home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Первое письмо принца Лео к своему царственному отцу

Любезнейший, августейший родитель,

Вы дали мне так мало средств, что я с большим трудом могу вести в Париже образ жизни, подобающий моему сану. Не успела моя лапа ступить на бульвар, как я понял, насколько сильно здешняя столица отличается от пустыни. Здесь все продается и все покупается. Пить – дорого, голодать – дорого, есть – дорого безмерно. Мы с моим Тигром, следуя за хитроумным здешним Псом, прошли по бульварам, где никто не обратил на нас никакого внимания, так сильно мы походили на Людей; мы искали тех из них, кто именует себя Львами. Сей Пес, превосходно знающий Париж, согласился служить нам провожатым и толмачом. Итак, у нас есть толмач и нас принимают за Людей, переодетых Животными, – таких же, как наши противники. Когда бы Вы, Государь, знали, что такое Париж, Вы не стали бы меня мистифицировать и давать то поручение, с каким я сюда прибыл. Боюсь, что ради его исполнения мне придется порой жертвовать собственным достоинством. Очутившись на бульваре Итальянцев, я счел необходимым последовать моде и закурил сигару, после чего так расчихался, что произвел некоторую сенсацию[439]. Один фельетонист, проходивший мимо, взглянул на мою гриву и сказал:

– Эти молодые люди в конце концов в самом деле станут вылитыми Львами[440].

– Вопрос близок к решению, – сказал я своему Тигру.

– Полагаю, – возразил Пес, – что с этим вопросом дело обстоит так же, как и с вопросом Восточным; чем дальше он от решения, тем лучше.

Пес этот, Государь, ежеминутно предоставляет нам доказательства своего великого ума, поэтому Вы не удивитесь, если узнаете, что он служит в прославленном ведомстве, которое располагается на Иерусалимской улице и любезно окружает чужестранцев, посещающих Францию, заботами и вниманием[441].

Он привел нас, как я уже сказал, на бульвар Итальянцев[442]; там, как на всех бульварах этого огромного города, природой и не пахнет. Там, конечно, растут деревья, но какие деревья! Вместо чистого воздуха там дым; вместо росы – пыль; поэтому листья на этих деревьях не шире моих когтей.

Вообще величия в Париже совсем мало; здесь все очень жалкое; кухня крайне скудная[443]. Я зашел позавтракать в кафе; мы спросили Лошадь; но слуга так изумился нашей просьбе, что мы воспользовались его замешательством, схватили его и съели в уголку. Наш Пес посоветовал нам впредь так не поступать; по его словам, за подобную вольность можно оказаться в исправительной полиции. Впрочем, это не помешало ему принять от нас кость и обглодать ее с большим аппетитом.

Наш провожатый не прочь поговорить о политике, и разговоры этого пройдохи для меня не бесполезны; я узнал от него множество интересных вещей. Уже сейчас могу Вам сказать, что по возвращении в Львивию я не испугаюсь никакого мятежа; я выучился способу управлять, удобнее которого нет в мире.

В Париже король царствует, но не правит[444]. Если Вы не понимаете, что это значит, я Вам сейчас объясню: всех жителей страны делят на четыре сотни групп и велят каждой из них выбрать одного, который будет ее представлять. Так получают четыреста пятьдесят девять Человек, в обязанность которых входит составление законов. Люди эти ужасно забавные: им кажется, что такая операция наделяет их талантами, они воображают, что если назвать Человека определенным образом, он тотчас обретет способности и деловую хватку; одним словом, что порядочный Человек и законодатель – это одно и то же и что Баран немедленно становится Львом, стоит только сказать ему: «Будь им». Что же выходит? Эти четыреста пятьдесят девять избранников усаживаются на скамьях в здании за мостом, и король приходит к ним за деньгами или за всякими штуками, необходимыми для управления страной, вроде пушек и кораблей[445]. Выслушав его просьбу, все принимаются толковать по очереди о разных вещах, причем ни один оратор не обращает ни малейшего внимания на слова предшественника. Одного волнует ловля Трески[446], а другой затевает обсуждение Восточного вопроса. Один печется о литературе[447], а другой преспокойно затыкает ему рот рассуждением о кормовой патоке[448]. После тысячи подобных речей король получает все, что ему требуется. Но чтобы четыре сотни избранников были уверены в своей совершенной независимости, он не забывает время от времени попросить у них чего-нибудь несуразного, в чем бы они могли ему отказать.

В королевской резиденции, любезнейший и августейший родитель, я нашел ваш портрет. Скульптор по имени Бари изобразил Вас борющимся со Змеей революции[449]. Вы несравненно прекраснее всех Людей, изображенных на соседних портретах: одни одеты в ливреи, точно лакеи, у других на голову водружена кастрюля[450]. Сей контраст неопровержимо доказывает наше превосходство над Людьми. Всего их воображения хватает лишь на то, чтобы заточать цветы в четырех стенах или нагромождать камни один на другой.

