home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




XII Остров Счастья

– Черт возьми! – вскричал мой провожатый, когда мы вышли на берег и стряхнули с себя воду, – поразительно, как далеко можно отступить, не делая ни единого шага назад! я был уверен, что этот уголок земли находится на пятьсот лье позади нас.

А когда я спросил, где мы находимся, он отвечал:

– Это остров Счастья; название его, насколько мне известно, не значится ни на одной карте, и он мало кому знаком; но в конечном счете побывать на нем стоит, а для Пингвина вашего возраста провести здесь несколько часов небесполезно. Итак, если вам угодно, пройдем вглубь острова.

– Еще бы мне не было угодно! – вскричал я и уже принялся было с восторгом лобызать тот благословенный остров, который удостоился столь прекрасного имени…

– Тише, тише, успокойтесь! – потребовал мой провожатый. – Это еще не Перу и не Рай для Пингвинов; неужели вы всегда будете судить о вещах по ярлыкам?

Остров Счастья носит это название потому, что жители его рождаются на свет с таким неистовым желанием быть счастливыми, что вся их жизнь проходит в попытках удовлетворить это желание, так что в погоне за этой химерой они претерпевают гораздо больше бедствий, чем если бы согласились быть просто несчастными, как то и подобает любому существу, имеющему хоть сколько-нибудь опытности и здравого смысла[682].

Достойнейшие обитатели этого острова не желают признавать, что в мире что-нибудь непременно должно оканчиваться неудачей, что счастье всех составляется из несчастий каждого, что, как ни крути, за блаженство всегда приходится платить и, наконец, что если счастливые часы у живых существ бывают, счастливых дней не бывает никогда.

Как, черт подери, Животные совершенно нормальные, во всяком случае с виду, могут вообразить, будто между началом и концом вещи столь хрупкой, как наша жизнь, есть место для того, что им угодно именовать счастьем!

Право, видя, как все эти добрые люди, питая самые благородные намерения, выбиваются из сил ради того, чтобы ничего не делать, я задаюсь вопросом, не лучше ли было бы им, по слову мудреца, «сидеть в собственной коже»?[683]

Я слышал, что, испробовав без всякого успеха различные рецепты счастья, уже давно известные и проверенные, они создали из обломков старых теорий свою собственную, совсем новую[684].

Прежде всего они уговорились, что каждый из них будет делать что бы то ни было только в своих собственных интересах и только это считать справедливым. С этого времени дружба, услужливость, преданность, самопожертвование, признательность, добродетель, долг и все отсюда вытекающее, как то воля, свобода и ответственность, сделаются словами и вещами совершенно бесполезными повсюду, кроме словаря, да и словарь придется переписать и заменить старые слова новыми, которые будут иметь перед упраздненными то преимущество, что станут выражать те же идеи с меньшей ясностью, точностью и изяществом.

Все, что делается, должно делаться ради удовольствия, а того, что не вызывает живейшей радости, делать не следует.

Бесплодный труд, иначе говоря, пролитие пота и крови на неблагодарную почву в интересах неблагодарных существ, – этот труд с помощью определенного общественного механизма сделается привлекательным и при необходимости найдется довольно тружеников, которые с восторгом станут наполнять бочку Данаид или очищать Авгиевы и прочие конюшни.

Впрочем, что я говорю? никакой труд не будет бесплодным, никакое усилие не будет бесполезным; в результате мир станет бесконечно богатым, и единственное, в чем он будет испытывать недостаток, это аппетит, да и это не беда: непременно будет отыскано безотказное средство есть в пять или шесть раз больше, чем сегодня.

Все жители будут более или менее вольны проявлять преданность другим, но ни от кого не увидят благодарности, так что если, например, некто погибнет, спасая жизнь друга или даже врага, о нем скажут, что он просто-напросто уступил собственному влечению и проявил эгоизм, который, пожалуй, не стоит поощрять[685].

Прежде было сказано: «Любите друг друга»[686], они же сказали: «Любите самих себя!» И из этой эгоистической любви, из этого одинокого счастья, из этой ноты, которую вы будете тянуть самостоятельно, не заботясь об игре остальных и о своем участии в великом концерте природы, проистечет всеобщее счастье, универсальная гармония[687].

