home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



РУКОВОДСТВО ДЛЯ ОСЛОВ, МЕЧТАЮЩИХ ВЫЙТИ В ЛЮДИ[309]

Господа редакторы, Ослы ощущают настоятельную потребность возвысить голос со звериной трибуны против несправедливой молвы, изображающей их символом глупости. Даже если пишущему эти строки недостало талантов, никто во всяком случае не скажет, что ему недостает храбрости. Вдобавок если какой-либо философ исследует однажды глупость в ее отношениях с обществом, он обнаружит, возможно, что счастье ведет себя в точности, как Осел. Наконец, без Ослов не составить большинства: таким образом, Осла можно считать образцовым подданным. Впрочем, я вовсе не собираюсь говорить о политике. Моя задача скромнее – показать, что у нас или у тех, кто нам подобен, куда больше шансов добиться славы, чем у людей острого ума: учтите, что преуспевший Осел, посылающий Вам сию трогательную меморию, живет – увы, без спутницы – на деньги британского правительства, о чьих пуританских притязаниях поведала вам тамошняя Кошка[310].

Хозяин мой был простой учитель начальной школы в окрестностях Парижа, человек очень бедный. Первое и главное сходство наших характеров заключалось в том, что оба мы очень любили ничего не делать и при этом жить припеваючи. Черту эту, в равной мере свойственную и Ослам, и Людям, именуют честолюбием: утверждают, что она есть плод жизни в обществе, я же полагаю ее совершенно естественной. Узнав, что я принадлежу школьному учителю, Ослицы начали посылать ко мне своих детишек, которых я вознамерился научить правильно выражать свои мысли; однако начинание мое не имело никакого успеха, а класс разогнали палками[311]. Хозяин явно позавидовал моей славе: его ученики еще блеяли кое-как, а мои уже ревели во всю глотку, и я слышал, как он, допуская вопиющую несправедливость, говорил своим воспитанникам: «Вы ослы!». Тем не менее учитель был потрясен результатами моего метода, который явно оказался более действенным.

– Отчего же, – задумался он, – человеческие детеныши тратят гораздо больше времени на то, чтобы научиться говорить, читать и писать, чем Ослы на то, чтобы превзойти все потребные им науки? Как же эти Животные так быстро усваивают все то, что знают их отцы? Каждое Животное владеет некой суммой идей, собранием неизменных правил, которых ему хватает для устройства собственной жизни и которые так же несхожи меж собой, как и сами Животные. Отчего же Человек лишен этого преимущества?

Хотя мой хозяин и был совершеннейшим невеждой по части естественной истории, он заметил, что навеянные мною размышления полны премудрости, и решился искать места по министерству народного просвещения, дабы исследовать этот вопрос за государственный счет.

Мы вступили в Париж один верхом на другом через предместье Сен-Марсо. Лишь только мы взошли на ту возвышенность за Итальянской заставой, откуда открывается вид на столицу, оба, каждый на своем языке, произнесли превосходную просительную молитву следующего содержания[312]:

Он. О священные дворцы, где стряпается бюджет! когда же преуспевший профессор своею подписью дарует мне стол и кров, крест Почетного легиона и кафедру не важно чего и не важно где! Я намерен отзываться так хорошо обо всех на свете, что трудно будет отзываться дурно обо мне! Но как преуспеть в охоте на министра и как доказать ему, что я достоин какого-либо места?

Я. О пленительный Ботанический сад, где Животные живут, не зная забот! блаженный уголок, где каждый ест и пьет вдоволь, не боясь палочных ударов, откроешь ли ты когда-нибудь мне свои степи площадью двадцать квадратных футов, свои швейцарские долины шириною тридцать метров? Сделаюсь ли я когда-нибудь Животным, пасущимся под сенью бюджета? Удостоюсь ли я ярлыка с номером и надписью: «Африканский Осел, дар такого-то, капитана первого ранга?» и смогу ли умереть от старости за твоей элегантной решеткой? Придет ли король взглянуть на меня?

