home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



III

Крылья мои, как я уже сказал, еще не вполне окрепли; вожатый мой несся как ветер, а я едва поспевал за ним; некоторое время я еще держался, но вскоре голова у меня закружилась так сильно, что я едва не лишился чувств.

– Долго нам еще лететь? – прошептал я еле слышно.

– Нет, – отвечал он, – мы уже над Ле-Бурже, осталось всего шестьдесят лье[713].

Я пытался собраться с силами, ибо не желал походить на мокрую Курицу, и пролетел еще четверть часа, но затем окончательно изнемог.

– Сударь, – взмолился я, – нельзя ли остановиться хоть на минутку? Мне ужасно хочется пить, и если бы мы присели на ветку…

– Убирайся к черту! ты всего лишь Дрозд! – гневно воскликнул Дикий Голубь и, не соизволив даже обернуться, продолжил свой неистовый полет. Что же до меня, я, ничего не слыша и ничего не видя, рухнул на землю прямо посреди хлебного поля.

Не знаю, сколько времени я пролежал без чувств; очнувшись, я первым делом вспомнил прощальные слова Дикого Голубя: «Ты всего лишь Дрозд!» «О любезные мои родители! – подумал я, – стало быть, вы ошиблись. Я ворочусь к вам; вы признаете меня своим истинным и законным сыном и дадите местечко в мягкой куче листьев, устилающих матушкину миску».

Я попытался встать, но дорожная усталость и боль от падения парализовали мои члены. Не успел я встать на ноги, как вновь изнемог и упал на бок.

Меня уже посещали страшные мысли о смерти, когда я увидел среди васильков и маков двух прелестных особ, направлявшихся ко мне на цыпочках. Одна была очень пестрая и чрезвычайно кокетливая Сорока, а другая – розовая Горлица. Горлица целомудренно остановилась в нескольких шагах и смотрела на меня с превеликим сочувствием, Сорока же была так мила, что вприпрыжку подошла совсем близко.

– Ах боже мой! что с вами, бедное дитя? – спросила меня шалунья серебристым голоском.

– Увы, госпожа маркиза, – отвечал я (потому что она наверняка была маркизой, никак не меньше), – я бедный странник, кучер бросил меня по дороге и я умираю с голоду.

– Пресвятая Дева! что я слышу! – вскричала она и тотчас принялась порхать над соседними кустами; она летала туда-сюда и всякий раз возвращалась с ягодами и фруктами, которых вскоре скопилась подле меня целая горка; при этом она не прекращала расспросов:

– Но кто же вы такой? и откуда вы родом? Какая потрясающая история с вами приключилась! А куда вы направлялись? Как же можно путешествовать одному в таком юном возрасте – ведь вы совсем недавно впервые сменили оперение! А что делают ваши родители? Где они живут? Как же они оставили вас в таком состоянии? Просто перья встают дыбом от ужаса!

Пока она щебетала, я слегка приподнялся и принялся есть с большим аппетитом. Горлица по-прежнему не шевелилась и смотрела на меня с участием. Однако она заметила, что я страдальчески верчу головой, и поняла, что мне хочется пить. Капля ночного дождя сохранилась в чашечке звездчатки; Горлица робко набрала воду в клюв и напоила меня этой свежей влагой. Разумеется, не будь я болен, особа столь сдержанная никогда не отважилась бы на подобный шаг.

Я еще не знал, что такое любовь, но сердце мое забилось с удвоенной силой. Волнуемый двумя различными чувствами, я находился во власти чар неизъяснимых. Кормилица моя была так весела, поилица – так задумчива и нежна, что я был готов провести за подобным завтраком целую вечность. К несчастью, все имеет предел, даже аппетит выздоравливающего. Я насытился, силы возвратились ко мне, я удовлетворил любопытство крошки Сороки и поведал ей о своих несчастьях с той же искренностью, с какще большую прелесть. Но лишь только я дошел до главного источника моих несчастий, а именно до невозможности понять, кто я такой, Сорока не выдержала:

– Вы шутите? Вы – Дрозд? Вы – Голубь? Какой вздор! вы Сорока, дитя мое, самая чистокровная Сорока, и притом весьма очаровательная, – прибавила она, легонько стукнув меня крылом, словно веером.

– Но, госпожа маркиза, – возразил я, – мне кажется, что для Сороки у меня, с вашего позволения, цвет не совсем…

– Русская Сорока, мой милый, вы русская Сорока! Разве вы не знаете, что русские Сороки все белые? Бедное дитя, как вы еще невинны!

– Но, сударыня, – продолжал я, – как могу я быть русской Сорокой, если я родился в квартале Маре, в старой разбитой миске?

– Ах вы святая простота! Вы, мой милый, плод русской кампании[714]; думаете, вы один такой? Доверьтесь мне и не спорьте; я заберу вас с собой и покажу вам прекраснейшие в мире вещи.


Сцены частной и общественной жизни животных

Обвенчал нас преподобный отец Баклан


– Куда же это, сударыня, скажите, пожалуйста?

