home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ПЕРВЫЙ ФЕЛЬЕТОН ПИСТОЛЕТА[382]

Любезный хозяин,

нынче стоит ужасная жара, а все стены обклеены афишками, предупреждающими о смертельных опасностях[383], поэтому вы, должно быть, встревожились, узнав, что вчера вечером я вышел на улицу без намордника, без ошейника и без вас. Воистину, мой поступок был бы верхом неблагодарности, если бы меня не побудило выйти из дому нечто неизъяснимое, некое неудержимое и всемогущее чувство, которое вы так часто поминаете в своих статьях[384]. Вспомните вдобавок, что в день моего побега вы с вашими друзьями навели на меня немалую тоску своими рассуждениями об искусстве, поэзии и единствах, о Буало[385], Аристотеле и г-не Викторе Гюго.

Напрасно я пытался вас слушать, подавляя зевоту, напрасно тявкал самым учтивым образом, как будто услышал чьи-то шаги, мне не удалось ни на минуту отвлечь вас от вашей ученой и скучной беседы. Я не добился ни ласки, ни даже взгляда, хуже того, я был грубо сброшен с ваших колен, куда вскочил в то самое мгновение, когда вы утверждали, что «Лукреция Борджиа», «Мария Тюдор», «Король забавляется» и «Рюи Блаз» больше всего напоминают вам лающий кашель простуженного поэта[386]. Говоря короче, вы в тот день были совершенно несносны; я же, напротив, был бодр и весел. Вам хотелось сидеть дома, а я рвался в бой. Сказать по чести, раздумывал я недолго и, отыскав у вас на столе билет в театр Ученых зверей, в роскошную ложу на авансцене, помчался в этот великолепный дворец, который уже сверкал яркими огнями и в котором недоставало только вас и меня.

Не стану описывать вам, любезный хозяин, всю пышность этого заведения – не стану, во-первых, потому, что делаю на писательском поприще лишь первые шаги, а во-вторых, потому, что описания – это ваш способ заработать на хлеб. В самом деле, куда бы вы делись без описаний? Как бы вы исполняли ваши ежедневные обязанности, когда бы не имели под рукой фестонов и астрагалов[387] драматического искусства? посмей я вторгнуться в ваши владения, я был бы неблагодарной тварью! Впрочем, и анализ, будь он даже самым блистательным, вам тоже без надобности, ведь вы занимаетесь им каждый день! А фантазия у вас такая ученая, иначе говоря, такая пресыщенная, что особенно хорошо вам удаются рассказы о том, чего вы не видели[388].

Итак, я пришел в театр, пришел пешком, ибо погода была хорошая, улица чистая, а бульвар полон прекрасных особ, которые спешили взять след. Привратный Бульдог поклонился мне и отворил ложу с превеликим уважением! Я небрежно развалился в кресле, положил правую лапу на бархатный барьер ложи и водрузил задние лапы на второе кресло с тем самым видом, какой бывает у вас, когда вы шепчете вполголоса: «Ну вот! впереди целых пять часов… целых пять длинных актов!» И вы хмурите брови, как ни за что бы не нахмурил их ни один благовоспитанный Пес[389].

Что же до меня, то, скажу вам всю правду, дражайший хозяин, мне было вовсе не так уж неприятно смотреть, как все эти мужланы толпятся, пихаются, душатся, давятся на галерке и в партере, меж тем как я наслаждаюсь покоем в ложе, обитой шелком.

Не успел я провести там и десяти минут, как вдруг оркестр заполонили музыканты. То были самые неотесанные болваны, каких только можно вообразить: тощие Мулы, престарелые Ослы, дикие Гуси, а также Индюки, которые своим болботанием способны заглушить голоса всех обитателей леса, конюшни и скотного двора.

Мне объяснили, что в оркестры драматических театров нарочно ссылают самых скверных музыкантов. Чем лучше драма, тем хуже оркестр. У гениальных драматургов самым хорошим тоном считается обойтись вовсе без музыкантов; в подобных случаях господа оркестранты радостно расходятся по домам, благословляя «Эрнани», «Карла VII», «Калигулу»[390] и свою счастливую звезду; однако, благодарение Богу, такая удача выпадает им не каждый день.

Тут зазвучала симфония. Должно быть, она походила на те фантастические симфонии, которые вы расхваливаете каждую зиму[391]. Когда каждый из музыкантов сквозь сон провыл свою партию, занавес поднялся, и тут я, фельетонист-новичок, стал свидетелем драмы торжественной и странной.