Приветствовав таким образом город акробатов и фокусников, мы спустились в зловонные низины прославленного квартала кож и наук[313] и поселились в скверном трактире, где кишмя кишели ученые Животные, как то: савояры с Сурками, итальянцы с Обезьянками, овернцы с Собаками, парижане с Белыми мышами, арфисты без арф и певцы без голоса. Хозяина моего отделяли от самоубийства шесть монет по сто су[314]; иначе говоря, надежд у него оставалось ровно на тридцать франков. Трактир этот, носивший название «Милосердие», принадлежал к числу тех человеколюбивых заведений, где можно провести ночь за два су, а пообедать – за девять[315]. При нем имелась просторная конюшня, куда нищие, бедняки и странствующие комедианты помещали своих Животных и куда, натурально, определили и меня, ибо я был выдан за Осла ученого. Мармус – так звали моего хозяина[316] – не мог не полюбоваться на забавное собрание развращенных Зверей, в чьем обществе намеревался меня оставить. Мартышка – маркиза в шляпке с перьями и в платье с воланами и золотым поясом, вспыхивающая, как порох, любезничала со старым Кроликом, героем народных представлений, бравым солдатом, отлично знавшим все строевые приемы. Умный Пудель, исполнявший один все роли в современных драмах, обсуждал капризы публики с большим Павианом-трубадуром, восседавшим на собственной шляпе. Несколько серых Мышей отдыхали, с восхищением глядя на Кошку, приученную уважать неприкосновенность двух Канареек, а та беседовала с неспящим Сурком.


Сцены частной и общественной жизни животных

Великий философ впал в глубочайшую печаль


– А я-то полагал, что открыл новую науку – сравнительное инстинктоведение! и вот в этой конюшне все мои надежды рассыпаются в прах! Все эти Животные сделались Людьми!

– Вам, сударь, желательно стать ученым? – обратился к моему хозяину некий Юноша. – Вы погружаетесь в науки, и все без толку! По вашему платью видно, что вы мечтаете о славе; учтите же, юный честолюбец, что, дабы выйти в люди, нужно двигаться, а чтобы двигаться, нужно освободиться от багажа.

– С каким великим политиком имею я честь говорить? – спросил мой хозяин.

– С бедным малым, который все испробовал, все потерял, кроме огромного аппетита, и, за неимением лучшего, пробавляется газетными утками и живет в «Милосердии». А вы кто?

– Отставной учитель начальной школы, разумеется, не слишком образованный, но задавшийся вопросом, отчего Животные рождаются, наделенные знанием жизни, которое именуется инстинктом, а Человек должен всему учиться сам и с великим трудом.

– Оттого что наука бесполезна! – вскричал Юноша. – Вы разве не изучали «Кота в сапогах»?[317]

– Я пересказывал его ученикам в награду за хорошее поведение.

– Так вот, любезнейший, там прописаны правила поведения для всех, кто желает выйти в люди. Что делает Кот? Он объявляет, что у его хозяина есть земли, и ему верят! Поймите, достаточно дать всем знать, что у вас что-то есть, что вы кем-то стали и чем-то владеете! Не важно, что у вас ничего нет, что вы никто и не владеете ничем, – главное, чтобы остальные считали иначе! Но Писание говорит: vae soli![318] В самом деле, в политике, как и в любви, произвести нечто на свет можно только вдвоем. Вы, любезнейший, изобрели инстинктологию и получите кафедру сравнительного изучения инстинктов[319]. Вы станете великим ученым, а я объявлю об этом всему миру, Европе, Парижу, министру, его секретарю, чиновникам штатным и заштатным! Магомет прославился по-настоящему, когда завел человека, сообщавшего всем и каждому, что перед ними пророк.


Сцены частной и общественной жизни животных

Дамы пришли в восторг. Какое красноречие! такие восхитительные вещи можно услышать только во Франции!


– Я согласен стать большим ученым, – сказал Мармус, – но ведь меня попросят объяснить, в чем суть моей науки.

– Что же это будет за наука, если вы сможете объяснить, в чем ее суть?

– И потом, нужен же отправной пункт.

– Это точно, – подтвердил молодой журналист, – нам нужно Животное, которое опровергло бы все утверждения ученых. Барон Серсо, например, потратил жизнь на то, чтобы раз и навсегда распределить Животных по разрядам; он очень дорожит своей классификацией и видит в ней источник своей славы; но в настоящее время великие философы разбивают все перегородки барона Серсо. Мы затеем дискуссию. Мы скажем, что инстинкт есть мысль Животного, которая, разумеется, более внятно высказывается в его интеллектуальной жизни, нежели в костях, фалангах, зубах и позвонках. Так вот, хотя инстинкт подвержен изменениям, он един в своей сущности и ничто лучше не доказывает единства всех вещей, несмотря на их мнимое разнообразие. Итак, мы будем утверждать, что существует всего одно Животное, точно так же как существует всего один инстинкт; что инстинкт во всех животных организмах есть не что иное, как приспособление к обстоятельствам, и что меняются лишь эти самые обстоятельства, но не принцип[320]. Посредством нашей новой науки мы атакуем барона Серсо и поддержим великих естествоиспытателей-философов, отстаивающих Единство зоологического мира, а затем на выгодных условиях продадим нашу науку всемогущему барону[321].


