home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 268

Дело даже не деньгах, власти, нарядах… Этого я своим наложницам не даю. Даю возможности делать. Делать те дела, которые у них получаются. Они же у меня не вышивкой в теремочке занимаются!

Знаю-знаю: свой курятник надо ограждать, охранять, запирать… Но… скучно. Не им — мне! У них-то реакции на… «пожизненное заключение» бывают… временами даже самим себе — прямо противоположные.

А вот мне с ними станет скучно. Женщины взаперти тупеют. Извините.

Или нужно разворачивать гарем от трёх сотен особей. Тогда коллектив входит в самоподдерживающийся режим. Сам генерирует достаточно интенсивный информационно-событийный поток, обеспечивает загрузку участников разнообразными текущими заботами, формирует обширное пространство личностного и профессионального роста…

Я уже эту идею вспоминал: «скука убивает не менее верно, чем неисправный воздуховод…», «о чем нам с тобой трахаться?»… Я не хочу запирать своих женщин в золочёную клетку. Потому что им будет плохо. А отдачу буду хлебать я — «мы в ответе за тех, кого приручаем». Можно Вольтера вспомнить: «все пороки человеческие происходят от безделья». Порок злоязычия — просто сразу! «Ах, злые языки страшнее пистолета!». Причём обоймы у этих «пистолетов» от «Калашникова», а калибр — как у «Дизерт Игл»: сбивает самолётики, топит кораблики и, в закрытом помещении, рвёт барабанные перепонки присутствующих.

Но вот пример, Цыба: и на воле, и делом занята, и вниманием моим не обижена. Мягко говоря — ни дня впустую… А пришла ябедничать. На, так сказать, старшего товарища в важнейшем деле достойного обслуживания генерального клиента. Зачем? Карьеризм, интриганство, злословие? Острое желание восторжествовать? Урвать кусочек моего внимания, моей души, уделяемый другой женщине?

«Труднее всего человеку дается то, что дается не ему»…

— Цыба, кончай сплетничать. Нехорошо всякие злобные выдумки пересказывать. Вспомни, что про тебя саму бабы треплют. Что ты меня, де, околдовала да опоила.

— Да.

— Что «да»?! Опоила?!

— Ой! Нет! Нет-нет-нет…

— Тогда что — «да»?

Сейчас фыркнет, или извинится, или начнёт ныть и уговаривать. Последнее — надолго.

Нудно это: все ходы просчитаны, все реакции прописаны… А я бы уже и вздремнул. С утра надо будет сбегать место под выселки посмотреть.

Я надумал на этой стороне реки новые выселки поставить. Удобное место — как раз возле бывшего логова «божественной цапли». Вроде — подходяще. Но надо ещё походить, «ножками пощупать»…

— «Да» — что сплетни да слухи пересказывать — плохо. Только… я сама слышала. Как они сегодня сговаривались. И видела. Как они обнимались-целовались.

Оп-па… Вона как… Да ну, брехня! Чтоб моя Елица…! Навет-поклёп…

Младшая наложница подставляет старшую. Типично до зевоты…

Нет, не типично: Цыба — девушка молчаливая, трепать языком «что ближе к носу» — ей не свойственно. Она, скорее, по школьному сочинению: «Глухонемой Герасим не любил сплетен и говорил только правду».

Но если это правда…

«- Я не хочу будить в вас злобную химеру подозрительности по отношению к товарищам по партии и совместной борьбе, но факты говорят о следующем, — сказал Кальтенбруннер Мюллеру».

«Будить химеру» — не надо. Но можно ли выжить, если она спит?

Девка не тянет на прожжённую интриганку. «Полёт фантазии» у неё не наблюдался. Говорит про то, что сама видела-слышала.

Если это правда…

Мне лично — плевать на чужие «лав стори». Взял да и вычеркнул. Не из перечня живых — из своей души. Всего-то…

Больно. «Ничто так не ранит человека, как осколки собственного счастья».

Но это моё личное дело. Перетопчемся.

А вот когда господину здешней местности «рога наставляют»… — это уже дело общественное. Со всеми вытекающими. Из этого факта и из этого общества.

Если у неё такая «сумасшедшая любовь» — скажи. Отпущу честь по чести. Ещё и приданое дам. «Насильно мил не будешь» — русская народная мудрость, а я народу верю. Но тайком от меня играться-баловаться…

Де Сад был прав: «Ревнивцем движет вовсе не любовь к женщине, а страх перед унижением, которое он может испытать из-за ее неверности».

Да мне плевать и на унижение! Как могут меня, дерьмократа, либераста и где-то даже «эксперта» — унизить недоразвитые «святорусские» аборигены?! Не имеющие представления ни о дискурсе, ни о гламуре, ни о банаховом пространстве… Дикие средневековые люди. С мозгами, забитыми средневековыми тараканами. Но ведь они же и действуют согласно этим «тараканами»! Сперва — будут посмеиваться, потом — игнорировать, а там — и резать придут.

У меня не ревность — у меня инстинкт самосохранения полного профиля. И, естественно, моя неизбывная забота об успехах прогрессизма, светлом будущем Отчизны и благосостоянии всего Человечества.

— И на что ж они сговаривались?

— Нынче ночью, как туман ляжет, купаться пойти. На Ведьмин омут.

Зашибись… Омут, в котором я два года назад утопил «цаплянутую ведьму» и княжеского вирника Макуху, превращается в место любовных свиданий, вздохов при луне и экстремального отдыха молодёжи!

Типа: а пойдём ночью на кладбище! — А не забоишься? — А давай бояться вместе. Под одним одеялом.

Sic transit gloria mundi! В смысле: так проходит мирская слава!

Я тогда так переживал. Кого-то убивал, волновался, выдумывал всякие хитрости и злобствования. Такой напряг был! Я тогда по самому краюшку смерти прошёл! А теперь там молодёжь в обжималки и потерашки играется.

Точно сказано насчёт глории — «свист транзит»! И этот… мунди — уже без моей глории.

Надо сходить. Позырить. По местам боевой славы.

«Ведьме на шею привязали крупный булыжник из «гадючьих камней». Взяли за руки и за ноги и, не снимая тряпку, которой была замотано её разбитое лицо, бросили в воду. Волна плеснула по камышу, обрамлявшему бочажок по краю. Белое тело мёртвой пророчицы пошло головой вниз в глубину, на дно. Чем глубже, тем темнее была вода. Очертания обнажённого тела покойницы становились всё более нечёткими, смазанными, расплывающимися. Наконец, тело достигло цели. Камень взбаламутил придонный ил и остановился. Нагое женское тело замедлило движение, но не замерло, а плавно продолжало опускаться. Смутно видимые через толщу воды, туда же, на дно стоячего болотного омута, медленно покачиваясь, опускались и чёрная, извивающаяся змеёй от лёгких подводных струй, коса её, и несвязанные, будто поправляющие волосы извечным женским движением, тонкие белые руки. Наконец, и само тело остановилось в своём неспешном падении в толще темнеющей с глубиной воды. Но белые ноги её всё ещё длили свой путь. Они продолжали удаляться от меня в неясную мглу и казались ещё более стройными, ещё более длинными. Всё также неспешно продолжали они опускаться, постепенно расходясь и сгибаясь в коленях. Принимая наиболее естественное, наиболее удобное для себя, наиболее свободное положение. Поднятая булыжником со дна омута придонная муть неторопливо заволакивала очертания женского тела. Делая его всё более неясным, загадочным, волнующим, тревожащим. Тревожащим абсолютной наготой, абсолютной свободой, абсолютным равновесием своим в глубине, в толще тёмной, но прозрачной воды, абсолютным раскрытием, незащищённостью и расслабленностью. Пришедшее, наконец, к своему концу. В тех же самых болотах, где и начался её столь кровавый, столь богомерзкий «божественный» путь. Конец. Финиш. Омут…».

Б-р-р… До сих пор картинка перед глазами стоит. Как вспомню — так вздрогну. И как я тогда такое дело провернул? Только сдуру, только от непонимания. Сейчас бы… не, не рискнул бы.

Камыш вокруг Ведьминого омута стоял высокой неподвижной стеной. Чёрная плотная толпа заколдованных копий в лёгком мраке летней ночи. Две жизни — мужская и женская — финишировали там, за этой чёрной, чуть колышущейся, чуть шуршащей массой. «И тишина…».

Отнюдь, это — не конец: еще две человеческие жизни издавали громкие чмокающие звуки со стороны «гадючих камней».

Когда-то от этой кучи гранитных валунов, в сотне шагов от камыша, мне навстречу прыгнула гадюка. Я тогда так перепугался, что даже стих сочинил:

   «Гуляя даже в эмпиреях

   Не забывай, Ванёк, о змеях».

А теперь оттуда… донёсся характерный звук сорвавшегося поцелуя. На Руси таких неумелых «целовальников» называют «шлопотень».

Мда… «гадюки» бывают разные. В том числе — и двуногие. «Не забывай, Ванёк…».

Мы сделали круг и тихонько подошли к краю камней. Впрочем, особой осторожности не требовалось — парочка была увлечена собственными действиями и не воспринимала окружающее. На овчине, брошенной на ещё тёплый от жаркого дневного солнца камень, шла обычная, для таких ситуаций, возня, сопровождаемая шуршанием, аханьем, оханьем, отнекиванием, поддакиванием и… и «шлопотенью».

Камушек под моей ногой скрипнул, вся моя команда, включавшая, кроме Цыбы, ещё Сухана и Курта — куда ж я без своих вечных сопроводителей! — замерла. Но полный страсти женской стон и таковой же, но мужской — всхрап перекрыли все звуки вокруг и возвестили о начале процесса.

Я подобрался повыше и заглянул через гребень гранитного валуна. В темноте белели обнажённые по самые бёдра, «бесстыдно раздвинутые» женские ноги. Интересно, а бывают женские ноги «стыдливо раздвинутые»? Между ними дёргались сомкнутые мужские. Можно ли к ним применить эпитет — «невинно елозящие»? А о штанах на щиколотках — «стыдливо болтающиеся»?

Выше наблюдалась двигающаяся возвратно-поступательно тощая задница. Большинство мужских задниц вызывают у меня впечатление анемичности. Можно сказать — малокровия, заброшенности и недокормленности. Хотя есть, например, фехтовальщики, о которых я уже вспоминал.

После непродолжительного молчания, заполненного шумным дыханием спаривающихся организмов и громкими, переходящими в овации, аплодисментами обнажённых частей тел, раздался несколько задышливый голос Елицы:

— Ты меня любишь?

Нашла время. Такой вопрос надо задавать либо — «до», либо — «после». А вот в ходе… Ответ предопределён, потому вопрос — бессмыслен.

— Да!

Вот кто бы сомневался! Но сомнения, видимо, были. Потому что амплитуда колебаний наблюдаемой задницы увеличилась — с ответной стороны включился «режим батута». На радостях.

— Ты на мне женишься? Обещаешь?

— Да!

Опять фольк:

— Ты на мне жениться обещал!

— Мало ли чего я на тебе обещал!

Как-то даже странно: Елица же неглупая баба. Учится хорошо, соображает нормально. Отлично раскалывала всякие заморочки в «правдоискательских» делах. Мара её ценит, Трифа любит, ближники мои… с уважением. А тут… дура-дурой.

Или у них, в самом деле, «любовь неземная»? С утерей мозгов и расплёскиванием остатков соображалки?

Или ей элементарно сильно хочется замуж?


«Тьмы низких истин нам дороже

Нас возвышающий обман».


«Возвышающий» — путём регламентного укладывания в постель: в святорусской, «впитанной с молоком матери» системе ценностей — статус замужней женщины выше остальных.

А может, это его «да!» — искренний крик души, воспарившей в эмпиреи на крыльях любви? Почему нет? — Она девушка… яркая. Она этого достойна. А я старый злобный циник с крепко въевшимся лозунгом от папаши Мюллера: «верить нельзя никому…»?

Мужчина, между тем, продолжал в прерывистом темпе своего дыхания:

— Женюсь. Только ты ж — рабыня. «В робу — холоп». В холопы… не, не гоже. Мы с тобой… убежим и обвенчаемся. Пойдём ко мне в Новагород. Там у меня родня. Дом построим. Детишек нарожаем. Заживём ладком. Ты как боярыня станешь… ни в чём отказу… Славно будет. Славно. Славно. Славно…

Движение мужчины и стоны женщины все ускорялись и усиливались. Процесс притягивал взгляд. И другие части тела. Хотелось принять участие. А также — подправить, улучшить, посоветовать и разнообразить… Научить и продемонстрировать… Распустить хвост и набить в клюв. Насмерть.

Тут мужчина громко хекнул и расслабленно навалился на женщину. Рановато он что-то… Умер, что ли? Сдох? Инфаркт-инсульт? Сбылась мечта всякого нормального мужчины — умереть на женщине…?

А, нет — просто кончил. Завершил очередную попытку продолжения своего рода. На мой взгляд — абсолютно зря. Не надо таким… размножаться.

Поднятые согнутые коленки женщины поочерёдно разогнулись, ноги выпрямились расслабленно. Притомилась девочка.

Мужчина удовлетворённо отвалился в сторону, по-хозяйски приобнял девку, притянул, уложил её голову себе на плечо и, глядя в полное крупных летних звёзд ночное небо, неторопливо продолжил свой монолог, детализируя и расцвечивая предполагаемое совместное будущее:

— Мне через два дня с вотчины уходить. Лодку даёт, товаров разных. Пойду вниз по Угре пока не расторгуюсь. Пойдёшь со мной? Я с вотчины выйду и тебя подожду. А ты тайком по бережку догонишь. Ошейник срежем, в церковке какой по дороге обвенчаемся. И пойдём с тобой по Угре, по Оке, по Москва-реке, через Волок Ламский… Привезу я тебя, суженную-жданную, жену молодую, венчанную, ко Великому Новагороду. Не! Во! Во Святой Софии и обвенчаемся! Самое лучшее дело! Красота там неописуемая! Купола золотые, колокола звончатые… Как пойдут звоны да перегуды… Аж душа в пляс сама скачется! А народу-то людей там множество, все в мехах-шелках ободетые, каменьями-самоцветами изукрашенные. Идут-гуляют толпою по площадям каменным, каблуками стучат по мостовым досчатым. На кресты святые крестятся, платьем дорогим выхваляются, все промеж себя радуются. Чудо чудное, краса несказанная! А тут ты, посередь всего, плывёшь уточкой, из себя-то вся разодетая! А вокруг бояре да купцы тебе кланяются, на красу твою глядят — не насмотрятся.

Чуть слышный полувсхлип-полувздох девочки отметил реакцию на нарисованную яркими мазками волшебную картину счастливого будущего. Мужчина довольно хмыкнул и продолжил:

— Что, любо? То-то! Уж и погуляешь ты, покрасуешься. В оксамитах дорогих, в парчах золотых, в жемчугах скатных. Уж такая ты будешь раскрасавица! Не насмотреться на тебя, не нарадоваться! А уж я тебя на руках носить буду, пылиночку-сориночку всякую — сдувать! Чтоб не изнурять тебя работой тяжкой, не неволить житьём бедным-нищенским — отстрою хоромы добрые, найму слуг верных, надарю платьев дорогих да прикрас заморских. Хорошо заживём, счастливо. Эх… Да… А для такого счастья нашего — надобно взять бояричеву казну тайную. Я б и сам пошёл, да в хоромы Ванькины ходу мне нет. А ты везде лазаешь, тебе везде — ворота открытые. В ночь, как мне в поход идти, заберёшь казны, сколь снести получится, да и пойдёшь тишком по бережку. А я поутру тебя нагоню да встрену. Придём в Новагород богатенькими, не бродягами-прощелыгами — хозяевами. Враз куплю и усадьбу добрую, заведу имение всякое. И тебя разукрашу царицею. Жить да поживать нам в любви да согласии. Сделаешь?

Мне было очень интересно услышать ответ Елицы на этот план, на предложение ограбить меня.

Часть привезённого мною из похода серебра, крутится в обороте. Но основная масса, на которую будем осенью хлеб для моих людей покупать, убрана в подземелья. Под моим теремом вырыты довольно обширные подвалы с кое-какими затеями, и найти там сундуки с серебром… Кроме меня, Николая, Сухана, Ивашки… да, пожалуй, никто больше — взять не сможет. Но мои наложницы постоянно крутятся возле меня — могли слышать, догадаться…

Согласие было выражено, вероятно, смущённым кивком. На крепком мужском плече. Потому что её ответа я не услышал, а мужчина удовлетворённо продолжил:

— Вот и славно, вот и умница. А покудова ты ко мне больше не подходи. Люди тут злы да доносчивы, увидят — перескажут бояричу. Потерпи малость — уж потом-то налюбимся-наласкаемся!

Мужчина вытащил левую руку у девки из-под головы и вдруг, рывком, поднялся на ноги.

И мы уставились друг на друга. Метров с четырёх. Через округлую плешь гранитного лба.

— Э… м… ни х… Ай! Уе…!

Он начал тихонько пятиться, взмахнул руками и рухнул с края ложбинки между камнями, где только что так эффективно трудился. С нивы, так сказать, преступного сговора и нелегитимного сношения. Короткий матерный возглас мгновенно перешёл в быстрый топот, удаляющийся в сторону леса.

Кретин. Бегать от меня надумал.

— Курт! Взять! Сухан, в наручники дурня!

Подскочившая, уже сидевшая на «ложе любви», Елица, вдруг крутанулась на коленях к лежащему в стороне своему поясу и выхватила кинжал.