Вообразите, хозяин, что слова этой драмы сочинил нарочно для сего случая большой Пес с курчавой шерстью, помесь борзой с бульдогом, наполовину англичанин, наполовину немец, вдобавок намеревающийся через неделю стать членом Института французских собак[392].


Сцены частной и общественной жизни животных

Космополит благословил своих Львят


Этот великий драматический поэт по имени Фанор[393] изобрел способ сочинять драмы, показавшийся мне очень простым и очень удобным. Сначала он отправляется к Мопсу г-на Скриба и просит у него сюжет для драмы. Получив искомое, он отправляется к Пуделю г-на Байяра и просит, чтобы тот написал на этот сюжет драму. А обзаведясь готовой драмой, он препоручает ее покровительству шести кровожадных Догов г-на ***, чудовищным Молоссам, безухим и бесхвостым, с острыми когтями и острыми клыками: видя их в партере, все зрители спешат прижать уши, что бы ни происходило на сцене[394]; одним словом, весь талант сего Фанора состоит в том, чтобы соединить два воображения, ему не принадлежащие, и поставить свое имя под шедевром, не им написанным[395]. Впрочем, он Зверь деятельный, ловкий, причесанный по моде, с курчавой шеей и выбритой спиной; он превосходно умеет подавать лапу, прыгает в честь короля и в честь королевы[396], всегда умеет бросить кость всем театральным хищникам и самодержавно управляет всеми рекламными свистунами.

Итак, драма началась. Утверждали, что драма эта новая.

Избавлю вас от пересказа первых сцен. Дело привычное: наперсницы и прислужницы расписывают все страсти и горести, все преступления, добродетели и чаяния своих хозяев. Сколько бы ни кричали о том, что вышеупомянутый Фанор – поэт-новатор, он не придумал для экспозиции своей драмы ничего такого, чего бы не знали первобытные Доги, классические Волкодавы и длинношерстные Спаниели[397].

Видите ли, хозяин, наших поэтов совершенно напрасно освободили от классического намордника: вся беда нашей поэтической псарни заключается в отсутствии намордника. Старинные поэты благодаря намордникам жили вдали от толпы, вдали от дурных страстей и приступов ярости. В отличие от нынешних, они не имели наглости совать свой грязный нос во все уличные помойки. В намордниках они были желанными гостями повсюду: во дворцах, в салонах, на коленях у прекрасных дам; в намордниках они были защищены от бешенства – болезни необъяснимой и неизлечимой, и от глупостей городского начальства; в намордниках они оставались целомудренны, чисты и элегантны, благовоспитанны, благопристойны и благонадежны – то есть именно таковы, каким и надлежит быть поэту. А что мы видим сегодня? до каких злоупотреблений доводит поэтов новая свобода! какой ужасный вой они поднимают! какие опасные революции устраивают! какие страшные болезни подхватывают! а главное, сколькими бессмысленными новшествами хвастают! И как правы вы, любезный хозяин, когда повторяете, что эти так называемые новаторы не более чем подлые плагиаторы и что изобрести они способны лишь то, что уже было изобретено их предшественниками![398]

Между тем действие драмы начало, как нынче выражаются, шириться. Когда Моськи-прислужницы посвятили зрителей во все заветнейшие тайны своих хозяев, во все их сокровеннейшие чувствования, явились и сами хозяева, чтобы в свой черед оповестить нас о своих страстях и сварах. О! если бы вы знали, как отвратительны все эти персонажи! В театре Ученых собак актеры почти так же смешны, как и авторы. Вообразите себе старых Лисов, у которых не осталось ни зубов, ни хвостов, старых сонных Волков, которые смотрят, да не видят, косолапых грузных Медведей, которые притворяются, что пляшут, и востроносых и красноглазых Ласок, которые натягивают перчатки на сухие и тощие лапки, но не становятся от этого краше. Все эти престарелые комедианты за свою жизнь были причастны к бессчетному множеству преступлений и отмщений, бурных страстей и любовных интриг, но все это нимало их не тронуло и не наложило на них ни малейшего отпечатка. О, как они омерзительны на сцене! а ведь говорят, что вне сцены эти Животные еще более уродливы. Они всегда готовы вцепиться друг другу в глотку, и не только из-за бараньей ноги или куска конины, но и из-за шутки или куплета, которые великий поэт Фанор вставил в роль одного, обделив при этом другого. Впрочем, вы ведь всегда говорите, что об общественной жизни критику говорить не пристало[399], поэтому возвращусь к анализу драмы[400].