Сцены частной и общественной жизни животных

Мой хозяин, по-прежнему упорно именуемый славным Мармусом


– Чем больше науки, тем грязнее руки, – сказал Мармус. – В таком случае Осел мне уже не понадобится.

– У вас есть Осел! – воскликнул журналист. – Мы спасены! Мы превратим его в необыкновенную Зебру, которая привлечет внимание ученого мира к вашей сравнительной инстинктологии, ибо выбьется из всех разрядов. Ученые живут номенклатурами, опровергнем же их номенклатуру. Они встревожатся, они пойдут на попятную, они станут наc подкупать, а мы, подобно многим другим, согласимся на подкуп. В этом трактире живут шарлатаны, владеющие самыми чудесными секретами. Именно отсюда выходят дикари, пожирающие живых Зверей, Люди-скелеты, карлики весом в сто пятьдесят килограммов, бородатые Женщины, исполинские Рыбы и прочие монстры. За небольшую плату мы сможем получить диковину, которая произведет революцию в науке.

Под каким же соусом меня собирались подать? Ночью мне выбрили спину, сделали на ней поперечные надрезы и шарлатан полил их неведомой жидкостью. Не прошло и нескольких дней, как я прославился. Увы, я узнал, ценой каких ужасных страданий покупается слава. Парижане читали во всех газетах:

«Отважный путешественник, скромный натуралист Адам Мармус, пересекший Африку и побывавший в самом ее центре, привез с Лунных гор[322] Зебру, которая решительно опровергает основы зоологии и подтверждает правоту прославленного философа, провозгласившего, к восторгу немецких ученых[323], что все Животные устроены одним и тем же образом. У этой Зебры желтые полоски на черном фоне[324]. Между тем сторонники зоологических классификаций, как известно, стоят на том, что диких Лошадей вороной масти на свете не существует. Ученый Мармус располагает в ближайшее время выпустить прекрасную книгу, в которой объяснит происхождение желтых полосок своей Зебры и тем упрочит собственную славу; книга эта посвящена сравнительной инстинктологии – науке, которую он создал, наблюдая за многими неведомыми Животными в центре Африки. Зебра Мармуса, единственный научный трофей, который ученый смог привезти из опасного путешествия, ходит на манер Жирафы[325]. Следовательно, инстинкты Животных зависят от окружающей среды. Из этого факта, неизвестного науке, вытекает новая теория, имеющая первостепенное значение для зоологии. Г-н Адам Мармус изложит свои идеи в публичной лекции, невзирая на интриги других ученых, которые отказали ему в праве выступить в Ратуше, в зале Святого Иоанна, ибо его открытие грозит положить конец их теориям».

Все газеты, не исключая и степенный «Монитёр»[326], перепечатали эту дерзкую утку. Ученый Париж задумался, а Мармус и его друг тем временем переехали в пристойную гостиницу на улицу Турнона[327]; меня они заперли в конюшню, а ключ забрали себе. Встревоженные ученые послали к ним академика, и тот, явившись во всеоружии своих сочинений, не скрыл, что наша Зебра опасна для фаталистической доктрины барона Серсо. Если инстинкт Животных изменяется вместе с климатом и средой, это не может не произвести революцию в Животном мире. В результате Великий Человек, утверждающий, что принцип жизни один на всех, одержит окончательную победу над хитроумным бароном, полагающим, что каждый разряд устроен по-своему. В таком случае придется признать, что различия между Животными придуманы только для удовольствия коллекционеров. Естественные науки отныне сделаются детской забавой! Выяснится, что Устрица, Коралловый полип, Лев, Зоофит, микроскопические организмы и Человек – все это одно и то же существо с более или менее усовершенствованными органами. Бельгиец Сальтенбек, Фос-ман-Беттен, сэр Фэрнайт, Гобтуссель, ученый датчанин Соттенбах, Кранеберг[328] – все эти любимые ученики французского профессора и сторонники унитарной доктрины возьмут верх над бароном Серсо с его номенклатурами. Никогда еще у двух противных сторон не появлялось такого страшного яблока раздора. За Серсо стояли академики, Университет, легионы профессоров и правительство, поддерживавшее теорию, которая якобы одна-единственная находится в согласии с Библией.

