home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





VII

Не прошло и полутора месяцев, как я выдал в свет свое первое творение. То была, как я и задумал, поэма в сорока восьми песнях; туда, правда, вкрались кое-какие небрежности по причине чрезвычайной скорости моего письма, но я счел, что нынешняя публика, привыкшая к той изящной словесности, образцы которой печатаются в газетных подвалах[732], закроет на это глаза.

Я имел успех, достойный меня, то есть беспримерный. Предметом моего сочинения был не кто иной, как я сам; в этом я следовал нынешней моде[733]. С пленительным кокетством я рассказывал о пережитых мною страданиях; я посвящал читателя в тысячу самых пикантных подробностей моего домашнего существования; не меньше четырнадцати песен ушло на описание матушкиной миски: я исчислил ее выемки, дыры, выпуклости, щербинки, неровности, пятна, оттенки и отблески; я изобразил ее изнутри и снаружи, с боков и сверху, слева и справа; перейдя от формы к содержанию, я исследовал все находившиеся там травинки и соломинки, сухие листья и щепки, камешки и капли воды, дохлых Мух и лапки Майских Жуков; описание вышло превосходное[734]. Но не думайте, что я напечатал все описание целиком, чтобы читатели-наглецы могли его пропустить; нет, я разрезал его на куски и ловко разбросал по своему повествованию; в результате ни одна деталь не пропала: в самые интересные и драматические моменты читатель получал пятнадцать страниц про миску. Полагаю, что в этом и заключается одна из величайших тайн искусства; я не жадный и дарю ее всем, кто пожелает ею воспользоваться.

Книга моя взволновала всю Европу; там с жадностью набросились на откровенные признания, которыми я соблаговолил поделиться. Да и могло ли быть иначе? Ведь я не только исчислил все факты, связанные с моей особой, но представил также полную картину всех мечтаний, каким предавался начиная с двухмесячного возраста; я даже поместил на самом видном месте оду, которую сочинил, когда находился еще в яйце. Разумеется, не обошел я своим вниманием и великий вопрос, занимающий нынче весь мир, а именно, будущее рода человеческого[735]. Вопрос этот показался мне интересным, и в минуты досуга я походя набросал его решение, которое все сочли удовлетворительным.

Всякий день я получал хвалебные стихи, поздравительные письма и анонимные признания в любви. Что же до визитов, я строго следовал своему первоначальному плану: дверь моя была закрыта для всех. Тем не менее я не мог не принять двух чужестранцев, представившихся моими родственниками. Один был Дрозд из Сенегала, а другой – Дрозд из Китая.

– Ах, сударь! – сказали они, едва не задушив меня в объятиях. – Вы великий Дрозд! как прекрасно вы описали в своей бессмертной поэме глубокие страдания непризнанного гения![736] Когда бы мы и без того не были совершенно никем не поняты, мы бы сделались непонятыми по прочтении ваших стихов. Как сострадаем мы вашим терзаниям, как близко нам ваше величавое презрение к черни! Нам, сударь, известны не понаслышке все тайные муки, которые вы воспели! Вот два сонета, которые мы сложили общими усилиями и счастливы вам их преподнести.

– А вот это, – добавил китаец, – музыка, которую моя супруга сочинила на один отрывок из вашего предисловия. Она изумительно передает намерения автора.

– Господа, – отвечал я, – сколько могу судить, вы особы чувствительные и просвещенные. Но позвольте полюбопытствовать: в чем причина вашей меланхолии?

– Ах, сударь, – отвечал житель Сенегала, – посмотрите, как я сложен; оперение у меня, правду сказать, приятное, того ярко-зеленого цвета, каким блистают Селезни, но клюв слишком короток, а ноги слишком неуклюжи; а хвост! в полтора раза длиннее тела. Есть от чего прийти в отчаяние.

– А моя участь, сударь, – сказал китаец, – еще незавиднее; у моего собрата хвост волочится по земле, а на меня уличные сорванцы показывают пальцем, потому что у меня хвоста нету вовсе.

– Господа, – отвечал я, – примите мои соболезнования; иметь слишком много или слишком мало – всегда неприятно, о чем бы ни шла речь. Но позвольте заметить, что в Ботаническом саду есть немало особ, которые на вас похожи; они пребывают здесь уже довольно давно в виде превосходно исполненных чучел. Как сочинительнице недостаточно быть бесстыдной, для того чтобы выдать в свет хорошую книгу, так и Дрозду недостаточно быть недовольным собой, для того чтобы стать гением. Я единственный в своем роде, и моя печаль – в этом; быть может, я неправ, но я имею на это право. Я бел, господа; станьте белыми и вы, тогда поговорим.


предыдущая глава | Сцены частной и общественной жизни животных | cледующая глава