Насколько я мог понять, – а понять ее нелегко, ибо автор тявкает на неохристианском наречии, которое больше походит на помесь немецкого с английским, чем на французский[401], – драма посвящена, и это самое чудовищное, горестной судьбе королевы Земиры и ее любовника Азора[402]. Вы даже вообразить не можете, хозяин, какое удивительное нагромождение выдумок содержится в этой драме. Вообразите, что красавица Земира принадлежит, ни много ни мало, самой королеве Испании. Она носит жемчужный ошейник, спит на коленях своей одетой в шелка царственной повелительницы, ест с ее руки, пьет из ее стакана, разъезжает в карете, запряженной шестеркой ретивых Лошадей, и следует за своей хозяйкой в церковь и в Оперу; одним словом, Земира, внучка Фокса, правнучка Макса, ведущая свой род от прославленного, знаменитого, царственного Цезаря, Земира – просто-напросто вторая королева Эскуриала[403].

А тем временем в чулане позади дворцовой кухни, подле лоханей с грязной водой и сточных ям, в обществе самых чумазых поварят некий Зверь, плешивый и блохастый, а впрочем добрый малый, крутит вертел для королевского жаркого и мечтает о Земире. Он поет:

Земира, о краса, души моей отрада,

Мой ангел, что снегов белей,

Прошу, о сжальтесь поскорей,

Над тем, кто любит вас средь кухонного чада.

Вы спите целый день у королевской юбки,

А я вкруг вертела хожу.

Я, поваренок, весь от робости дрожу,

Но я люблю мою голубку.

Взгляните на меня с сочувствием, царица,

Я вам пою, боготворя,

Потребен мне ваш взгляд, как нужен луч денницы

Цветку в средине декабря.

Уверяю Вас, хозяин, что эти стихи, сочиненные при бледном свете сальной свечи, были встречены с восторгом. Друзья поэта вскричали, что эти строки благоухают страстью. Тщетно ученые лингвисты: Шавки и Козявки, Грифоны и Питоны – попытались восстать против строя этих стихов, против беззаконного скопления в них женских рифм[404] и против слов «кухонный» и «поваренок», поставленных рядом с «цветком» и «денницей», хотя вещи это совершенно несовместные[405]; этих злонамеренных критиканов тотчас зашикали, а клакеры под водительством Медведя Мартына[406] приступили к ним, чтобы выдворить из театра. Если приказать музыканту из Ботанического сада положить эти стишки на музыку и дать их спеть Жирафе, то слушателей у них, пожалуй, найдется не больше, чем цветов

…в средине декабря.

Сцены частной и общественной жизни животных

Лев в Париже


Сцены частной и общественной жизни животных

Поэтому Вы не удивитесь, если узнаете, что он служит в прославленном ведомстве, которое располагается на Иерусалимской улице


Воспев от души звезды, голубое небо, вечерний ветерок и все цветочки, которые качают хорошенькими головками средь зелени полей, наш влюбленный продолжает тявкать в прозе[407]. «Земира, Земира, приди! – стонет он, – приди, душа моя! приди, звезда моя! о, как хотел бы я лобызать пыль, взметнувшуюся из-под твоих лап, – если бы, конечно, ты ходила по пыльным тропам!» Вот о чем думает юный Азор! Но в тот самый момент, когда он предается своим безумным мечтаниям, является поваренок и бросает ему в глаза горсть горячего пепла, чтобы он крутил вертел чуть быстрее.


Сцены частной и общественной жизни животных

В кафе


А надо вам сказать, что во дворце Эскуриал живет злобный Датский Дог министра да Сильвы. Дог этот – наглый плут, гордый своим положением при дворе, закадычный друг Лошадей г-на графа, которому он порой составляет компанию на охоте, но исключительно для собственного удовольствия. Этот Дог – Зверь очень благородного вида и хорошего рода, но резкий, жестокий, неумолимый, ревнивый и злобный. Судите сами.