Мармус и его друг были непреклонны. На вопросы академика они отвечали сухим перечнем фактов и изложением своей доктрины. Уходя, академик сказал:

– Господа, между нами: профессор, которого вы поддерживаете, Человек глубокого и смелого ума; не спорю, его система, возможно, объясняет мир, но ее не следует распространять; в интересах науки…

– Скажите лучше, в интересах ученых! – вскричал Мармус.

– Согласен, – отвечал академик. – В интересах ученых необходимо ее подавить в зародыше; ведь, что ни говори, господа, это пантеизм.

– Вы думаете? – осведомился юный журналист.

– Если мы признаём молекулярную аттракцию, значит, мы признаём существование свободной воли и материи, независимой от Господа!

– А разве Господь не мог все устроить по одному и тому же принципу? – спросил Мармус.

– Видите, – шепнул журналист на ухо академику, – он глубиной мысли не уступает Ньютону. Почему бы вам не представить его министру народного просвещения?

– Охотно, – отвечал академик, радуясь возможности завладеть революционной Зеброй.

– Возможно, министру доставит удовольствие первым познакомиться с нашим любопытным Животным, а вы благоволите его сопроводить, – сказал мой хозяин.

– Благодарю вас…

– Министр сможет оценить пользу, которую путешествие г-на Мармуса принесло науке, – продолжал журналист, не давая академику сказать ни слова. – Неужели мой друг даром странствовал по Лунным горам? Вы увидите нашу Зебру, она ходит на манер Жирафы. Что же касается желтых полосок на черном фоне, они – плод тамошней температуры, которая выражается множеством нулей по Фаренгейту и немалым числом нулей по Реомюру.

– Не желаете ли вы вступить в службу по министерству народного просвещения? – спросил академик.

– Хорошенькая карьера! – вскричал журналист, отпрянув.

– О! я имею в виду не тех простофиль, которые только и знают, что выгонять учеников на прогулку, а затем пасти их в дому; нет, вместо того чтобы читать лекции в «Атенее», которые не дают ровно ничего[329], можно занять места на кафедрах, которые дают все: с них открывается путь в Институт[330], в палату депутатов, ко двору, в дирекцию театра или небольшой газеты. В общем, мы это обсудим.

Дело происходило в начале 1831 года; в ту пору министры искали популярности[331]. Академик известил министра народного просвещения, который знал все на свете и даже немножко разбирался в политике, о важности новооткрытого факта для системы барона Серсо. Сей министр, немалый пустосвят (как порой называют чересчур рьяных протестантов), не любил вторжения пантеизма в науку[332]. Меж тем барон Серсо, пустосвят по преимуществу, обвинил великую доктрину зоологического единства в пантеизме, что с его стороны было своего рода любезностью: в науке к слову «пантеист» прибегают, когда не хотят бросаться словом «атеист».

Сторонники системы зоологического единства узнали, что министр собирается навестить драгоценную Зебру, и устрашились соблазна. Тогда повидать славного Мармуса – как именовали его парижские газеты, ловко разогретые до этой блестящей оценки, – пожелал самый пламенный из последователей Великого Человека. Мои хозяева не согласились меня показать. Я еще не умел ходить, как им требовалось, а мои полоски, пожелтевшие в результате безжалостного химического воздействия, отросли еще недостаточно. Ловкие интриганы сумели развязать язык юному философу, и он начертал им грандиозную систему зоологического единства, согласную с величием и простотой Создателя и с тем принципом, какой открыл Ньютон для понимания высших миров. Учитель мой развесил уши, как настоящий Осел.

– Мы в самом центре науки, а наша Зебра там главная, – сказал журналист.

– Моя Зебра, – отвечал Мармус, – уже не Зебра, а факт, животворящий науку.

– Ваша cравнительная инстинктология, – продолжал унитарист, – подтверждает наблюдения ученого лорда Фэрнайта касательно испанских, шотландских и швейцарских Баранов, которые пасутся по-разному, в зависимости от роста травы.