– В мой зеленый дворец, дитя мое. Увидите, какая там жизнь. Побудьте Сорокой не больше четверти часа, и вы ни о чем другом и слышать не захотите. Нас там целая сотня – не те деревенские толстухи, что попрошайничают на больших дорогах, а благородные Сороки из хорошего общества, утонченные, проворные, ростом с кулачок. У нас у каждой на крыльях не меньше семи черных пятнышек и пяти белых; это всенепременно, а у кого их нет, тех мы презираем. Вам, правда, недостает черных пятен, но вы ведь русская Сорока, этого достаточно, чтобы быть принятым в свете. Жизнь наша состоит из двух вещей: болтовни и нарядов. С утра до полудня мы наряжаемся, а с полудня до вечера – болтаем. Каждая из нас живет на верхушке очень высокого и очень старого дерева. Посреди леса растет огромный дуб – к несчастью, ныне необитаемый. Там жил покойный сорочий король Пий Десятый, и мы, все сорок сороков, слетаемся на поклон к этому дереву, испуская жалобные стоны[715]; впрочем, это единственное, что омрачает нашу жизнь, а в основном мы проводим время без забот. Жены в нашем обществе не ханжи, а мужья не ревнивы, однако радости наши чисты и пристойны, ибо сердца у нас столь же благородны, сколь волен и весел наш язык. Гордыня наша не знает предела, и если Свистуны или какие-нибудь другие голодранцы посмеют затесаться среди нас, мы заклюем их без всякой жалости. Впрочем, мы добрейшие создания и всегда готовы опекать, кормить, защищать Воробьишек, Синиц, Щеглов, которые проживают в нашем лесу. Нигде так много не трещат, как у нас, но нигде меньше не злословят. Есть, правда, у нас старые Сороки-богомолки, которые с утра до вечера читают молитвы, но самая бесшабашная из наших юных ветрениц может пройти мимо самой суровой из наших матрон, не рискуя получить удар клювом. Одним словом, жизнь наша состоит из забав, чести, болтовни, славы и тряпок.


Сцены частной и общественной жизни животных

Войдя, я заметил большую бутыль, полную чего-то вроде клея из смеси муки с испанскими белилами


– Все это прекрасно, сударыня, – отвечал я, – и я без сомнения прослыл бы неотесанным чурбаном, когда бы ослушался приказаний такой особы, как вы. Но прежде чем я буду иметь честь последовать за вами, позвольте мне, умоляю, сказать два слова этой добродетельной юной особе.

И повернувшись к Горлице, я спросил у нее:

– Мадемуазель, скажите откровенно, ради всего святого, согласны ли вы с тем, что я настоящая русская Сорока?

При этих словах Горлица потупилась и зарделась, сделавшись точь-в-точь того же цвета, что и ленты Лолотты[716].

– Но, сударь, – пролепетала она, – не знаю, вправе ли я…

– Во имя Неба, скажите все как есть, мадемуазель; в моем вопросе нет ничего оскорбительного для вас, совсем напротив. Вы обе кажетесь мне столь обворожительными, что я торжественно обещаю предложить лапку и сердце той из вас, которой будет угодно их принять, – но не прежде, чем выясню, Сорока я или какая-нибудь другая птица; ибо, глядя вас, – прибавил я вполголоса, обращаясь только к этой юной особе, – я томлюсь и чувствую себя совершеннейшим Голубком.

– В самом деле, – отвечала Горлица, краснея еще больше, – не знаю, оттого ли это, что маки отбрасывают на вас свой отсвет, но оперенье ваше, кажется, приобрело легкий оттенок…

Она не осмелилась продолжать.

– О мучительный выбор! – вскричал я. – На что решиться? как отдать сердце одной из вас, если его раздирают жестокие противоречия? О Сократ! ты сказал: «Познай самого себя!» – замечательный совет, но как же трудно ему следовать!

С тех пор как злосчастная песенка так сильно прогневила батюшку, я больше ни разу не пробовал петь. Мне пришло в голову, что пение способно помочь мне выяснить истину. «Черт возьми! – подумал я. – Коль скоро почтенный родитель выставил меня из дому после первого куплета, второй не может не произвести впечатление на этих дам». Итак, я учтиво поклонился, как бы прося о снисхождении ввиду того, что давеча вымок под дождем, и принялся сначала свистать, потом щебетать, потом выводить рулады и наконец завопил во всю глотку, как испанский погонщик мулов, пытающийся перекричать ветер.

Чем громче я пел, тем дальше отступала от меня крохотная Сорока; удивление на ее челе вскоре переросло в изумление, а затем сменилось чувством ужаса и глубокой скуки. Она описывала вокруг меня круги, как Кот вокруг жареного сала, которым он только обжегся, но которого хотел бы отведать еще раз. Убедившись в успехе моего опыта и желая довести его до конца, я драл глотку тем сильнее, чем большее нетерпение выказывала несчастная маркиза. Она выдержала испытание моими певческими талантами в течение двадцати пяти минут, а затем, не в силах более выносить эту муку, шумно вспорхнула и улетела в своей зеленый дворец. Что до Горлицы, она с самого начала заснула сладким сном.

«Восхитительное действие гармонии! – подумал я. – О Маре! о материнская миска! больше чем когда-либо я стремлюсь к вам душой!»

В ту минуту, когда я уже собирался улетать, Горлица открыла глаза.

– Прощай, чужестранец столь милый и столь скучный! – сказала она. – Меня зовут Гурули, не забывай меня.

– Прекрасная Гурули, – отвечал я ей издали, – вы добры, нежны и очаровательны, я хотел бы жить и умереть подле вас; но у вас розовое оперение, я не достоин такого счастья.


предыдущая глава | Сцены частной и общественной жизни животных | cледующая глава