Наш Дог настойчиво ухаживал за красавицей Земирой; он уже собрался было с нею снюхаться, но благородная испанка ответила на авансы северного возлюбленного глубочайшим презрением. Что же Дог? Дог затаился; можно подумать, что он забыл о своей столь несчастливой любви. Но увы! негодяй ничего не забыл! и вот однажды, проходя мимо отхожей ямы, он заметил неподалеку нежного Азора: тот сидел на заднице и пожирал влюбленным взором будку своей возлюбленной. «Азор, – говорит ему Дог, – ступайте за мной!» Азор, поджавши хвост, трусит за ним. Что же делает наш Дог? Ведет Азора к соседнему пруду, велит ему броситься в воду и просидеть там целый час. Азор повинуется и погружается в благодетельные воды; вода уносит все отвратительные запахи; она возвращает прежний блеск всклокоченной шерсти, гибкость изнуренному телу, живость глазам, поблекшим от печного жара. Выйдя из прозрачных вод, Азор с наслаждением катается по душистой траве и жует мох из дупла соседнего дерева; шкура его пропитывается цветочным ароматом, а зубы белеют. Дело сделано: он вновь прыгуч, как в юности; молодое сердце ровно бьется в его груди, он бодро машет шелковистым хвостом: одним словом, его пьянят надежды и любовь. Будущее открыто перед ним. В мечтах он добивается всего, даже лапы Земиры. При виде этих восторгов Датский Дог потихоньку, как и подобает такому негодяю, смеется в усы и всем своим видом как будто говорит: «Горе вам, прожженная кокетка! и ты, любезнейший, тоже дорого мне заплатишь!»

Справедливости ради, хозяин, должен вам сказать, что эта сцена социального возрождения в исполнении прославленного актера Ларидона имела большой успех[408]. Конечно, он толстоват для этой роли, а быть может, и староват. Но он играет энергично, страстно, с шиком, как пишут в газетах, посвященных изящным искусствам[409].

Хороша – или по крайней мере кажется таковой – и сцена, в которой Земира, Собачка королевы, прогуливается в лесу Аранхуэса. Земира ступает тихо и плавно; длинные ее уши опущены почти до земли, походка выдает печаль и тревогу. Внезапно на опушке леса Земира встречает… кого бы вы думали? Азора! Азора, возрожденного к новой жизни, влюбленного, сияющего новой красой, Азора собственной персоной! Он ли это? или не он? или кто-то совсем другой? О тайна! о жалость! о ужас! А также о радость! о исступление! о драгой Азор![410] Двое влюбленных понимают все без слов. Они любят, обожают друг друга – это ясно. Все остальное неважно. Скажите ей: «Вы восседаете на одном из величайших престолов мира» – она ответит: «Какое мне до этого дело?» Скажите ему: «Вспомни, что ты поваренок, приставленный к вертелу» – он вцепится вам в глотку. О прекрасные часы, исполненные поэзии! о прелестные восторги, исполненные страсти! о величие и падение любви! и, чтобы покончить во всеми этими восклицаниями, о суета сует!

Ибо, говоря словами поэта, у всякой двери есть штырь, у всякого замка есть ключ, во всякой розе есть червь, во всяком сборище есть шпион, а во всякой псарне есть Пес; но не менее верно и то, что у всякого Сверчка есть свой шесток, а в аранхуэсском лесу есть страшный Датский Дог, который наблюдает за нашими любовниками издалека[411]. «Ах так, вы любите друг друга, – говорит он, скрестив лапы на груди, – вы любите друг друга без моего ведома и согласия! в таком случае трепещите, трепещите, несчастные!» И вот, не успевает Земира возвратиться к своей царственной хозяйке, которая призывает ее к себе с лакомством в руках и лаской во взгляде, как Датский Дог кладет конец восторгам Азора. «Земира находит тебя красивым, – говорит он, – а я хочу, я приказываю, чтобы ты явился Земире не в заемном обличье, не гладким и расчесанным, как породистый Пес из хорошего дома, но мерзким и сальным, испачканным соусами и золой, воняющим помоями, как и подобает кухонному Псу, каким ты рожден; но мало этого: ты не только покажешься Земире таким, каков ты есть, вылитым Дикобразом с салфеткой на шее, с всклокоченной шерстью и униженным взором, но еще и расскажешь обо всем королеве, чтобы она узнала о поведении своей любимицы».