– Да разве продовольствие также не зависит от климатических условий? – вскричал журналист. – Наша Зебра с походкой Жирафы объясняет, отчего невозможно изготовить ни белое масло из Бри в Нормандии, ни желтое масло и нёшательский сыр в Мо[333].

– Вы попали в самую точку! – в восторге вскричал ученик. – Из мелких фактов проистекают великие открытия. В науке все взаимосвязано. Проблема сыров неотделима от проблемы зоологической формы и сравнительной инстинктологии. Инстинкт – это и есть все Животное целиком, как мысль есть средоточие Человека. Если инстинкт изменяется в зависимости от среды, в которой он развивается и действует, ясно, что точно так же обстоит дело с зооном[334], внешней формой, которую принимает жизнь. Повсюду только один принцип, одна форма.

– Один и тот же шаблон для всех существ, – сказал Мармус.

– А раз так, – продолжил ученик, – значит, номенклатуры хороши только для того, чтобы напоминать нам о различиях, но науки они не делают.

– Все это, сударь, – сказал журналист, – есть не что иное, как смертный приговор Позвоночным и Моллюскам, Членистым и Лучевикам, всем, от Млекопитающих до Усоногих, от Безногих до Ракообразных! Отныне ни Иглокожих, ни Сцифоидных, ни Инфузорий! Короче говоря, вы разрушаете все перегородки, изобретенные бароном Серсо! И все сразу сделается таким простым, что в науке не будет никакой необходимости, останется один закон… Но не сомневайтесь, ученые начнут защищаться и прольется еще немало чернил. Несчастное человечество! Нет, ученые не позволят человеку гениальному спокойно разрушить хитроумные труды стольких наблюдателей, запихнувших весь сотворенный мир в склянки! На нас обрушат столько же клевет, сколько уже обрушили на вашего великого философа. А вы ведь помните, что случилось с Иисусом Христом, который провозгласил равенство душ подобно тому, как вы хотите провозгласить единство Животного мира! Подумать нельзя без содрогания. Да, прав был Фонтенель: если вы поймали истину, держите ее покрепче[335].

– Неужели вы боитесь, господа? – сказал ученик Прометея естественных наук. – Неужели вы предадите святое дело Животного мира?

– Нет, сударь! – воскликнул Мармус, – я не брошу науку, которой посвятил всю свою жизнь; а в доказательство мы с вами вместе составим заметку о моей Зебре.

– Вот видите, – сказал юный журналист моему хозяину после ухода унитариста, – все Люди – дети, корысть их ослепляет, и чтобы ими командовать, достаточно знать их интересы.

– Мы спасены! – сказал Мармус.

Итак, заметка о Зебре из центра Африки была составлена по всем правилам науки лучшим учеником великого философа, который, осмелев под прикрытием Мармуса, сформулировал все положения доктрины без изъятия. Тут начался для обоих моих хозяев самый увлекательный период их славы. У обоих отбоя не было от приглашений на обеды, вечера и утренние приемы с танцами. У обоих образовалось столько сообщников, объявивших их первоклассными учеными, что отныне никто бы уже не посмел оспорить это звание. Оттиск прекрасного Мармусова труда был послан барону Серcо. Академия наук сочла дело столь серьезным, что никто из ее членов не осмелился высказать свое мнение.

– Надо посмотреть, надо подождать, – говорили они.

Г-н Салтенбек, бельгийский ученый, уселся в почтовую карету. Г-н Фос-ман-Беттен из Голландии и знаменитый Фабрициус Гобтуссель, равно как и сэр Фэрнайт устремились в Париж, чтобы взглянуть на славную Зебру. Юный и пылкий последователь доктрины зоологического единства работал над меморией, выводы которой грозили крахом барону Серсо.

Среди ботаников начала уже складываться партия, выступавшая за единство строения растений. Знаменитый профессор Кандоль[336] и не менее знаменитый Мирбель[337], которым открыли глаза смелые труды г-на Дютроше[338], еще колебались – но исключительно из снисхождения к барону Серсо и его авторитету. Точка зрения, согласно которой между объектами ботаники и объектами зоологии нет принципиальной разницы, завоевывала все больше сторонников. Серсо уговорил министра повидать Зебру. В ту пору я уже научился ходить так, как требовалось моим хозяевам. Шарлатан приделал мне Коровий хвост, а моя черно-желтая раскраска придавала мне полное сходство с будкой австрийского часового[339].


