home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Роберт Силверберг. К черной звезде

Другие тени Земли (антология)

Другие тени Земли (антология)

Мы подошли к черной звезде — микроцефал, приспособленная и я — и началась наша вражда. Хотя нас было не так много, чтобы ссориться. Микроцефал родился на Квендаре–IV. У тамошних жителей была серая сальная кожа, ненормально развитые плечи и почти начисто отсутствовала голова. Он… оно… было, по крайней мере, абсолютно чужим. Девушка же — нет, поэтому я ненавидел ее.

Она родилась на планете системы Проциона, где воздух был более или менее земного типа, а гравитация в два раза превосходила земную. Были на этой планете и другие отличия. Приспособленная была широка в плечах и широка в талии — куб из плоти. У нас были специалисты по генной инженерии, которые работали с человеческим материалом и превращали его в нечто почти столь же чуждое человеку, как микроцефал. Почти.

Мы назывались научной экспедицией, посланной для наблюдения за последними днями умирающей звезды. Большое достижение межзвездного содружества. Возьмите наугад трех специалистов, суньте их в корабль, запустите их через половину Вселенной посмотреть на то, чего еще не видел никто. Замечательная идея. Благородная. Вдохновляющая. Каждый из нас хорошо знал свое дело и был идеальным кандидатом для полета. Но у нас не было ни малейшего желания сотрудничать — мы ненавидели друг друга.

Приспособленная — Миранда — находилась у приборов в тот день, когда черная звезда действительно вошла в зону нашей видимости. Она изучала ее несколько часов, прежде чем соизволила довести до нашего сведения, что мы у цели.

Я вошел в рубку. Мускулистый корпус Миранды полностью заполнял глянцевитое кресло. Сбоку стоял микроцефал; коренастая фигура на костлявых, словно у треножника, ногах. Широкие плечи были сгорблены и почти закрывали крохотный бугорок головы. Вообще–то, нет никакого резона в том, что мозг обязательно должен находиться в черепе, а не в безопасной глубине грудной клетки. И все же я так и не смог привыкнуть к виду этого существа. Боюсь, я просто нетолерантен к инопланетянам.

— Погляди, — сказала Миранда, и экран засветился.

Черная звезда неподвижно висела в центре, на расстоянии около восьми световых дней — ближе подходить было небезопасно. Она была не совсем мертвой и совсем не черной. Я рассматривал ее с почтительным благоговением. Это был внушительный, около четырех солнечных масс, остаток гигантской звезды. На экране это походило на необычных размеров лавовое поле. В море раскаленной магмы плавали острова пепла и шлака размерами с планету. Тусклый красный свет озарял экран. Малиновый круг на черном фоне. В гибнущей звезде еще билась былая сила. В глубинах этой кучи шлака стонали и задыхались атомные ядра. Однажды свет этой звезды озарит Солнечную систему. Но я не стал даже и думать ни о биллионах лет, которые пройдут до того времени, ни о тех цивилизациях, которые обнаружат источник этого света и жара накануне его гибели. Миранда сказала:

— Я уже замерила температуру. В среднем поверхность нагрета до девятисот градусов. Совершить посадку не удастся.

Я проворчал:

— Что толку в средней температуре? Замерь местную. На этих островах…

— Пепел дает двести пятьдесят градусов. Разломы — на тысячу градусов больше. Средний нагрев — градусов девятьсот, и ты сгоришь, как только сядешь. Скатертью дорога, братец. Благославляю тебя.

— Я не говорил…

— Ты имел в виду, что на этом огненном шарике можно найти место для посадки, — огрызнулась Миранда. Голос ее походил на звук тромбона, так как ее грудная клетка была отличным резонатором. — Ты подлым образом бросил тень на мою способность.

— Мы используем для исследований краулер, — сказал микроцефал резонирующим на свой лад голосом. — Никто и не собирался совершать посадку лично.

Миранда утихла. Я благоговейно вперился в экран.

Звезда умирала долго, и реликт, который я разглядывал, потрясал меня своим возрастом. Он пылал миллиарды лет, пока водород — его горючее — не иссяк полностью, и термоядерная топка не стала медленно гаснуть. У звезды была защита от охлаждения. Как только горючее кончилось, она начала сжиматься, увеличивая собственную плотность и преобразуя потенциальную энергию гравитации в тепло. Она возродилась к новой жизни, на этот раз — белого карлика, с плотностью, измеряемой тоннами на кубический дюйм. Она довольно стабильно горела, пока не стала черной.

Мы изучали белые карлики сотни лет и знали все их секреты как мы считали. Кусочек вещества белого карлика, кружащийся сейчас вокруг Плутона, помогал тамошней обсерватории вести «а нами наблюдение.

Но звезда на нашем экране была несколько иной.

Она была когда–то огромной звездой и превышала предел Чандрасекара, равный 1,2 солнечной массы. Поэтому она не желала шаг за шагом переходить к ипостаси белого карлика. Плотность звездного ядра нарастала так быстро, что катастрофа наступила раньше равновесия. Как только она превратила весь водород в железо–56, она стала стягиваться в коллапс и превращаться в сверхновую. По ядру прошла ударная волна, преобразуя кинетическую энергию сжатия в тепло. Звезда изрыгнула нейтроны. Температура ее достигла двухсот миллиардов градусов; тепловая энергия превратилась в интенсивное излучение, и агонизирующая звезда на краткий миг затмила все звезды галактики.

То, что мы наблюдали сейчас, было ядром, уцелевшим после взрыва сверхновой. Но даже то, что осталось от взъярившейся звезды, потрясало своими размерами. Ядро остывало до ионов, до окончательной своей смерти. Для маленькой звезды это было бы простой смертью от охлаждения: полностью погасший черный карлик, плывущий по Вселенной, подобно могильному холмику пепла, без света, без тепла. Но это, наше ядро, все еще превосходило предел Чандрасекара. Для него была припасена необычная смерть, жуткая и неправдоподобная.

Вот почему мы пришли взглянуть на гибель звезды: микроцефал, приспособленная и я.

Я вывел наш маленький кораблик на орбиту, которая всех устраивала. Миранда занялась своими измерениями и вычислениями. Микроцефал делал что–то свое, совершенно непонятное мне. Каждый занимался своим делом.

Из–за огромных расстояний пришлось строго ограничить число членов экспедиции. Нас было только трое: представитель человечества, представительница колонии приспособленных и представитель расы микроцефалов, народа Квендара, единственных разумных существ в известной нам Вселенной.

Трое самых крупных ученых. То есть, трое существ, которые наверняка проживут весь полет в идеальной гармонии, поскольку считается, что у ученых совершенно нет эмоций, и они думают исключительно о загадках своей науки. Все это знают. Интересно, кто первый пустил эту пулю?

Я спросил Миранду:

— Где данные по радиальной осцилляции?

Она ответила.

— Просмотри мой доклад. Он был опубликован в начале прошлого года в…

— К чертовой матери твой доклад. Они нужны мне сейчас!

— Тогда дай мне кривую плотности.

— Она еще не готова. У меня только цифровые данные.

— Врешь! Ты гонял компьютер целыми днями! Я сама видела, — громыхнула она.

Я был готов вцепиться ей в горло. Вот это была бы схватка! Ее трехсотфунтовое тельце не очень–то подходило для драки, да и вряд ли у нее был опыт подобных дел, как у меня. Однако, в случае чего, она имела бы преимущество в силе и весе. Успею ли я ударить ее в какое–нибудь уязвимое место раньше, чем она разорвет меня на части? Я взвешивал свои шансы.

Тут появился микроцефал и снова водворил мир несколькими мягкими, словно пух, словами.

Этот чужак был единственным из нас, кто, похоже, подходил под лишенную эмоций абстракцию, называемую ученым. Это, конечно, было не совсем так. Насколько мы знали, микроцефал был знаком с ревностью, вожделением и яростью, мы просто не видели внешних проявлений его чувств. Голос его был ровен, словно доносился из вокодера. Это существо вовремя оказывалось между мной и Мирандой, словно некий миротворец. Я ненавидел его за эту маску спокойствия. Кроме того, я подозревал, что микроцефал презирает нас обоих за нашу постоянную готовность давать выход эмоциям и находит садистское удовольствие в демонстрации собственного превосходства, успокаивая нас.

Мы вернулись к своим исследованиям. У нас осталось не так уж много времени. Скоро звезда должна была сжаться окончательно.

Она остыла почти смертельно. Это необычное ядро еще обладало некоторой термоядерной активностью, достаточной, чтобы пресечь всякую мысль о посадке. Излучало оно, главным образом, в оптической части спектра, и по звездным меркам уже было ничем, но для нас оно было так же опасно, как жерло вулкана.

Найденная звезда была, как тлеющая головешка. Ее яркость была так мала, что различить ее глазом можно было лишь с расстояния не более светового месяца. Засек ее рентгеновский телескоп орбитального спутника, обнаруживший излучение вырожденного нейтронного газа ее ядра. Теперь мы болтались вокруг звезды и делали всевозможные замеры. Мы зафиксировали вещи вроде истечения нейтронов и захвата электронов. Мы вычислили время, оставшееся до превращения ядра в коллапс. При необходимости мы объединялись, но по большей части работали в одиночку. Чем дальше, тем больше обстановка на корабле становилась все более отвратительной. Миранда выходила из себя, провоцируя меня. И, хотя мне нравилось думать, что я выше ее дикарства, должен признать, что я и сам не упускал случая разозлить ее. Око за око. Чужак никогда не давал никакого повода для раздражения. Но косвенная угроза способна свести с ума, и в таком тесном помещении безразличие микроцефала было такой же диссонирующей силой, как неприкрытая сварливость Миранды или мои замаскированные шпильки.

Мы видели на своих экранах кипение агонизирующей звезды. Острова шлака — несколько тысяч миль в диаметре — плавали тю огненному морю. Из глубины то и дело извергались огненные потоки. Наши расчеты показывали, что конец близок. Мы были на пороге страшного выбора. Кто–то из нас должен был сесть в монитор в момент окончательной гибели звезды. Риск был огромен. Исход эксперимента мог оказаться фатальным. Никто из нас не хотел брать на себя инициативу.

Наша работа близилась к завершению. Миранда продолжала всеми силами досаждать мне — явно из–за боязни того, что нам предстояло, она очень нервничала, сознавая грядущую опасность. Как я ненавидел ее! Мы начали это путешествие довольно спокойно, и ничто нас не разделяло, кроме профессиональной ревности. Но месяцы близости превратили наши ссоры в вендетту. Один лишь взгляд на нее приводил меня в бешенство. Уверен, что она испытывала то же самое ко мне. Она, словно ребенок, тратила все свои силы на то, чтобы сделать мне какую–нибудь гадость. Она вдруг выдумала разгуливать по всему кораблю нагишом, как я подозреваю, чтобы зародить во мне сексуальное влечение, на которое она бы ответила грубым и издевательским отказом. Беда в том, что я никак не мог почувствовать влечение к такому уродливому созданию, как Миранда — раза в два превосходящей меня куче мускулов и костей. Вид ее массивного вымени и монументальных ягодиц не зарождал во мне ничего, кроме отвращения.

Сукина дочь! Делала она это из желания завести меня или из презрения? Так или иначе, она меня достала. И она это поняла.

На третьем месяце нашего кружения вокруг звезды микроцефал объявил:

— Координаты ее говорят о скором достижении ею сферы Шварцшильда. Пришло время послать на поверхность звезды наш аппарат.

— Кто поведет монитор? — спросил я.

Пухлая рука Миранды уперлась в меня.

— Ты.

— Спасибо, но ты лучше меня подготовлена для подобных наблюдений, — отозвался я светло и радостно.

— Спасибо, нет.

— Мы можем бросить жребий, — сказал микроцефал.

— Не стоит, — возразила Миранда. Она уперлась в меня взглядом. — Как бы он не выкинул какую–нибудь штуку. Я не доверяю ему.

— Как же еще мы можем сделать выбор? — спросил чужак.

— Мы можем проголосовать, — предложил я. — Я выдвигаю Миранду.

— Я выдвигаю его, — огрызнулась она.

Микроцефал прижал к бугорку черепа веревочки щупалец.

— Поскольку я не собираюсь выдвигать себя, — произнес он тихо, — на меня ложится ответственность выбора одного из вас. Я снимаю с себя эту ответственность. Попытаемся найти другой выход.

Мы отложили этот разговор. У нас было несколько дней до наступления критического момента.

Я всей душой желал, чтобы в капсуле монитора оказалась Миранда. Если именно ей будет доверено право посадки на агонизирующую звезду, для нее это будет означать в лучшем случае смерть, в худшем — ужаснейшее психическое потрясение. Много бы я дал, чтобы понаблюдать за этим увлекательнейшим и опаснейшим экспериментом.

То, что должно было произойти с нашей звездой, возможно, несколько странно звучит для непосвященного. Эта теория была разработана Эйнштейном и Шварцшильдом тысячу лет назад и многократно подтверждалась, хотя никто до нас не наблюдал ничего подобного с такого близкого расстояния. Когда материя достигает невероятно большой плотности, она искривляет пространство, замыкая его вокруг себя и образуя нечто вроде мешка, изолированного от остальной Вселенной. Сжавшееся ядро сверхновой обладает как раз таким свойством. Остыв почти до абсолютного нуля, достигнув массы Чандрасекара, ядро претерпевает сильнейшее, почти до нуля, сжатие, бесконечно увеличивая свою плотность.

Можно сказать, что оно пожирает само себя и исчезает из Вселенной, ибо как может пространство содержать в себе точку с бесконечной плотностью и нулевым объемом?

Такие коллапсы редки. Большинство звезд достигает состояния холодного равновесия и в нем и остается. Мы стояли у порога необычного и были готовы к посылке на остывающую звезду аппарата–наблюдателя для получения точного описания всего происходящего вплоть до того последнего момента, когда сжавшееся ядро прорвет стенки Вселенной и исчезнет.

Кто–то должен был взять на себя управление аппаратом. Это означало непрямое участие в смерти звезды. Из предыдущего опыта мы уже знали, что сидящему в капсуле довольно трудно различать реальное и видимое. Приходится воспринимать сигналы находящихся где–то далеко датчиков как сигналы своих собственных органов чувств. Возникает нечто вроде психической обратной связи, бывает, что неосторожный исследователь расплачивается собственным мозгом.

К чему могло привести наблюдателя монитора сжатие сознания в одну точку?

Мне очень хотелось это узнать. Но только не на собственном опыте.

Я начал обдумывать, как мне заманить Миранду в капсулу. Она, естественно, желала того же мне. Это она сделала первый шаг, пытаясь сломить меня с помощью наркотика.

Не имею ни малейшего понятия, что за дрянь она применила. Приспособленные — доки по части неаддиктивных (не вызывающих привыкания и пристрастия) галлюциногенов, помогающих им скрашивать однообразие их окоченелого мира–переростка. Миранда ухитрилась влезть в программу, по которой готовилась моя пища, и сляпала один из своих любимых алкалоидов. Я начал чувствовать его действие спустя примерно час после того, как поел. Я подошел к экрану посмотреть на волнующуюся массу звезды — за эти несколько месяцев ее вид успел сильно измениться — и как только я взглянул на экран, изображение стало растекаться и кружиться, словно в водовороте, и языки пламени пустились в сверхъестественный пляс.

Я вцепился в поручень. По спине потекли струйки пота. Неужели корабль начал плавиться? Пол подо мной ходил ходуном. Я взглянул на тыльную сторону ладоней и увидел на них острова пепла в огненном киселе магмы.

Миранда мгновенно оказалась рядом.

— Пойдем в капсулу, — промурлыкала она. — Монитор готов, к посадке. Ты увидишь много интересного.

Я, пошатываясь, пошел за ней по странно изменившемуся, кораблю. Миранда выглядела еще более непривычно, чем всегда; ее мускулы растеклись и покрылись рябью; ее золотистые волосы отливали всеми цветами радуги; ее тело покрылось складками и язвами, сквозь кожу проросли какие–то жесткие проволочки. Я совершенно спокойно думал о том, что сяду сейчас в капсулу. Она отдраила люк, открывая моим глазам блестящую панель пульта, и я шагнул внутрь. Тут действие галлюциногена усилилось, и я увидел в глубине капсулы ужаснейшего дьявола.

Я рухнул на пол перед открытым люком и судорожно забился.

Миранда сграбастала меня в охапку. Для нее я был не более чем, куклой, и она начала засовывать меня в капсулу. На лбу у меня выступила испарина. В мое сознание вернулась реальность. Я вырвался из ее объятий и со всех ног помчался к носу корабля. Она угрожающе двинулась за мной, словно доисторическое чудовище.

— Нет! — крикнул я. — Не пойду.

Она остановилась. Ее лицо исказилось от ярости. Она повернулась и ушла к себе, признавая свое поражение. Я лежал, хватая ртом воздух и дрожа, пока мой мозг не избавился от видений. Она почти достигла цели.

Следующий выстрел был за мной. Как аукнется, так и откликнется. Я боялся очередного шага Миранды. Я должен был ее опередить.

Я взял из медицинского набора гипноизлучатель, применяемый для анестезии и запараллелил его с антенной телескопа Миранды. Я запрограммировал его на внушение послушания и оставил работать. Когда она будет проводить свои наблюдения, гипноизлучатель, словно сладкоголосая сирена, будет напевать свою зловещую песенку, и, возможно, Миранда послушается меня.

Однако ничего не вышло.

Я видел, как она подходила к телескопу. Я видел, как ее телеса заполняют кресло. Мысленно я слышал мягкий шепоток гипноизлучателя: я ведь знал, что он должен был ей нашептывать. Он уговаривал ее расслабиться, подчиниться.

— Капсула… войди в капсулу… ты будешь управлять краулером… ты… ты… ты это сделаешь…

Я ждал. Она поднялась и, словно лунатик, двинулась к поджидающей ее капсуле. Ее коричневатое тело не сделало ни одного протестующего движения. Лишь только слегка подрагивали мускулы под этой непристойно обнаженной плотью. Излучатель сработал! Точно! Он уломал ее!

Нет.

Она вцепилась в телескоп, словно он был стальным осиным жалом, буравящим ее мозг. Тубус спружинил, и она покатилась по полу. В глазах ее вспыхнула ярость. Она вскочила. Точнее, поднялась на дыбы. Она походила на берсерка. Излучатель оказал на нее некоторое действие. Я видел ее заплетающуюся походку и понимал, что она одурманена. Но одурманена недостаточно сильно. Что–то внутри ее отяжелевшего мозга все же дало ей силу сорвать с себя мрачный саван гипноза.

— Это ты! — взревела она. — Это ты колдовал с телескопом?

— Не понимаю, о чем это ты, Миранда?

— Лжец! Трус! Шакал!

— Успокойся. Ты раскачаешь корабль.

— Я еще не то раскачаю! Что это за пакость копошилась у меня в мозгу? Ты присоединил ее к телескопу? Что это было? Гипноизлучатель?

— Точно, — холодно согласился я. — А что это ты подсунула мне в пищу? Что за галлюциноген?

— Он не подействовал.

— Как и мой гипноизлучатель. Миранда, кто–то же должен сесть в капсулу. Через несколько часов создастся критическое положение. Мы не рискнем вернуться, не сделав самых важных наблюдений. Согласись на эту жертву.

— Ради тебя?

— Ради науки, — сказал я, апеллируя к этой благородной абстракции.

В ответ я совершенно заслуженно услышал лошадиное ржание. Потом Миранда шагнула ко мне. Она уже могла полностью координировать свои действия и, похоже, собиралась затолкать меня в капсулу силком. Она обхватила меня своими ручищами. Мне стало дурно от вони ее толстенной шкуры. Я почувствовал, как затрещали мои ребра. Я принялся колошматить ее, надеясь попасть в какой–нибудь болевой центр и свалить ее на пол, словно подрубленное дерево. Мы ворочались в рубке, стараясь причинить друг другу как можно больше боли. Грубая сила схлестнулась с ловкостью. Она не падала, я не поддавался.

Над нами прожужжал лишенный выражения голос микроцефала:

— Отпустите друг друга. Коллапсирующая звезда приближается к радиусу Шварцшильда. Пора действовать.

Руки Миранды соскользнули с моих плеч. Я поспешно шагнул назад, хмуро окинув ее взглядом, и сделал осторожный вдох. Больно. Тело Миранды было разукрашено красноречивыми фиолетовыми синяками. Теперь мы знали силу друг друга: но капсула оставалась пустой. Ненависть витала между нами подобно шаровой молнии. Совсем рядом стояло серое инопланетное существо с сальной кожей.