Вот что пролаял – да что я говорю, провыл Датский Дог, скрежеща зубами. И вы даже вообразить не можете, о хозяин, каким свистом встретили зрители его речь. Все, кто умеет свистеть, – Сойки и Попугаи, Дрозды и Змеи – все освистывают злосчастного Датского Дога. Но несмотря на это, драма развивается именно так, как хочется ему: бедняга Азор, сделавшийся было таким красавцем, является пред своей возлюбленной нечесаным неряхой; и тут-то, в присутствии длинноносого и длинношеего пыточных дел мастера Аиста, взирающего на все свысока, Азор открывает Земире, что он, в сущности, всего-навсего подлый поваренок; что в тот день, когда он ее встретил, он только что принял ванну, но то была первая ванна в его жизни. Поверите ли, хозяин? Услышав это ужасное признание, Земира в свой черед бросается к ногам Азора. «О, – говорит она, – как счастлива я любить тебя в твоем низком звании! как я горжусь тем, что могу принести свою гордость тебе в жертву! Ты просишь моей лапы и моей любви – вот моя лапа: я отдаю ее тебе перед всем миром! Приди, Азор, приди в мои объятия!» Видели бы вы, хозяин, как зарыдали при этих словах зрители: Барсук, властитель дум верхних ярусов, тщетно пытался сдержать слезы; Бык в ложе закрывал глаза, чтобы не заплакать; Райские птицы в райке захлопали крыльями, глотая слезы; Петух, навострив шпоры, собрался вызвать театрального предателя на дуэль. Зрители только и делали, что стонали, скрипели зубами и как по заказу лишались чувств: можно было подумать, что в зале не Звери, а Люди.

Так окончился четвертый акт.

Возьмусь ли пересказать вам акт пятый? Не думаю, хозяин, чтобы я был обязан это сделать, ибо не пристало мне, Вашему Псу, узурпировать права критика. Довольно Вам будет знать, что в этом пятом акте Псы превратились в Тигров, как это заведено у приличных авторов. Тигр входит волчьей поступью, с кинжалом в руках; он застает Тигрицу в объятиях другого Тигра и, не извольте сомневаться, вонзает кинжал в грудь обоим без всякой жалости![412]

Похоже, что кроткая Земира, выйдя замуж, сделалась Тигрицей; это случается в самых образцовых семьях. Кстати, мне сказали, что все это – старая история одного дворового Пса по имени Отелло.

Когда пятый акт, полный преступлений и убийств, ударов кинжалов и ручьев крови, окончился, занавес упал; вскоре должна была начаться комедия[413] с участием Белых Мышей и толстого Дикобраза, который вызывает смех уже одним своим видом.

По окончании драмы зрители постепенно пришли в себя. Слезы высохли; Пантеры наморщили усы, Львицы запустили розовые когти в гриву, каждый внимательно взглянул на соседку: Заяц на Крольчиху, Мотылек на Улитку, Шелковичный Червь на Супругу Майского Жука, Кукушонок на всех и каждого. Проворные Мартышки, задрав хвост выше головы, поднесли всем желающим прогорклые орехи, грюйерский сыр, полуобглоданные кости и прочие лакомства, а зрители соблаговолили их отведать. Что же до меня, я поступил так, как всегда поступаете вы в дни больших премьер: не теряя ни минуты, вышел из ложи, держась таинственно, как и подобает здравомыслящему Животному, которое знает больше, чем говорит. С видом спокойным, солидным, рассудительным я стал прогуливаться по фойе, роль которого в этом театре играет птичий двор[414]; так вот, на этом птичьем дворе я встретил разного рода Вонючек, злобных и спесивых педантов: бешеных Собак, блестящих, но безмозглых Попугаев; Обезьян исключительной прыгучести; Львов, которым шлифовали зубы первые театральные красавицы; Тигров, которые рассекали воздух хвостами, никому не причиняя зла. При виде всей этой компании я вспомнил слова нашего Мольера и Лабрюйера, единственного, кто взял на себя благородную обязанность написать историю Животных и с кем, клянусь Цербером! нам не пристало соперничать, – так вот, я вспомнил его стих:

Зверей злодейских роковая пара[415].

Каждый сторонился их с ужасом, а если кто и кланялся, то с гримасой на лице; пожав собеседнику лапу, эти Звери отходили от него с когтями в крови; поцелуи их больше походили на укусы. Говорят, что эти существа именуются критиками. О хозяин! каким ремеслом вы заняты![416]

Ну и ну. Когда я сообщил, что вы мне принадлежите, то, должен вам заметить, получил доступ за кулисы и смог увидеть там всех этих Кошечек, которые мастерски умеют прихорашиваться: одна показывает белые зубки, другая прячет черные; одна мяукает так нежно, другая вылизывает себя так радостно! Все они были со мной очень милы и приветствовали самым ласковым мурлыканьем. Разговор зашел о погоде, о заре, о рассвете, о жемчужной росе, и вдруг эти дамы, укутанные в меха, захотели взглянуть на восход солнца. Сказано – сделано. Я решил не отставать и отправился в Монморанси[417] в обществе двух Борзых Псов, давних моих приятелей, юного Оленя, ученика Консерватории, и робкой молоденькой Лани, которая на следующей неделе должна дебютировать в ролях Вольни и Плесси[418].