Сцены частной и общественной жизни животных

Я принял на себя роль верховного представителя парижских Воробьев и отправился в путь


– Удивительно, – сказал министр, видя, что я ступаю сначала обеими левыми ногами, а затем обеими правыми.

– Удивительно, – сказал академик, – но не необъяснимо.

– Не знаю, – сказал бывший суровый оратор, а ныне снисходительный министр[340], – как можно вывести единство из разнообразия.


Сцены частной и общественной жизни животных

Прежде всего меня поразило чудесное трудолюбие этого народа


– Дело привычки, – пошутил Мармус, не спеша высказываться по существу.

Министр, поклонник абсолютных доктрин, чувствовал потребность сопротивляться фактам, подрывающим основы науки, и посмеялся над Мармусовой шуткой.

– Долго ли, сударь, – сказал он, беря Мармуса под руку, – эта Зебра, привыкшая к температуре центральной Африки, проживет на улице Турнона…

Услышав этот жестокий приговор, я так разнервничался, что стал ходить, как прежде.

– Пусть живет, сколько может, – сказал мой хозяин, испуганный моим переходом в оппозицию, – ведь я подрядился читать курс в Атенее, а до этого времени она протянет…


Сцены частной и общественной жизни животных

Не успел я ступить на землю острова, как подвергся нападению странных Животных, состоящих на службе у Государства


– Вы человек умный, скоро вы отыщете последователей для вашей прекрасной сравнительной инстинктологии, которая, прошу заметить, вполне согласна с доктринами барона Серсо. Разве не будет для вас в сотню раз более почетным, если ваши идеи изложит ученик?

– У меня, – произнес тут барон Серсо, – есть ученик огромного ума, который превосходно повторяет все, что слышит; мы называем таких писателей популяризаторами…

– А мы – Попугаями, – сказал журналист.

– Эти люди оказывают истинную услугу науке, они пишут о ней так, что их понимают даже невежды.

– От которых они мало чем отличаются, – заметил журналист.

– Так вот, он почтет за честь изучить сравнительную инстинктологию и привести ее в соответствие со сравнительной анатомией и с геологией; ведь в науке все взаимосвязано.

– Укрепим же наши связи, – сказал Мармус, беря за руку барона Серсо, и заверил его, что счастлив познакомиться с величайшим, знаменитейшим из натуралистов.

Тогда министр обещал выплатить прославленному Мармусу из фондов, предназначенных для поощрения наук, словесности и искусств, весьма значительную сумму, а прежде наградить его крестом Почетного легиона. Географическое общество, стремясь ни в чем не отстать от правительства, присудило Мармусу премию в десять тысяч франков за его путешествие в Лунные горы. По совету друга-журналиста мой хозяин составил на основе чужих путевых заметок описание своего путешествия. Географическое общество приняло его в свои члены.

Журналист, получивший место заместителя библиотекаря в Ботаническом саду, принялся высмеивать великого философа в мелких газетках: он изображал его мечтателем, врагом ученых, опасным пантеистом; он издевался над его доктриной.

Все это происходило в беспокойную пору политических бурь, последовавших за Июльской революцией[341]. На премию и министерское вспомоществование Мармус немедленно купил себе дом в Париже. Путешественника представили ко двору, где он предпочел не говорить, а слушать. Скромность его произвела такое прекрасное впечатление, что его тотчас назначили членом Университетского совета. Присмотревшись к окружающим Людям и вещам, Мармус понял, что лекции читаются ради того, чтобы не сказать ровно ничего, и согласился выставить вместо себя юного Попугая, о котором толковал барон Серсо и которому предстояло изложить основы сравнительной инстинктологии таким образом, чтобы обезвредить Зебру, представив ее чудовищным исключением: у ученых людей есть особые способы группировать факты и давать им определения, точно так же как у финансистов есть особые способы группировать цифры.

Великий философ, который не имел возможности распределять места и не был главным ни в чем, кроме науки, да и то лишь в Германии, впал в глубочайшую печаль, когда узнал, что курс сравнительной инстинктологии будет читать последователь барона Серсо, сделавшийся сторонником славного Мармуса. Прогуливаясь вечером под каштанами, он оплакивал раскол среди великих ученых и козни упрямца Серсо.

