home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IV. В которой мы узнаем характер Гранариуса по его незнакомству со штрипками

Тут у Анны от ужаса кровь заледенела в жилах: она увидела два медно-золотистых глаза среди бесчисленного скопища волос. Чудовище приближалось; оно походило на двойную тысячехвостую комету.

– Вольвокс! Вольвокс! – закричали все кругом.

Вольвокс, точно холера в 1833 году[624], на ходу поглощал все живое. Кучера гнали во весь опор, матери прятали детей, семьи скитались в поисках пристанища. Вольвокс уже готовился пожрать принца, когда Финна заслонила его собой: несчастная спасла Жарпеадо ценой своей жизни, но он остался холоден, точно Конахар после того, как его приемный отец принес ему в жертву собственных детей[625].

«Да! это настоящий принц, – подумала Анна, потрясенная царственной бесчувственностью. – Женщина уронила бы слезу над телом Мужчины, который пожертвовал ей своей жизнью, даже если бы его не любила».

– Так должен был умереть я, – томно произнес Жарпеадо, – умереть ради той, кого люблю, умереть у нее на глазах, отдать ей свою жизнь… Когда мы рождаемся на свет, знаем ли мы, что получаем в дар? тогда как во цвете лет мы хорошо знаем цену тому, что в дар принимаем…

При этих словах Анна мысленно примирилась с принцем.

«Этот принц, – сказала она себе, – любит, как простой натуралист».

– Музыка ли ты, благоуханье ли, свет ли, о солнце моего отечества? – вскричал принц, впавший в состояние столь экстатическое, что Анна испугалась, не заболел ли он нервной горячкой. – О моя Кактриана, где среди пурпурно-алого моря отыскал бы я какую-нибудь прекрасную Ранагриду, преданную и любящую, – о моя Кактриана, нас разделяют огромные пространства… А все то, что безнадежно разделяет влюбленных, зовется бесконечностью…

Эта мысль, такая глубокая и такая меланхолическая, так потрясла несчастную дочь профессора, что по ее телу пробежала судорога; девушка поднялась, пересекла Ботанический сад, вышла на улицу Кювье и с кошачьим проворством взлетела на крышу дома под номером 15. Жюль в эту минуту как раз оторвался от работы, положил перо на край стола и сказал сам себе, потирая руки: «Если моя милая Анна захочет меня подождать, через три года я получу крест Почетного легиона и стану помощником профессора, ибо начинаю кое-что понимать в энтомологии, а если нам удастся наладить разведение опунциевой кошенили в Алжире… это будет большая победа, черт возьми!»

И он принялся напевать из Россини:

Матильда, cвет моих очей[626], –

аккомпанируя себе на фортепиано, которое не имело ни одного изъяна, кроме того что было чудовищно расстроено. После этого небольшого перерыва он убрал со стола букет цветов, которые сорвал в теплице вместе с Анной, и вновь взялся за работу.

Наутро Анна проснулась в своей постели; она помнила в точности великие и грандиозные события прошедшей ночи, но не умела объяснить, каким образом она могла подняться на крышу и заглянуть внутрь души господина Жюля Соваля, юного ученика профессора Гранариуса; вдобавок она сгорала от желания узнать дальнейшую судьбу принца Жарпеадо.

Отсюда, отцы и матери семейства, можно сделать вывод, что старый профессор был холост, имел дочь девятнадцати лет, очень благонравную, но лишенную присмотра, ибо люди, погруженные в науку, и с отцовскими-то обязанностями справляются из рук вон плохо, что же говорить о материнских. Сей ученый в сдвинутом на затылок парике был так занят своими исследованиями, что носил брюки без подтяжек и (несмотря на свое знакомство со всеми открытиями, касающимися жизни микроскопически малых) не подозревал об изобретении штрипок, так превосходно выпрямляющих складки на панталонах и так сильно утомляющих плечи. Когда Жюль впервые заговорил с ним о штрипках, милейший профессор вообразил, что речь идет о штрихах на крыльях бабочек! Теперь вам нетрудно будет понять, как мог Гранариус не подозревать о том, что его дочь от природы сомнамбула, что она влюблена в Жюля и что любовь приводит ее в состояние экстаза, близкое к каталепсии.

За завтраком, увидев, что отец не моргнув глазом собирается высыпать содержимое солонки в кофе[627], она поспешила спросить у него:

– Папа, кто такой принц Жарпеадо?

Вопрос сделал нужное действие: Гранариус поставил солонку на стол, взглянул в глаза дочери, еще хранившие смутные следы ночных сновидений, и улыбнулся той веселой, доброй, милой улыбкой, какая озаряет лицо ученого, если ему предоставляется возможность сесть на своего конька!

Тогда Анна сказала: «Вот сахар» – и пододвинула к отцу сахарницу.

Так, дорогие дети, реальное перемешивается с фантастическим в жизни и в Ботаническом саду.


Сцены частной и общественной жизни животных

Участники этого стипль-чеза преследовали цель куда более серьезную…


III. Новое искушение святого Антония | Сцены частной и общественной жизни животных | V. Приключения Жарпеадо