Познакомившись таким образом с этой страной, где жить совершенно невозможно и где шагу нельзя ступить, не отдавив ноги соседу, я направил лапы в то место, где, по словам моего Пса, водятся удивительные Звери, которые незаконно присвоили наши имена, звания, когти и проч. и у которых Вы повелели мне потребовать на сей счет объяснений.

– Там вы наверняка встретите парижских Львов и Шакалов, Пантер и Крыс.

– Друг мой, чем же питается Шакал в такой стране, как эта?

– Шакал, с вашего позволения, не брезгует ничем, он набрасывается на американские фонды, подбирает самые скверные акции и рыскает по пассажам[451]. Главная его уловка заключается в том, чтобы всегда держать пасть открытой: Глупыш, его обычная пища, сам туда залетает.

– Как же это получается?

– Кажется, Шакал ухитрился вывести у себя на языке волшебное слово, которое приманивает Глупыша.

– Что же это за слово?

– Барыш. Впрочем, таких слов несколько. Если «барыш» поистерся, тогда Шакал пишет «дивиденд». А если и «дивиденд» не работает, тогда «доход» или «процент»… против этого Глупышам не устоять[452].

– Почему же?

– Видите ли, в здешнем краю люди так плохо думают друг о друге, что самый ничтожный глупец всегда пребывает в уверенности, что отыщет кого-то, кто еще глупее и кому можно выдать клочок бумаги за золотой слиток… Первым начало правительство, когда придумало бумажки, стоящие столько же, сколько поместья. Они называются ценными бумагами, а кое-кто так ими дорожит, что считает бесценными. Когда у правительства не хватает денег, чтобы расплатиться с подданными, бумажки эти в самом деле совершенно теряют цену.

В Африке, Государь, эта система пока еще не развита, но если мы построим Биржу, то дадим занятие всем смутьянам. Мой цепной, а точнее прицепной Пес привел меня, посвящая по дороге во все людские сумасбродства, в прославленное кафе, где я в самом деле увидел Львов, Шакалов, Пантер[453] и других лже-Зверей, которых мы разыскиваем. Так что вопрос понемногу приближается к решению. Вообразите, любезнейший и августейший родитель, что парижский Лев – это Юноша, у которого на ногах лаковые сапоги стоимостью в тридцать франков, на голове короткошерстая шляпа стоимостью в двадцать франков, а одет он во фрак за сто двадцать франков, в жилет за сорок франков и панталоны за шестьдесят. К этим тряпкам прибавьте завивку за пятьдесят сантимов, перчатки за три франка, галстук за двадцать, трость за сотню и брелоки стоимостью не меньше двух сотен франков; еще часы, но за них он платит редко; в общей сложности выходит пятьсот восемьдесят три франка пятьдесят сантимов[454], и тот факт, что Человек потратил на свою персону эту сумму, преисполняет его такой гордыни, что он присваивает себе наше царственное имя. Таким образом, всякий, у кого есть пятьсот восемьдесят три франка пятьдесят сантимов, может объявить, что он лучше самых талантливых жителей Парижа, и снискать всеобщее восхищение. Если вы раздобыли эти пятьсот восемьдесят три франка пятьдесят сантимов, значит, вы блестящий красавец и с презрением смотрите на голодранцев, чей наряд стоит на двести франков дешевле. Будь вы великий поэт, большой оратор, прославленный художник, человек великодушный и отважный, если вы не обрядитесь в эти тряпки, на вас никто и не взглянет[455]. Немного лака на сапогах, галстук за определенную цену, завязанный определенным способом, перчатки и кружевные манжеты – вот отличительные черты тех завитых Львов, которые бунтовали наш воинственный народ[456]. Увы, Государь, боюсь, что точно так же обстоит дело и со всеми другими вопросами, и если приглядеться к ним, они либо вообще снимаются с повестки дня, либо под лаком и подтяжками обнаруживается старая, но неувядающая корысть, которую Вы обессмертили своим умением спрягать глагол «глотать»!

– Ваше Высочество, – сказал мне мой прицепной, наслаждавшийся изумлением, которое вызвали у меня все эти тряпки, – не всякий умеет носить такое платье; на все есть своя манера, а в здешних краях манеры решают все.

– А если у Человека есть манеры, но нет платья? – спросил я.

– Такого Льва свет не видывал, – отвечал Пес, ничуть не смутившись. – Вдобавок, Ваше Высочество, парижский Лев замечателен, как правило, не столько благодаря своим достоинствам, сколько благодаря своей Крысе, и ни один Лев не выходит в свет без своей Крысы. Простите мне, Ваше Высочество, сближение двух имен столь далеких, но я говорю на языке здешнего края[457].

– А это что еще за Зверь?

– Крыса, Ваше Высочество, это шесть аршин муслина, которые пляшут, но этого мало; это очень опасные шесть аршин муслина, потому что вдобавок они еще и болтают, едят, гуляют, капризничают и в конце концов пожирают состояние Льва: безделица в тридцать тысяч экю, взятых в долг, исчезает без следа!


Донесение второе | Сцены частной и общественной жизни животных | Донесение третье