– Зебру-то мне не показали! – восклицал он.

Ученики его были в ярости. Некий бедный автор услышал сквозь решетку на улице Бюффона[342], как сокрушался один из них после беседы с учителем:

– О Серсо! ум столь гибкий и столь ясный, аналитик столь глубокий, писатель столь элегантный, как можешь ты закрывать глаза на истину? зачем делаешься гонителем правды? Будь тебе всего тридцать, ты бы нашел в себе мужество преобразовать науку. Ты надеешься умереть среди своих номенклатур и не хочешь понять, что неумолимые потомки, вооружившись унаследованной от нас доктриной зоологического Единства, разломают все твои перегородки!

На лекцию с изложением основ сравнительной инстинктологии собралась самая блистательная публика, ибо предназначена она была в основном для Дам. Ученик великого Мармуса, заранее окрещенный блистательным оратором в рекламных афишках, которые библиотекарь разослал в газеты, начал с того, что немцы нас опередили: Витембок и Миттемберг, Кларенштейн, Борборински, Валериус и Кирбах уже установили и доказали, что однажды зоология превратится в инстинктологию. Различные инстинкты соответствуют различным организмам по классификации Серсо. Исходя из этого, юный Попугай повторил, мастерски уснащая свою речь научными словами, все, что ученые наблюдатели написали об инстинкте, объяснил, что такое инстинкт, рассказал о чудесных свойствах инстинкта и исполнил вариации на тему инстинкта совершенно так же, как Паганини исполнял вариации на четвертой струне своей скрипки[343].

Обыватели и Дамы пришли в восторг. Они никогда не слышали ничего более поучительного и увлекательного. Какое красноречие! такие восхитительные вещи можно услышать только во Франции!

Провинциалы прочли описание этого события в рубрике «Вести из Парижа»:

«Вчера в Атенее состоялось открытие курса сравнительной инстинктологии, который читает лучший из учеников славного Мармуса, основателя этой новой науки; первая лекция полностью оправдала возлагавшиеся на нее надежды. Смутьяны от науки располагали найти в великом зоологе союзника; но он доказал, что Инстинкт прекрасно уживается с Формой. Публика с живейшим одобрением убедилась, что Мармус разделяет идеи нашего прославленного барона Серсо».

Приверженцы великого философа пришли в уныние, они догадывались, что серьезную дискуссию заменила болтовня: verba et voces[344]. Они отправились к Мармусу и осыпали его жестокими упреками.

– Будущее науки было в ваших руках, а вы его предали! Зачем вы не обессмертили свое имя, провозгласив великий принцип молекулярной аттракции?

– Заметьте, – отвечал Мармус, – что мой ученик старался вас не упоминать и не оскорблять. Мы щадим Серсо ради того, чтобы отдать вам справедливость позже.

Тем временем славный Мармус был избран депутатом от своей родной деревни в Восточных Пиренеях; еще прежде Серсо назначил его где-то профессором чего-то, но, поскольку законодательные обязанности поглощали время прославленного ученого целиком, на кафедре его заменил библиотекарь, бывший журналист, которому лекции сочинял неведомый талант, время от времени получавший за работу двадцать франков.

Тут предательство стало несомненным. Сэр Фэрнайт написал возмущенное письмо в Англию, воззвал к одиннадцати пэрам, интересующимся наукой, и я был приобретен за четыре тысячи фунтов стерлингов, которые поделили между собой профессор и его заместитель.

В настоящее время я так же счастлив, как и мой хозяин. Хитроумный библиотекарь отправился вместе со мною в Лондон, якобы для того чтобы дать инструкции моему сторожу, а на самом деле для того, чтобы войти с ним в сговор. Увидев свое будущее жилище, я пришел в восхищение. В этом отношении англичанам нет равных. Мне отвели очаровательную долину площадью в четверть акра, на опушке которой выстроена прелестная бревенчатая хижина из красного дерева. Ко мне приставлен кто-то вроде констебля, получающий пятьдесят фунтов стерлингов жалованья.

– Любезнейший, – сказал ему ученый мастер торговли воздухом, кавалер ордена Почетного легиона, – если ты хочешь получать жалованье столько лет, сколько проживет этот Осел, позаботься о том, чтобы он никогда не возвратился к прежней походке и постоянно поливай полоски, превращающие его в Зебру, вот этой жидкостью; возьми у меня флакон, а когда он кончится, купишь новый у аптекаря.

