home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement







VI

Я попытался отыскать родителей в окрестных садах, но тщетно: по всей вероятности, они укрылись в каком-нибудь отдаленном квартале; мне так никогда и не удалось узнать их судьбу.

Объятый ужасной печалью, я направился к водосточному желобу, куда удалился некогда, гонимый отцовским гневом. Я проводил там дни и ночи, оплакивая свой жестокий жребий. Я потерял сон; я почти ничего не ел и умирал от горя.

Однажды я по обыкновению сетовал на судьбу. «Итак, – восклицал я, – я не Дрозд, потому что отец собирался меня ощипать, я не Дикий Голубь, потому что не смог долететь до Бельгии, я не русская Сорока, потому что маленькая маркиза заткнула уши, лишь только я раскрыл клюв, я не Горлица, потому что даже Гурули, добросердечная Гурули захрапела, как монах, стоило мне запеть, я не Попугай, потому что Какатоган не изволил меня выслушать, я не похож ни на одну из виданных мною Птиц, потому что в Морфонтене никто не захотел спать рядом со мной; а между тем у меня есть перья, лапки и крылья; я не урод, потому что Гурули и даже маленькая маркиза нашли меня достойным своего внимания; по какой же непостижимой случайности ни перья, ни крылья, ни лапки не дают мне права носить какое-нибудь имя? Неужели я…»


Сцены частной и общественной жизни животных

Рекомендуем любознательным посетителям не слишком сильно дразнить новых обитателей зверинца, ибо, несмотря на все взятые меры предосторожности, это небезопасно


Я намеревался продолжить свои пени, как вдруг услышал перепалку двух привратниц.

– Черт подери! – сказала одна из них. – Если ты сумеешь это сделать, я подарю тебе белого Дрозда[724].

– Боже правый! – вскричал я. – Вот и разгадка. О Небо! я сын Дрозда и я бел; стало быть, я белый Дрозд!

Это открытие, признаюсь, существенно изменило ход моих мыслей. Я прекратил сетования, выставил грудь колесом и стал горделиво прохаживаться по краю желоба, поглядывая вокруг с победным видом.

– Белый Дрозд – это уже кое-что, – говорил я самому себе, – Белые Дрозды на дороге не валяются. Хорош же я был, когда огорчался, что не встречаю себе подобных; таков удел гения, таков и мой удел. Я желал бежать от мира, теперь же я желаю его удивить. Коль скоро я та самая бесподобная Птица, чье существование отрицает пошлая толпа, я обязан вести себя, как Феникс, не больше и не меньше, и презирать всех прочих пернатых. Нужно будет купить записки Альфьери[725] и поэмы лорда Байрона; эта основательная пища приумножит благородную гордость, дарованную мне Господом; да, я хочу прибавить к врожденному достоинству достоинство благоприобретенное. Природа сделала меня редким, я сделаюсь загадочным. Взглянуть на меня будут почитать за честь и милость. Кстати, – прибавил я чуть тише, – а кто мешает мне показывать себя за деньги?

Фу, какая недостойная мысль! Лучше я сочиню поэму по примеру Какатогана, но не в одной песни, а в двадцати четырех, как все великие люди; нет, этого недостаточно, песен будет сорок восемь, с примечаниями и приложением[726]. Мир должен узнать, что я существую. Конечно, я не премину оплакать в стихах мое одиночество, но сделаю это так, что самые великие счастливцы станут мне завидовать. Коль скоро небеса отказали мне в подруге, я оболью грязью подруг всех моих современников. Я докажу, что зелен любой виноград, кроме того, который клюю я сам. Соловьям тоже не поздоровится, я докажу как дважды два, что их жалобные напевы отвратительны и что они подсовывают нам гнилой товар. Надобно мне побывать у Шарпантье[727]. Первым делом я хочу создать себе прочное положение в литературе. Я располагаю окружить себя не только журналистами, но и настоящими писателями и даже писательницами. Я сочиню роль для мадемуазель Рашель[728], а если она откажется ее играть, начну трубить на всех углах, что она в подметки не годится старой провинциальной актрисе. Я отправлюсь в Венецию и за четыре ливра и десять су в день найму прекрасный дворец Мочениго, стоящий на берегу канала, в самом сердце этого феерического города[729]; там, должно быть, все дышит воспоминаниями об авторе «Лары»[730], и это вселит в меня вдохновение. Я освою Спенсерову строфу[731], и из моего уединенного приюта потечет поток перекрестных рифм, в которые я вложу свою великую душу; я заставлю вздыхать всех Синиц, ворковать всех Горлиц, рыдать всех Гусынь и ухать всех старых Сов. Но сам я останусь непреклонен, я буду выше любви. Напрасно эти несчастные, зачарованные моими возвышенными напевами, будут молить меня о жалости, на все это я отвечу: «Прочь!» О верх блаженства! рукописи мои будут продаваться на вес золота, книги мои приобретут известность за морями; я сделаюсь богат и славен, но останусь равнодушен к восторженному шепоту толпы. Одним словом, из меня выйдет безупречный белый Дрозд, настоящий эксцентрический писатель, прославляемый и обожаемый, превозносимый и ненавидимый, и при этом ворчливый и совершенно невыносимый.


предыдущая глава | Сцены частной и общественной жизни животных | cледующая глава