Нас всех приняли очень гостеприимно на постоялом дворе «Золотой Лев». Я впопыхах диктую это письмо здешнему Барану, который исполняет в лесу Монморанси обязанности общественного писаря. Послание мое придет к вам с Вороньей почтой, а я прикладываю к нему свой коготь, поскольку фельетонист я начинающий и грамоте не обучен.

Монморанси, под знаком Рака. Пистолет, брат Карабины

P.S. Мои наилучшие пожелания Луи, нашему камердинеру, а также и Котенку, который, на мой вкус, чересчур рыж; впрочем, о вкусах и цветах не спорят. Был бы рад, если бы к моему возвращению у Канарейки уже вылупились все птенцы.

С подлинным верноЖюль Жанен

Увы, эта галантная прогулка начинающего фельетониста оказалась последней. Несмотря на свое имя, Пистолет не был создан для того множества трудов, оскорблений и клевет, из которых соcтоит литературная жизнь. Он был всего-навсего очаровательный и резвый Спаниель, исполненный радости и любви, глядящий на жизнь восторженным взором и призванный быть бравым Псом без предрассудков. Он ненавидел распри партий, обольщения самолюбия, междоусобицы театрального люда. Он явился на свет не для того, чтобы все критиковать, но для того, чтобы всем наслаждаться. Ничего он так не чуждался, как поисков неверного лая в концерте и неверных интонаций в тявканье ему подобных, ложных красок в оперении Птицы и ложных шагов в поведении Оленя, убегающего в чащу. Он любовался жизнью, движением, внешним миром. Он любил Животных по-братски, потому что не уступал им ни в силе, ни в доброте, ни в красоте, ни в отваге. Он любил Людей как они есть, потому что никогда не видел от них ничего кроме ласк и лакомств, заботы и сухариков. На беду, судьба поместила его в дом Литератора и помимо воли несчастный Зверь узрел вблизи то исключительное существование, которое кажется столь блестящим всем, кто наблюдает его издали[419]. Прибавьте к этим ежедневным печалям разочарования первой любви, измены актерок, которых Пистолет уверял в нежных чувствах, и вы поймете, отчего им постепенно овладела та роковая меланхолия, которая только что свела его в могилу. Пистолет, подобно величайшим поэтам, скончался от скуки. И он тоже умер со словами: «Здесь что-то было!»[420] Между тем это что-то было не чем иным, как благородным инстинктом охотника, нюхом Ищейки, помогающим отыскать хищного Зверя, ретивой бдительностью Гончей, неутомимым терпением Легавой, – всеми теми добродетелями, которые так необходимы на осенней охоте. Таковы были инстинкты благородного Животного; однако, вопреки природе, этого охотника превратили в фельетониста, из этого Нимврода сделали аббата Жоффруа[421], этому Зверю, призванному мчаться по лесу Шантийи следом за двадцатилетними принцами[422], поручили cтрочить доносы о театральных делах и закулисных интригах. Пистолета убила скука; он умер от горя и бедствий, умер как последний из фельетонистов. Когда бы он мог гоняться за рогатыми Оленями, а не за комедиантами, изображающими рогатых мужей, он был бы сегодня в таком же добром здравии, как вы да я.


Сцены частной и общественной жизни животных

Львица


Сцены частной и общественной жизни животных

Галоп в танцевальной зале Мюзара


Сцены частной и общественной жизни животных

В этот момент в Человеке обнаруживается такое множество звериных страстей, что сомневаться в его близости к нам становится уже невозможно


На деньги, собранные друзьями начинающего критика, будет поставлен надгробный памятник с самой простой надписью: «Здесь принимается подписка». Правда, до сей минуты мы еще не собрали и половины франка на возведение этого монумента. Неудивительно: ведь наш друг Пистолет всех хвалил и никого не обидел; у него было так мало врагов и так много друзей!

Но еще дешевле, чем самый скромный памятник, стоят надгробные вирши. Вот двустишие, которое сочинил на смерть Пистолета поэт нашего времени г-н Дейё[423], оплакавший его как писатель и как охотник:

Жизнь всех людей в наш век похожа на охоту:

Они шумят, но им работать неохота.

Примечание издателя


Этот анекдот извлечен из бумаг Орангутанга, члена многих Академий | Сцены частной и общественной жизни животных | ПУТЕШЕСТВИЕ АФРИКАНСКОГО ЛЬВА В ПАРИЖ И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО