home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 271

Только я улёгся… А в одиночку на моём «палкодроме» не враз удобно уляжешься — целый час крутился с боку на бок, только пришёл первый сон… что-то такое противное… Тут дверь с грохотом на распашку, стоит мальчишка-сигнальшик. На месте приплясывает — пытается бежать во все стороны сразу, глаза — «рублёвые», орёт с подвизгиванием:

— Тама! Эта! Фанга убили!

Я как спросонок вскочил, на своём лежбище по-волчьи: на четвереньках, голый, спросонок… — так на и него рявкнул:

— Чего?!

А у него за спиной на мой рык Курт ответил. В аналогичной тональности. Хуже: один в один! Как пародист-имитатор. Мальчонка глазами — на меня, на князь-волка… Потом — сел и заплакал. Прямо в дверном проёме у косяка. Голову руками закрыл и рыдает.

Дети, блин. Сопляки, нахрен. Работать — не с кем! А с другими — и вообще не поработаешь!

Хотя причём здесь возраст? Был же случай, когда оператор пульта управления АЭС, взрослый здоровый мужчина, увидев аварийный сигнал, просто ушёл из зала — нервы не выдержали.

Ух и страшен же я… А уж вдвоём с Куртом… Страшнее аварийного ядерного реактора. Но интересно узнать: а чего малой сказать-то хотел?

Еле отпоил мальца. Свежий хренодёр — мощное средство стабилизации детской психики. Как захлёбываться перестал, так, со всхлипами, слезами и междометиями, рассказал. Доставил-таки, свою депешу.

С верхнего конца вотчины, с западного постоялого двора просигналили: пришли какие-то… прохожие? Проезжие? Проплывущие?

Короче — набродь. Пришли поздним вечером лодиями. Встали на постой. Тут из лесу вышел Фанг. Вроде бы — один. Что — странно: у него команда в шесть парней-голядей, которых он своему «лесному искусству» учит.

У Фанга свои дела — лесные, звериные да пограничные. Он, как и Могутка, водит свои команды по своим планам. Я примерно представляю — что и зачем они делают, но особенно не лезу. Весенняя охота уже прошла, осенняя — через полтора месяца. Но лесовику в лесу всегда дело найдётся. А уж пограничнику… Вот они и… и «мониторят» округу.

Хотя у нас прижился другой термин для описания этого процесса: «лохматить бабушку». Почему? — Ну, наверное… Леса-то нечищеные. Местами мох здоровенными лохмами висит. Вот они и… лохматят. Но пока без особенных приключений. Сигнальщики у них есть, вышки они видят, надолго в леса не забуриваются, по нужде — вызываем.

А так-то — они сами ходят. Вышли, видать, на постоялый двор, а там — пришлые. И — «их всех там убили!».

Вот не верю я! Чтобы боевого волхва с выученным выводком упокоить… В лесу их и Змей Горыныч не достанет. Но на берегу, на постоялом дворе…

Как же это всё… Факеншит уелбантуренный! Вот живёшь себе, живёшь, мельничку прогрессируешь, с бабами разбираешься… А тут — бздынь — «вторая смена» — авантюризм с бандитизмом…

— Сигнальщик, бегом наверх! Сигналь в Рябиновку и на заимку. Бойцам — общий сбор. Сухан! Сброю вздеть. Артёмий, прибежал уже? Как ноги? Собирай молодняк, кто для боя уже созрел. Какого боя? А хрен его знает! Ничего неизвестно: ни — сколько, ни — кто, ни — какое оружие… Только — где. Поэтому слушай команду — собрать людей, вывести к верхнему постоялому двору. Я бегу вперёд, попробую понять — что за напасть река принесла. В бой без меня не лезть — в лесу затаитесь. Стрелков возьми: если злыдни попробуют рекой уйти — бей без расспросов. Ночью на реке нормальных прохожих нет. Всё, побежал я.

Бегу я по ночному лесу, просыпаюсь окончательно и начинаю задумываться. А не дурак ли я? Похоже — остолоп берёзовый, неструганый. Чем дальше бегу — тем яснее мне становится эта горькая истина.

«Экспертов по сложным системам» в этом мире — я. Один-единственный. А разных «фангов» в русском лесу — толпами. Так чего ж я в драку лезу?!

«Правильный» эксперт залез бы на высокую ёлку, велел бы подать туда ему меморандумов с донесениями да кофе с булочкой. И сидел бы, анализировал. Сверху-то анализы… далеко летят.