Не могу даже сказать, кому первому пришла в голову мысль об этом, Миранде или мне. Но действовали мы быстро. Испуганный микроцефал только слабо протестовал, пока мы волокли его по коридору в помещение, где находилась капсула. Миранда улыбнулась. У меня на душе тоже полегчало. Она крепко держала инопланетянина, пока я открывал люк, а потом мы забросили его внутрь. Задраивали люк мы вместе.

— Запускай краулер, — сказала она.

Я кивнул и пошел к пульту. Словно колючка из духовой трубки, из нашего корабля вылетел носитель с краулером и с огромным ускорением помчался к гаснущей звезде. Внутри носителя была небольшая машина с поджатыми лапами, дистанционно управляемая наблюдателем в капсуле. Когда наблюдатель, охваченный датчиками, шевелил рукой или ногой, сервореле приводили в действие поршни краулера в восьми световых днях отсюда. Он реагировал на все движения оператора, взбираясь на горы шлака, там, где невозможно даже кратковременное пребывание ничего органического.

Микроцефал управлял краулером с большим искусством. Мы прильнули к экранам видеодатчиков, демонстрирующих изображение этого ада в несколько ослабленных тонах. Даже остывшая звезда намного жарче любой обитаемой планеты.

Изображение менялось каждое мгновение: увеличивающееся красное пятно постепенно заполняло весь экран. Происходило что–то совершенно непонятное. Все внимание нашего микроцефала было приковано к невиданному зрелищу. Разбушевавшиеся силы гравитации хлестали извивающуюся звезду. Краулер поднимался, вытягивался, сжимался, подчиняясь силам, медленно растаскивающим его в стороны. Микроцефал тем не менее диктовал все, что он видел и чувствовал: медленно, методично, без малейшего признака страха.

Критический момент приближался. Гравитационные силы увеличились до бесконечности. Микроцефал наконец–то смутился, не в силах описать невиданные топологические явления. Возросшая до бесконечности плотность, нулевой объем — как мог разум воспринять такое? Краулер был расплющен в нечто, не имеющее названия. Все же его датчики продолжали передавать сведения, проходящие через мозг микроцефала, в памятные блоки наших компьютеров.

Затем наступило молчание. Экраны погасли. Немыслимое наконец–то свершилось, радиус черной звезды достиг критической величины. Она сжалась в ничто, и краулер вместе с ней. Инопланетянин в капсуле тоже исчез в мешке гиперпространства, стоящего за пределами человеческого понимания.

Я поднял глаза на экран. Черной звезды не было. Наши детекторы улавливали потоки энергии, оставшейся после ее исчезновения. Нас тряхнула волна, распространяющаяся из того места, где только что была звезда, и все успокоилось.

Мы с Мирандой обменялись взглядами.

— Выпусти его, — сказал я.

Она открыла люк. Микроцефал совершенно спокойно сидел за пультом. Мы не услышали от него ни слова. Миранда вытащила его из капсулы. Глаза его были лишены какого бы то ни было выражения; впрочем, они и раньше ничего не выражали.

***

Мы на подходе к планетам нашей системы. Наша миссия выполнена. Мы несем бесценные, уникальные сведения.

Микроцефал так и не произнес ни слова с тех пор, как мы вытащили его из капсулы. Не думаю, чтобы он вообще когда–нибудь заговорил.

Наши с Мирандой отношения достигли полной гармонии. Вражды как не бывало. Мы теперь соучастники преступления, спаянные общей виной, в которой не хотим признаться даже самим себе. Каждый относится к другому с любовью и заботой.

В конце концов, кто–то же должен был вести наблюдения. Добровольцев не оказалось. Ситуация потребовала вмешательства грубой силы, иначе роковой круг никогда не был бы разорван.

Хотите понять, почему мы с Мирандой сначала выступали друг против друга, а потом объединились?

Мы оба люди, и Миранда, и я. Микроцефал — нет. Вот в этом–то и дело. Позднее мы с Мирандой решили, что люди должны держаться друг друга. Это связь, которая не рвется.

Такими мы возвращаемся к цивилизации.

Миранда улыбается мне. У меня не осталось больше причин ненавидеть ее. Микроцефал молчит.

Другие тени Земли (антология)


Роберт Силверберг. Как все было, когда не стало прошлого | Другие тени Земли (антология) | Роберт Силверберг. Клыки деревьев