполагает Ваша натура, никто не признает за Вами права на вкусы, труды, интересы и удовольствия натур высших, на принадлежность к которым Вы станете претендовать; впрочем, может случиться и так, что Вы смешаете все это в одну кучу, отчего произойдет ужасная неразбериха.

Вы будете жить на людях, под неустанным призором молвы, и однажды, возможно, возмечтаете о другой жизни, чуть более прикровенной, чуть более покойной, позволяющей порой отдохнуть от триумфов. Но где же найдете Вы существо достаточно тщеславное или достаточно смиренное, чтобы разделить с Вами ту жизнь, какую Вы для себя избрали? чтобы щеголять в смешной ливрее Вашего спутника и безропотно сносить Ваши успехи, Вашу репутацию, Ваших гонителей, Ваших поклонников и самое страшное – необходимость пребывать под защитой существа, которое ему на роду написано защищать, и плестись в хвосте, вместо того чтобы прокладывать дорогу? Надеюсь, нигде, ибо, будь у Вас даже самая добрая воля и самое чистое сердце в мире, Вы сделаете того, кто станет предметом Вашей опасной привязанности, бесконечно несчастным. В таком случае Вы останетесь могучей, одинокой?[600] Это прекрасно, но печально, и, будь великий ум, о котором шла речь выше, дарован мне, я приискала бы ему другое употребление: я предпочла бы упрочить собственное счастье и одарить счастьем своих близких, а не лишать себя всех радостей мира. Не говорю уже о таких мелочах, как ненависть, зависть, клевета! В гнезде всего этого можно не опасаться; но на вершине колонны, у всех на виду – дело другое.

Спустимся с колонны и перейдем к прелестному маленькому уму, который был бы так хорош, согласись он не претендовать на многое. В этом-то и загвоздка. Одно дело – производить впечатление на кружок снисходительных друзей, и совсем другое – выносить очаровательные плоды вашего вдохновения на суд публики, пусть даже она готова вам внимать.

Поначалу вы робко вступаете на то поприще, где тернии встречаются куда чаще, чем розы; постепенно вы набираетесь смелости, привыкаете к комплиментам, а комплименты – к вам, и очень скоро вы утрачиваете свои действительные прелести в погоне за славой, которой никогда не достигнете. Критики, вначале терпеливые, в конце концов устают и свирепеют; они сурово сообщают изумленным друзьям, что Колибри – не Орел, после чего с грозным видом удаляются. Эта строптивость возмущает взыскательное самолюбие юной знаменитости; она изображает из себя жертву, принимает соболезнования, и вот уже эта умная головушка теряет голову раз и навсегда. Тут говорить не о чем.

Теперь, если Вам угодно, перейдем к третьему пункту моей речи и рассмотрим, не останавливаясь на деталях, хотя сказать тут можно было бы многое, ту разновидность автора – девицы, супруги или матери, – которая занимается литературой, не отказываясь от обязанностей семейственных; сия любезная сочинительница одной рукой качает колыбель, а другой записывает свои творения; она вяжет, а дети рвут на кусочки ее рукописи и прибавляют к ее вышивке новые и совсем неожиданные узоры; избавлю Вас от дальнейшего описания этого странного существа, состоящего наполовину из чернил, наполовину из каши.

Впрочем, этот смехотворный образ жизни – не тот, что грозит Вам. Я слишком хорошо знаю Ваши вкусы, чтобы предостерегать Вас от такого соблазна.

Меня страшит другое – Ваша склонность тем быстрее и тем ревностнее брать сторону некой идеи, чем сильнее окружающие осуждают ее и отвергают; именно это безмерное тщеславие, которое Вы принимаете за великодушие, заставляет Вас всегда поддерживать самую слабую партию, пусть даже в глубине души Вы подозреваете, что эта слабая партия исповедует взгляды совершенно вздорные. Наконец, пугает меня и Ваше рассудительное безрассудство: Вы предаетесь самым абсурдным грезам с величайшим легкомыслием, но при этом пребываете в уверенности, что все очень хорошо обдумали.

Я хотела написать Вам письмо короткое, нежное и дружеское, а в результате только и делаю, что Вас браню. Сумею ли я Вас убедить, дорогое дитя? Как бы там ни было, не сомневайтесь, что мои суровые речи продиктованы безграничной нежностью и что, люби я Вас не так сильно, я не стала бы ругать Вас так строго.

Впрочем, я беспокоюсь напрасно; я знаю по опыту, что Вы не обижаетесь на мои советы. Увы! быть может, все дело в том, что Вы пропускаете их мимо ушей? О, как горько и страшно мне об этом думать!


Второе письмо Ласточки | Сцены частной и общественной жизни животных | Третье письмо Ласточки История гнезда Малиновки