Вот уже четыре года я живу на содержании Zoological Garden, и мой хранитель клятвенно заверяет всех посетителей, что в Англию меня доставили отважные английские путешественники Фенман и Даппертон. Надеюсь, что я проживу в этих восхитительных условиях остаток своих дней и от меня не потребуется ничего, кроме соучастия в невинном обмане, которому я обязан похвалами хорошеньких английских барышень и прекрасных английских дам: они угощают меня хлебом, овсом, ячменем, любуются тем, как я ступаю вперед сразу двумя ногами, и восхищаются моими фальшивыми полосками, не постигая их значения для науки.

– Франция не сумела сберечь любопытнейшее в мире Животное, – говорят директора Зоологического сада членам Парламента.

В конце концов я решил вернуться к старому способу хождения. Это прославило меня еще больше. Мой хозяин, по-прежнему упорно именуемый славным Мармусом, и его партия поставили этот факт себе на службу: по их словам, все происшедшее было предсказано покойным бароном Серсо. Я просто-напросто возвратился к неизменному инстинкту, который Господь даровал Животным и от которого я и мне подобные отклонились в Африке. Тут они припомнили диких Лошадей, которые на равнинах Южной Америки и в степях Татарии постепенно расстаются со всеми мастями, какими обязаны скрещиванию с Лошадьми домашними, и возвращаются к истинной, природной, единой масти всех диких Лошадей – мышино-серой. Однако сторонники единой организации, молекулярной аттракции и зависимости формы и инстинкта от среды – единственного способа объяснить, каким образом сотворение мира продолжается вечно и бесперебойно, – утверждали, что, напротив, инстинкт изменяется вместе со средой.

Ученый мир разделился на последователей Мармуса, офицера Почетного легиона, члена Университетского совета, профессора сами знаете чего, члена палаты депутатов и Академии нравственных и политических наук, который в жизни не написал ни строки и не сказал ни слова, но которого сторонники покойного Серсо считают глубоким философом, – и приверженцев настоящего философа, опирающегося на других настоящих философов – немцев, великих мыслителей.

Противники пишут статьи, печатают рассуждения, выпускают брошюры, но доказывает все это одну-единственную вещь: что в бюджете имеется немало статей, благодаря которым болваны подкармливают интриганов, что всякая кафедра – кастрюля, а публика – овощи, которые в ней варятся, что тот, кто молчит, хитрее того, кто говорит, что профессор получает должность не за то, о чем рассказывает, а за то, о чем умалчивает, и что важно не столько знать, сколько иметь. Мой бывший хозяин пристроил к бюджетной кормушке всю свою семью.


Сцены частной и общественной жизни животных

Сей князь, все богатство которого сводилось к ярким крыльям, мечтал обрести роскошь, изобилие и почести


Настоящий ученый – мечтатель, а тот, кто ничему не учен, считает себя Человеком практическим. Быть практическим – значит брать, не говоря ни слова. Быть ловким – значит втереться, как Мармус, между двумя противоборствующими сторонами и служить тому, кто сильнее.

Посмейте сказать, что я Осел, – я, объясняющий вам, как выйти в люди и превзойти все науки. Посему, любезные Животные, не изменяйте ничего в порядке вещей: я так безбедно живу в английском Зоологическом саду, что не могу не счесть вашу революцию глупейшей выдумкой! О Животные! вы восседаете на вулкане[345], вы вновь разверзаете бездну революций. Куда лучше выказывать покорность и неизменное согласие со свершившимися фактами и тем вдохновлять различных правителей на строительство новых Ботанических садов, где Люди будут нас кормить, а мы – безбедно существовать в хижинах, позолоченных за государственный счет, и пастись на бюджетных лугах, как подобает истинным мармузианцам, любителям синекур.

Не забудьте, что после смерти из меня сделают чучело и выставят в музейной витрине; меж тем в нашем естественном виде нам нечего и мечтать выбиться в такие знаменитости. Музеи естественной истории – это Пантеон для Животных.

Де Бальзак


МЕДВЕДЬ, ИЛИ ПИСЬМО С ГОРЫ [284] | Сцены частной и общественной жизни животных | ПУТЕШЕСТВИЕ ПАРИЖСКОГО ВОРОБЬЯ В ПОИСКАХ НАИЛУЧШЕГО ПРАВЛЕНИЯ