«Правильный» боярич кликнул бы дружину верную, вздел бы брони золочёные, залез бы на коня доброго, взял бы в рученьку белую — меч вострый… А людишки бы всякие — подручные, стремянные — уже сбегали бы, всё бы высмотрели. Да, поди, и ворогов лютых, татей-разбойников — уже побили бы, повязали бы, на колени бы поставили. И тут выезжаю я, весь из себя такой… «в белом» — суды судить да казни казнить…

Вот так надо! А не лезть брюхом голым на железо вострое…

Насчёт «голого брюха» — не фигура речи, а собственная глупость. Даже рубаху надеть не удосужился! Портупею с мечиками накинул, да безрукавочку с ножиками. Причём — наизнанку. Потому как ежели пояс портупеи поверх безрукавки застегнуть, то к моим метательным штычкам во внутренних карманах — не добраться. Вот и вся моя сбруя.

А, ещё: косыночка типа «плат Богородицы», крестик «противозачаточный» и костяной палец с Сухановой душой. Короче — во всеоружии. Ни кольчуги, ни шлема, ни щита… Дурень деревенский на резню поспешает.

   «На бой кровавый,

   Левый и правый

   Марш-марш вперёд

   Бестолковый народ».

Тут Курт, который впереди бежал, остановился и зарычал. А Сухан, который за мной следом топал, вперёд вышел.

Вот! Вот с кого надо кое-каким «плешивым экспертам» — пример брать! С «живого мертвеца». Был бы я такой умный как мёртвый… Под шапкой — мисюрка, под кафтаном — кольчуга, сзади за поясом — два топора, на левом плече — пук сулиц увязан, в правой руке — рогатина… Даже сапоги боевые, с железными вставками, успел надеть. А я тут, блин, как… балерун на па-де-де. Только и радости, что в штанах.

— Это мы. Свои.

Оп-па… В ночном лесу… Имею право с гордостью уточнить: «… радости в сухих штанах».

— Свои в такую погоду дома сидят!

Что-то из меня опять цитаты из Матроскина выскакивают. Это я так нервничаю.

— Это я, а…. Авундий.

Точно — свой. Один из Фанговой команды.

Мы всех голядей окрестили. Сам за крещение платил — всех помню. Вот и досталось ему нормальное русское человеческое имя. Мы ж их прямо по православному имяслову и… именовали. По алфавиту. Этого — по римскому мученику-тёзке. Но между собой они постоянно всякие прежние поганские прозвища употребляют. Вот парень и вспоминает с трудом: а как же его зовут?

— Один?

— Нет, шестеро нас. А Фанг на двор пошёл, велел здесь дожидаться. Там литва поротая пришла.

— Чего?! Кто пришёл?! Какая Литва?!

— Поротая. Ну, которая на Поротве живёт.

Неправильно говорит. Иноязычец — что взять. По русскому словообразованию должно быть «поротвенная». Или — «поротвонутая»?

Факеншит! Не сейчас! Этнография с филологией… очень милые занятия. Но не во время боестолкновения.

— И много их там? Поротых?

— Ладейка — одна. Баба там у них — одна. Одета… богато. Мужей с десяток, с мечами. Пара раненых или больных. На руках выносили. Не купцы — товаров мало, а народу хорошо оружного — много. Фанг как углядел… Говорит: надо потолковать. Вы сидите, говорит, — я позову. И пошёл. А потом оттуда крик какой-то. Бабы вопят чего-то. А он… ну… не выходит.

Ничего не понятно. «Их всех убили»… — кого? Фанг же один пошёл! Может, прислугу порубили? Или сигнальщик врёт с перепугу? Уши сопляку надеру! Надо понять…

— Так, маскировочку свою замаскерили, намордники — намордили, железки разобрали быстренько. Пойдём. Позырим. Позырим-ка мы на Фанга. И на приезжих с их бабой.

Хороших Фанг ребятишек вырастил: толковых, умелых, дисциплинированных. Но он с ними — как клуша. Вот он во что-то вляпался, а парни без него растерялись, инициативы не проявили. Лесовики, блин. От вида тесаных ворот — в ступор. Никуда не побежали, ничего не поломали, никого не зарезали… Правильно или нет — определим по результатам. Если будет, кому определителем работать…

Парни тремя двойками двинулись, пригибаясь, через луг к высокому забору вокруг постоялого двора, а моя компания резвенько потопала по дороге к воротам.

Ворота были с другой стороны — на запад, где прямо напротив них лежала на берегу вытянутая на песок ладейка. Высоко над воротами торчала решетчатая башенка, на которой должен был сидеть мой сигнальщик. Которому я собрался надрать уши.

Но его там не было. Уши отменялись — мальчишка лежал у ворот на земле.

Неестественно вывернутая голова, стрела под левой ключицей.

Судя по наклону стрелы к телу — стреляли снизу. Судя по пульсу… мёртвый.

Но ещё — тёплый.

Факеншит, прошу прощения за подробности, сильно уелбантуренный. И мы сейчас — будем такими же.

Я как-то… начал озираться: куда бы быстренько убраться с открытого места… Сейчас вон в те кустики у реки, потом лесом-лесом назад к дороге, откуда выходили… Потом Сухан исполнит «песню пьяного коростеля» — наш сигнал общего сбора. Ребятишки от забора вернутся, мужи добрые с вотчины подойдут… Соберёмся с силами, вооружимся-ополчимся, навалимся все сразу…

По Жванецкому: «В драке — не помогут, в войне — победят».

Переходим в режим «война», и тихо-мирно ждём победы.

Из-за забора раздался женский вой на несколько голосов. Какой-то причитающий. «Ой, да шо ж это робится? Ой, да как же это можется? Ой, да откуда ж таки злыдни родятся?». Довольно неразборчиво, но тональность понятна.

Во дворе кто-то рявкнул. Раз и другой. Запрещающе. Не по-русски. И ноющее многоголосье вдруг взорвалось уже настоящим криком — криком боли и ужаса.

Быстрый топот босых ног по утоптанной земле двора, скрип открывающихся ворот, створки разъезжаются, и в проходе появляется женщина. Точнее — одна из девчушек-кусочниц этой зимы.

Маленькая, беременная, простоволосая, босая, в одной рубахе, подсвеченная со спины огнём костра, который горит во дворе. Делает шаг, держась за отъезжающую со скрипом створку ворот. И падает носом вперёд.

Ничком. Плашмя.

А в спине у неё торчит топор.

Генрих Штаден, описывая свои подвиги в составе опричников Ивана Грозного, живописует эпизод времён Псковского похода:

«Наверху меня встретила княгиня, хотевшая броситься мне в ноги. Но, испугавшись моего грозного вида, она бросилась назад в палаты. Я же всадил ей топор в спину, и она упала на порог. А я перешагнул через труп и познакомился с их девичьей».

Не могу сходу сообразить: то ли пришлецы уже перешли к «знакомству с девичьей», то ли так нажрались, что путают холопку с княгиней?

Инстинктивно кинулся, было, к упавшей девушке, но громкий весёлый молодой голос, что-то шутливо ответивший во дворе на чьё-то замечание — меня остановил. Человек жизнерадостно препирался с кем-то по ту сторону забора, приближался, вышел из ворот и наклонился за торчащим топором. Я махнул Сухану и чуть толкнул створку ворот закрываться.

Парень, всё ещё хмыкая на только что услышанную шутку, качнул топор в спине трупа, хлопнул по рукояти, выдёргивая, оглянулся через плечо на скрип и увидел меня.

Это было последнее, что он увидел в своей жизни: рогатина Сухана пробила в полную силу. От печени под нижними правыми рёбрами — сзади, до ключицы над левыми — спереди.

Сухан, поворачиваясь на месте, поднатужился и протащил насаженного на копьё свежего покойника, в темноту, в тень забора. А я метнулся к щели между столбом и воротиной — увидели или нет?

А фиг его знает! С этого места видна только часть двора — остальное загораживают поставленные вдоль забора амбары и сараи. Прямо перед моей щелью, слева от ворот — задний угол дровяника. Перед ним что-то происходит. Там горит костёр, мечутся какие-то тени, слышны громкие голоса и бабское вытьё.

Чего там делается — не понятно. Не знаю я, не знаю!

Я очень люблю знать. Я это уже говорил? «Хочу всё знать»! Особенно — в условиях боестолкновения. И соответственно:

   «Орешек знанья твёрд, но всё же

   мы не привыкли отступать!

   Нам расколоть его поможет

   киножурнал «Хочу всё знать!».

Поскольку киножурнала здесь нет — придётся самому. Всё — сам, всё — сам… Сделать самому себе кино и самому посмотреть…

Вот с такой белиберденью в голове, трясясь от страха, я просочился через полуоткрытые створки ворот, подкрался к углу дровяного сарая и выглянул.

Мда… Такое кино надо видеть. Но лучше — в кино. И — издалека.

На площадке перед дровяным складом, где обычно разделывали брёвна на поленья, горел костёр.

В русском языке нет отдельного термина для названия этого места, как в других славянских языках. Порубалище? Древощепище? Брёвномогильник?

Но отношение на «Святой Руси» — вполне общеславянское. Считается, что здесь черти гуляют. Почему — не знаю. Может быть потому, что из-за характера работ здесь часто случаются разные производственные несчастные случаи? Типа: «чёрт под руку толкнул — топор по ноге попал». Нехорошее место, с бесовщиной. Как и места казней. «Плаха с топорами».

Про казнь я вспомнил потому, что перед костром, головой на толстом бревне, лежал человек.

Твою мать! Да сколько ж можно?! Это ж из самых первых моих здешних впечатлений! Из первых часов после «вляпа». Меня, иной раз по ночам, до сих пор… аж весь мокрый подскакиваю!

Только там была зима, холод, рассвет, лёд речки, незнакомые, странно одетые люди… И отрубленная голова, разбрызгивая кровь, как новогодняя шутиха — весёлые искры, крутясь волчком, летела в мою сторону…

Нет! Не похоже! Ночь, лето, двор… А главное — я другой! Я уже чуть-чуть понимаю, ориентируюсь, узнаю…

Лицо человека на плахе было повёрнуто в мою сторону и легко узнаваемо. Его характерный оскал с половиной зубов… Как родной! Всегда узнаю — сам же зубы выбивал!

Один из чужаков, в тёмной, почти чёрной кожаной куртке, с нашитыми на плечах и по груди железными пластинками, держал Фанга за связанные за спиной руки, выворачивая вперёд и вверх. Другой, очень большой, в похожей безрукавке, с обнажёнными могучими бицепсами и в какой-то кожаной тюбетейке на голове, стоял рядом. Со здоровенным топором-секирой в руках. Этот — прямо типичный! Прям — классика Голливуда! Палачуга — as is!

Он стоял ко мне спиной, а напротив видна была высокая, богато одетая женщина. С непокрытой головой. Две толстых белых косы заплетены в высокую башню и перевиты блестящими нитями. На груди — три нитки крупного янтаря. Ниже, на уровне солнечного сплетения — здоровенная блямба в кулак. Из каких-то тёмно-красных камней. Похоже на кисть мелких ягод типа красной бузины. Сама блямба — на золотой цепочке. Добавьте какой-то… халат тёмного материала с тёмным же рисунком, широкое меховое оплечье, меховые опушки по рукавам, подолу и застёжке — как бы не из соболя. Штук 10–12 перстней на всех пальцах…

Резюме: штучка из сильно вятших.

Ещё левее, у стены дровяника, связанные, на коленях, носами в землю — имелось человек семь моих работников, баб и мужиков. Светлые, в темноте смотрящиеся белыми, нормальные славянские рубахи моих людей резко отличались от тёмных, тёмно-коричневых и тёмно-зелёных, в отсветах костра — почти чёрных, одежд пришельцев.

В свете пляшущего пламени коллекция перстней на руках «блондинки с башней» непрерывно резко вспыхивала, пускала «зайчиков» кровавого, «мясного» цвета. Дама агрессивно жестикулировала, тыкая руками в сторону пожилого мужчины, сидевшего на принесённой на порубалище лавке и поддерживаемого слугой. Рядом с лавкой стоял мальчишка, лет 12–13, очень похожий лицом на стоящую женщину.

А вокруг торчало ещё человек восемь. Здоровые бородатые светловолосые мужчины в кожаных куртках и безрукавках, с нашитыми спереди железными блямбами и с боевыми топорами и мечами в руках или за поясами.

Женщина резко спорила с сидевшим мужчиной, постепенно повышая тон.

Языка я не понимал, но когда так орут и тычут пальцами — и так всё понятно: хочет она чего-то. Будучи твёрдо уверенной, что имеет на это полное право. Мужчина же монотонно отрицательно качал головой и, досадливо морщась, потирал рукой левую часть груди.

«Она бежит — он её догоняет» — киноклассика. «Он молчит — она его извлекает» — реальность. Что и наблюдаю.

Потом мужчина вдруг начал клониться в сторону, его повело, слуга и мальчишка подхватили сползающее тело. Другие люди кинулись на помощь, укладывая падающего на лавку…

Женщина резко фыркнула, предполагаю — матерно. Если в её языке есть такое филологическое явление. Раздражённо оглядела укладываемого мужчину и сама взяла слово. Повернулась к скульптурной группе имени Фанга и рявкнула что-то типа:

— Рубинас ям!

«Рубинас» — это «руби нас»?! За что?! В «яму»?! Моего Фанга?!

— Сухан! Сулицы! Насмерть!

Но даже Сухану нужно пара-тройка мгновений. Чтобы отставить в сторону рогатину, скинуть пук связанных сулиц с плеча, вытащить, размахнуться…

Чужак в тюбетейке послушал орущую ему в лицо женщину, чуть присел, отмахивая свою мясницкую секиру в сторону, за спину, широко размахнулся и… полетел вперёд, через связанного Фанга, прямо «башенной даме» под ноги. Со штычком от меня в затылке.

Метание ножей есть, по сути своей, занятие очень… «доброжелательное»: нужно благостно расслабиться, легко двинуться — «нога свободная от бедра», несколько лениво махнуть ручкой… Только в самый последний момент идёт собственно «ха!» — швырок кистью — по-настоящему быстрое, резкое, агрессивное движение.

Вот чего у меня в тот момент не было — так это лени! Я заорал и побежал к этим людям. Вытаскивая из своего «патронташа» один за другим ножики и меча их в толпу на каждом шагу. Или правильнее — «метя»? «Помётывая»? В общем: чтобы летело туда, в ту сторону.

Короче, я попал только два раза, только в неподвижные беззащитные мишени: в чудака в тюбетейке — в самом начале, и случайно, в самом конце — в того мужика, которого на лавку положили.

Чужаки среагировали чётко: как только я заорал и кинулся на них, они мгновенно выхватили топоры и мечи, отдёрнули «башенную даму» за спины, прикрыли собой мальчишку и лежащего, отбили пару-тройку моих ножиков… И четверо легли под сулицами Сухана. С 8-10 шагов он не разбегается и не промахивается, а просто кидает хорошо. С последней палкой в руках он остановился возле меня.

Тут я обнаружил у себя в руках… пусто. И в «патронташе»… аналогично. И сразу стало как-то… безоружно.

«Летом мы с пацанами ходили в поход с ночевкой, и с собой взяли только необходимое: картошку, палатку и Марию Ивановну». Как-то я… без подходящей «марьванны» в руках…

Растерянность длилась долю мгновения — вспомнил о «мечах заспинных».

Страшно и злобно оскалившись в лицо врагу, лихо выхватил их: «Я злой и страшный лютый зверь! Загрызу-покусаю! Бойтесь меня, бледнолицые!». Заодно провентилировав несколько вспотевшие подмышки. Воздух-то уже ночной, прохладный, а я без рубахи… Как-то… свежо становится. И эти огрызки у меня в руках… против ихних топоров…

На ногах оставалось четверо бойцов. Пятый небитый, который до этого выворачивал руки Фангу, хрипел на земле у так и неопробованной плахи, придавливаемый коленом боевого волхва: тот воспользовался мгновением замешательства своего охранника и, хоть и со связанными руками, сумел сбить его на землю. Теперь неторопливо душит ногами. Последовательно, несуетливо, эффективно…

Блин! Надо выучиться этому приёму — в жизни такое умение очень даже пригодиться. В моей нынешней жизни — особенно.

Тут «башенная баба» снова ткнула в нашу сторону густо обперстнённой ручкой и агрессивно-командно заорала:

— Йвейкти йуос! Пьяустути! О-ох…

И полетела носом вперёд между спин своих бойцов. Которые дружно совершили аналогичный манёвр — «припадание к моим стопам». Так синхронно, что я даже испугался. В какой-то очередной раз. И отпрыгнул назад. И уставился в спину лежащего у моих ног.

Там торчала оперённая стрела. В его спине. А у его соседа — простой голый дротик. Воин пытался извернуться, вытащить из спины палку. Он почти дотянулся, но Сухан, подумавши, ткнул своей сулицей в открывшуюся шею бедняги, и тот забулькал. Собственной кровью.

За спинами упавших ворогов стали видны ребята из команды Фанга. Двое крайних уже снова натягивали луки, а сам этот… Авундий вытаскивал из-за пояса второй топор, потяжелее томагавка, пущенного в голову «башенной дамы». Очень аккуратно попал — обухом. «Женщин бить нельзя» — это ж все знают! Пороть, насиловать, мордовать… — пожалуйста! Но не боевым оружием! Зарубленная топором женщина — позор топорнику.

Ну, вообще-то, и всё. «Победа будет за нами». Уже — без «будет».

— Пленных — вязать, раненых — добивать, мёртвых — ободрать…

Стандартный эпилог всякого здешнего приступа героизма был прерван истерическим воплем мальчишки. Выхватив довольно приличный кинжал из ножен на поясе, он визжал и тыкал им в сторону приближавшихся парней:

— Не подходи! Зарежу!

Во какой… решительный. И говорит по-русски. А мне ж теперь с ними разговаривать… Я же знать хочу! С чего это они тут такое устроили…

— Сухан, комлём, в полсилы, в голову.

Бздынь. А — нефиг. В бою надо головой крутить, выглядывая врагов по всем азимутам. А не пялиться на самых ближних, подставляя затылок под летающие издалека предметы.

Юные голяди занялись наведением порядка и уборкой падали, а я подошёл развязать Фанга. Боевой волхв никак не мог разобраться со своими ногами и чужой шеей, чтобы слезть со своего бывшего конвоира. Уже бездыханного.

— Мда… Какое счастье, Фанг, что ты не женщина.

— ?!

— Был бы ты бабой, ходил бы по миру и душил мужиков — вот так, ногами. Цены бы тебе не было. Оп-па… ты ж ему шею сломал! Ну, ты здоров, волховище! Силён, могуч… А теперь объясни мне: как такого сильного, искушённого во всяком… смертоубийстве воина, могли схватить, спеленать да на плаху потащить?

Фанг разминал освобождённые от пут запястья и старательно не смотрел мне в глаза. Потом понял, что так просто не отстану. Собрался с духом и поделился своей точкой зрения:

— Я виноват, господине. Я знаю — прощения мне нет. Трое твоих людей погибли из-за моей ошибки. Старик-управитель, мальчишка-сигнальщик, девушка-служанка. Люди, которых я должен был защищать. Твоё имущество, твои холопы. Я клялся исполнять всё по твоему слову. Ты приказал охранять, а я клятву не исполнил. Я не прошу у тебя милосердия. Вели казнить меня.

Забавно — он не ответил на мой вопрос. Перевёл на другую тему. Уклонился от обсуждения причины, предлагая обсудить последствия. Настолько стыдное основание, что лучше сразу наказание? Наказание смертью…

Что-то я такое недавно уже слышал. От Елицы. Его что — тоже в Новгород замуж звали?! Жемчугами изукраситься, уточкой на деревянной мостовой покрасоваться?!

Он искоса посмотрел на меня, на своих воспитанников, вытряхивающих очередного мертвеца из его кожаной сбруи…

— Я готов к смерти. Но вины моих людей — нет. Они выполняли мой приказ. Они будут служить тебе верно и дальше. А моя голова — в твоей воле.

Ну почему они все так рвутся помереть?! Они все… «Святая Русь» — эпоха торжества суицида?! Почему: «Умрём за други своя!» — есть, а «Убьём…» — нет? «Зарежьте меня нахрен» — один из архетипических императивов русского национального характера?

Он меня за дурака держит? На кой чёрт мне было лезть в драку, подставлять свою голову, спасая его башку? Чтобы теперь её срубить?! Тогда зачем вся эта суетня была?!

— Ну, голову-то тебе снести — дело нехитрое. Ты лучше расскажи — что тут за приключения приключилися. Эй, бабы, принесите чего горло промочить. Сядем-ка вот… на твою плаху, да поговорим.

Всё-таки, навык сказителя-былинника — у Фанга не отнять. По-русски он говорит сейчас почти чисто, не запинаясь, но напевность в повествовании — от прежнего, от волхва Велеса.

   «Голядские мы велесисты,

   И про нас

   Былинники речистые

   Ведут рассказ —

   О том, как в ночи ясные,

   О том, как в дни ненастные

   Мы смело и гордо в бой идём!».


Конец сорок девятой части | Рацухизация | Глава 272