home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



V

Оставшись в одиночестве, я не знал, куда податься, и не придумал ничего лучше, чем, пока не стемнело, во весь опор полететь в Париж. К несчастью, я не знал дороги. Путешествие в обществе Голубя было чересчур стремительным и чересчур неприятным, чтобы подробно запечатлеться в памяти, так что, вместо того чтобы направиться прямо, я повернул налево, в Бурже, и ночь застала меня над Морфонтенским лесом, где я и вынужден был искать ночлега.

Там все как раз укладывались спать. Сороки и Сойки, которых, как известно, не назовешь покладистыми, галдели во все горло. Вьюрки в кустах пищали и пихали друг друга; по берегу реки с важным видом разгуливали два длинноногих Аиста; погруженные в размышления, эти местные Жоржи Дандены терпеливо ожидали своих супруг[723]. Огромные полусонные Вороны тяжело опускались на верхушки самых высоких деревьев и гнусавили вечернюю молитву. Ниже влюбленные Синицы гонялись друг за другом, а огромный всклокоченный Дятел вталкивал свою половину в дупло. Полчища Воробьев возвращались с полей, танцуя в воздухе, точно струйки дыма, и, опустившись на дерево, укрывали его со всех сторон; Зяблики, Славки, Малиновки покачивались на пышных ветвях деревьев, точно хрустальные подвески на канделябрах. Повсюду слышались голоса, произносившие весьма отчетливо: «Пойдем, женушка! – Пойдем, доченька! – Пойдем, красавица! – Сюда, милая! – Я здесь, милый! – Спокойной ночи, любимая! – Прощайте, друзья мои! – Спите сладко, дети мои!»

Каково холостяку ночевать на таком постоялом дворе! Мне захотелось отыскать каких-нибудь Птиц моего пошиба и попросить у них приюта. Ночью, решил я, все Птицы серы, да и вообще разве можно отказать тому, кто учтиво просит позволения переночевать по соседству?

Для начала я направился к канаве, где собрались Скворцы; они совершали свой вечерний туалет с особой тщательностью, и я заметил, что крылья у некоторых из них позолоченные, а лапки лакированные; то были лесные денди. Они оказались добрыми малыми и не удостоили меня вниманием. Но речи их были так пусты, они жаловались на свои неудачи и хвастались своими победами с таким самодовольством, ласкали друг друга так грубо, что я не смог оставаться в их обществе.

Тогда я устремился к ветке, на которой уже сидело с полдюжины Птиц разных пород. Я скромно примостился с самого края, надеясь, что меня не прогонят. К несчастью, соседкой моей оказалась старая Голубка, иссохшая, точно ржавый флюгер. В ту минуту, когда я подсел к ней, она холила редкие перья, еще покрывавшие ее тело; она делала вид, будто их чистит, но слишком боялась по неосторожности вырвать одно из них; на самом деле она просто-напросто пересчитывала наличность, чтобы убедиться, что ничего не пропало. Лишь только я коснулся ее краешком крыла, как она величаво выпрямилась и осведомилась, поджав клюв с истинно британской суровостью:

– Что вы делаете, сударь?

После чего столкнула меня вниз с такой силой, которая сделала бы честь грузчику.

Я свалился на лужайку, где дремала толстая Тетерка. Такого блаженного вида не имела даже моя матушка, когда восседала в своей миске. Тетерка была пухлая, пышная, толстобрюхая, точь-в-точь начинка для пирога. Я тихонько устроился подле нее. Она не проснется, думал я, а если даже проснется, такая толстуха не может быть злой. Она и в самом деле оказалась не злой. Она просто приоткрыла глаза и, оттолкнув меня, сказала со вздохом:


Сцены частной и общественной жизни животных

Они явились едва ли не из края антиподов… куда их и отправили обратно


– Ты мне мешаешь, малыш; ступай прочь.

В ту же минуту я услышал, что меня зовут. Это были Вертишейки, сидевшие на верхушке рябины и делавшие мне знаки приблизиться. «Наконец-то нашлись добрые души», – подумал я. Хохоча, как безумные, они подвинулись, и я скользнул между ними так же проворно, как любовная записка – в дамскую муфту; однако я не замедлил убедиться, что эти пернатые дамы съели чересчур много винограду; они с трудом держались на ветке, шутки их были так похабны, смех так громок, а песенки так игривы, что мне пришлось удалиться.


Сцены частной и общественной жизни животных

Еще один запоздавший


В полном отчаянии я уже был готов найти укромный уголок и прикорнуть там в одиночестве, как вдруг раздалось пение Соловья. Все тотчас замолчали. Увы! как чисто звучал его голос! какой сладостной казалась даже его меланхолия! Его напевы не только не нарушали чужого сна, но, казалось, баюкали слушающих. Никому и в голову не приходило просить его замолчать, никому не казалось предосудительным, что он распевает песни в такой поздний час; отец не бил его, друзья не сторонились.

– Итак, – воскликнул я, – только мне одному на этом свете не суждено быть счастливым! Прочь отсюда, прочь из этого жестокого края; лучше искать дорогу в потемках, лучше уворачиваться от Сычей, которые жаждут тебя проглотить, чем терзаться при виде чужого счастья.

С этими словами я вновь пустился в путь и долго скитался наудачу. При первых лучах солнца я завидел вдали башни собора Парижской Богоматери. В мгновение ока я долетел до них, оглядел город и без труда определил, где находится наш сад. Я стрелой бросился туда… Увы! сад был пуст. Тщетно звал я своих родителей. Никто не отвечал. Дерево, на котором сиживал мой отец, материнский куст, возлюбленная миска – все исчезло. Топор лесоруба не пощадил никого: зеленая аллея, где я родился, превратилась в груду хвороста.


предыдущая глава | Сцены частной и общественной жизни животных | cледующая глава