Этот рецепт исцеляет всех и вся без исключения.

Прощайте, сердечные страдания, прощайте, злые, противоречивые, враждебные чувства, прощайте также и войны (кроме разве что войн между пирожками слоеными и сдобными[688]); наконец, прощайте вереницы мелких и крупных невзгод. Отныне новорожденные младенцы перестанут жалобно плакать, как они совершенно напрасно поступали прежде, и начнут распевать: «Друзья, нам утро взор ласкает!»[689] и «Ах, как прекрасен наш фаланстер!»[690]. Все будут жить без страданий и расставаться со счастливой жизнью без сожалений; одним словом, в конце концов даже смерть начнет приносить удовольствие. Потому что иначе кто бы стал умирать?


Сцены частной и общественной жизни животных

Увидев вблизи Человека, я ощутила гордость за то, что рождена Жирафой


Скоро мы увидим, – закончил свою речь мой друг, – какие плоды принесло употребление этого новейшего лекарства. Видите там вдали большой, но не слишком красивый дом, в котором эти новоявленные апостолы земного счастья предаются своим невинным играм.

Надпись на двери гласила:

Фаланстер

Первый опытный кантон. – Ассоциация низшего уровня (Холостая Гармония[691])

Что в переводе на обыкновенный язык означало: «Нас здесь четыре сотни[692], и все счастливы».

Огромное преимущество гармонийского воспитания заключается в том, что здесь ребенка отлучают от родителей, дабы они не развращали его своим влиянием и не замедляли его развитие[693].

В первой из зал мы увидели превосходных юных матерей, которые отказывались сидеть на яйцах. «Хватит уже того, – возмущались они, – что мы вынуждены сами их нести». После чего без затей отправлялись в сады и там среди капустистов, репистов и прочих любителей овощей отыскивали своих избранников – отменных, но сменяемых[694]. А если бедным малышам все-таки удавалось, плохо ли, хорошо ли, проклюнуть скорлупу, мамаша говорила им: «Я вас снесла, больше того, я вас высидела; пускай вас кормят другие. Баловать вас мы сможем и позже, если пожелаем».


Сцены частной и общественной жизни животных

По примеру Единорога Человек гордо носит на боку длинную тонкую шпагу, a по примеру Саранчи – кривую острую саблю


Вы, должно быть, полагаете, что яйца и новорожденные оставались без присмотра? Ничего подобного.

Поскольку установлено, что в сложных ассоциациях природные отцы и природные матери, те, кого даруют детям закон природы, логика сердца и милость Господня, ни к черту не годятся, ассоциация незамедлительно ставит на их место родителей приемных, которые бесспорно лучше природных, по той простой причине, что у них нет никаких оснований быть родителями вообще.

Время от времени являлись почтенные четвероногие патриархи и добрые кормилицы, которые брали сирот на свое попечение, бескорыстно вкладывали пищу в их клювики и в залах, предназначенных для высших малюток, полумалюток и низших малюток[695], готовили юных воспитанников к жизни в Гармонии соответственно их возрасту и характеру.

Баклан-бакалавр объяснил нам, что самые лучшие кормилицы выходят из превосходных Лисиц и сострадательных Куниц, а порой и из поживших Ужей, чья тяга к яйцам, хоть разбитым, хоть еще целым, не подлежит сомнению.

Чуть подальше Волки пожирали Ягнят, которые ради того, чтобы бедные Волки не умерли от голода, с радостью запрыгивали к ним в пасть. Некоторые из них еще не были съедены, но, кажется, с нетерпением ожидали своей очереди.

– Как! – сказал я им, – неужели вам в самом деле так не терпится быть съеденными и вы рады погибнуть такой смертью?


Сцены частной и общественной жизни животных

Ему остается только сплести себе кокон и заживо похоронить себя в книге, служащей ему Куколкой


– Отчего бы и нет? – отвечал мне прелестный маленький Ягненок. – Эта аттракция[696] не хуже всех прочих; если Волкам приятно жить, нам должно быть приятно умереть.

Однажды небеса отведать разрешили

Волкам овец штук шесть, –

сказал Павиан, слышавший мой вопрос.

Те съели всех подряд[697], –

прибавил, посмеиваясь и обмакивая ломтик хлеба в яйцо, которому он вызвался быть родителем, один из Лисов-кормильцев, которых я видел в первой зале.

Но особенно ясно понял я все выгоды, которые можно извлечь из новой доктрины, в cеристере[698], или главном стойле, располагавшемся в самом центре здания.

На двери висела табличка с надписью: «Учебная зала. – Притягательный труд[699]».

Собрание было многочисленное, труженики возлежали один на другом, причем, естественно, самые толстые были сверху, а самые худые – снизу. Здесь присутствовали цивилизованные Кабаны, которые не затруднялись перевернуться на спину, когда уставали лежать на брюхе, Быки, оставившие плуг, и Верблюды, пытавшиеся сбыть свои горбы соседям, которые, пожалуй, предпочли бы горбы более плоские: ведь в фаланстере не бывает ничего невозможного. Одни спали, другие зевали или собирались зевнуть или только что зевнули и все, казалось, чудовищно скучали. В центре сидел Павиан, который, обхватив колени руками, чуть откинув голову назад, был, судя по всему, погружен в раздумья и раздумывал и за себя, и за остальных, до которых ему, впрочем, не было никакого дела.

– Сударь, – спросил я у него, – неужели эти печальные господа в самом деле счастливы?

– Боюсь, что нет, – отвечал он мне, – хотя ничего другого им не остается. Что касается меня, мне очень неудобно сидеть на этом табурете; не будь я главой фаланги, я бы улегся, как и все остальные.

На обратном пути мы прошло мимо кузницы, хозяин которой, по примеру всех своих собратьев, сделался сапожником[700] и продавал лошадям с чувствительными копытами бальные башмаки, полусапожки и мягкие домашние туфли.

– Право, – сказал я своему спутнику, – я сыт по горло и островом Счастья, и этой гармонической прогулкой. Если это – счастье, то недолго его и разлюбить. Когда сторонникам этой системы будет нечего есть и нечем кормить свою систему, тогда, надеюсь, если они не съедят друг друга, то наконец…

Я не договорил, настолько изумило меня то, что я увидел. Мой провожатый, которого я до той поры считал неподвластным никаким эмоциям и подобным Пернатому, о которой пишет поэт: Impavidum ferient ruinae[701], – мой провожатый, прежде столь бесстрастный, остановился утолить жажду на берегу маленькой речушки и внезапно начал выказывать признаки сильнейшего отчаяния.

– Как я несчастен! – вскрикивал он. – Как я несчастен!

И при этом он издавал такие глубокие вздохи, что я бросился к нему со слезами на глазах.

– Боже мой! что с вами, мой самый дорогой друг? – спросил я его.

– Что со мной? – отвечал он, показывая мне на стайку Мускусных Селезней, которые фатовато плескались вокруг бесконечно прекрасной Курчавой Гусыни. – Что со мной?.. Ничего кроме того, что некогда я до безумия полюбил вот эту даму и она тоже любила меня!!! но увы, однажды она исчезла… До сегодняшнего дня я был счастлив, потому что думал, что она умерла, и с утра до вечера ее оплакивал; потому-то я и не сдержал своих чувств, когда вдруг обрел ее на этом дурацком острове и увидел, с какой радостью принимает она ухаживания этих Мускусных Селезней.

– Утешьтесь, – сказал я ему, – или по крайней мере постарайтесь утешиться.

– Стараться утешиться, – отвечал он, подняв голову, – это значит не иметь довольно терпения, чтобы дождаться равнодушия. Дело не в утешении, а в забвении. Я забуду.

И укрывшись крыльями, точно грозовой тучей, он направился к морю; по дороге он не произнес ни единого слова и не бросил ни единого взгляда назад.

«О грозная любовь, – подумал я, – неужели все дурное, что о тебе говорят, – правда? Как смела эта Курчавая Гусыня обмануть такого прекрасного Пернатого? Кто знает, быть может, и та, кого люблю я…» Но стоит ли говорить об этом с вами, любезный читатель?


предыдущая глава | Сцены частной и общественной жизни животных | XIII Остров Пингвинов