Памятный кинжальчик: ручка — турецким двуглавым орлом. Когда-то с ним на меня уже кидались. Дырокол для неверных жён — дед Перун им свою бабу тыкал. Хорошая штучка, сам подарил.

— Ты меня резать собралась?! Со «Зверем Лютым» драться надумала?!

«Если вы стали для кого-то плохим, то значит много было для этого сделано хорошего» — увы, и эта мудрость нашла своё подтверждение в моём попадизме.

Я был удивлён. Крайне. Всё-таки, два года вместе. И днём, и ночью. Были же всякие… совместно пройденные критические моменты. Да и в постели… к взаимному удовольствию. «Много было сделано хорошего»…

Чем её этот… чудак так прельстил? Чего, у него много толще? Или — длиннее? Если и «да», то не намного.

Хотя, как сказано в бородатом анекдоте: «мелочь, а приятно!».

И вот теперь, из-за какой-то «мелочи», она на меня с ножом кинется?! Это нехорошо — я её многому научил, она многие мои приёмчики знает.

Покрутил в руке свой дрючок. Вот сейчас и узнаю — насколько моя наука эффективна. В реальных боевых условиях.

Не узнал.

Елица на мгновение оторвала свой, вцепившийся мне в лицо, взгляд, посмотрела на провороты дрючка в моих руках. Выпавший из её рук кинжал звякнул, падая на камень, заскользил по склону. А девушка схватилась обеими руками за волосы, наклонилась к «овчине своего грехопадения», и негромко завыла, качаясь из стороны в сторону.

Никакого гипноза, никакого волшебства — просто я постоянно использую эту палочку на уроках. Часто чуть ткнуть, чуть щёлкнуть, указать, выровнять что-нибудь… палочкой — быстрее, чем объяснять словами. Устойчивая ассоциация: указка — в руках учителя, учитель — всегда прав.

Под её негромкое завывание вывел ей руки за спину, застегнул наручники. Свёл, поддерживая за локоть, с камней вниз. Тут она увидела Цыбу.

— А! Падлюка! Гадина! Доносчица!…

Елица рванулась к девке, споткнулась, грохнулась лбом о камень. И снова завыла. «В бессильной злобе»…

Мда… Ну, детишки, пойдёмте-ка быстренько к ближайшему подходящему месту: к Маране на заимку. Там есть очень неплохие подземелья. Для разговоров по душам. Будем лечить клептоманию — клаустрофобией, а мошенничество — прижиганием.

Сухан волок мужичка с заткнутым шапкой ртом, Цыба прочие вещички, а я — эту… дурочку.

Вспоминал разные наши совместные эпизоды. Как мы познакомились, и она на меня с ножом бросалась, как за сестру просила, как Трифену выручала. Как, чуть не сходя с ума от страха и стыда, плясала голою в темноте на речном берегу перед гребунами-мокшами… Как тонула в собственной панике, убив в игре парня… Как выла и рычала, теряя невинность в волчьей шкуре, как смущалась, когда я их первый раз одновременно с Трифеной в своей опочивальне…

Сколь же всякого было! Сколько я на неё сил и времени потратил! Вложил. Души своей…

От бзика в форме идиосинкразии на прикосновение мужчин — избавил. Вырастил умелую, смелую, сильную… Теперь… она осмелела. И нашла себе другого. Татя-мошенника… А я — расхлёбываю последствия. Результаты своего собственного качественного воспитания. Дерьмократия моя, либерастия. И эта… эмансипе… эмансипи… Она самая.

«Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным» — международная мудрая мудрость. И это — правда.

«Богиня смерти» при виде нашей компании сразу облизываться начала:

— Этот-то… чудачок… Тут простенько. Расколю без напряга. А вот с полюбовницей твоей, с моей выученицей… Она ж почти все мои приёмы знает, снадобья сама варила-применяла. Она наперёд ведает — что да как подействует. Интересно…

Елицу «оставили на сладкое»: посадили в угол застенка на пол, зацепили за ошейник цепочку к стене, занялись мужчиной.

Уложили терпилу на лавку, в задницу — свечку с Мараниной приправой — так быстрее всасывается.


Из бородатых анекдотов.

Девушка в аптеке покупает свечи от геморроя. Мужчина из очереди видит лекарство и выдаёт комплимент:

— О, у вас такой красивый подсвечник!

У меня — без всяких красот, не эстетика, а необходимость. Внутривенно и внутримышечно здесь вообще нет — средневековье, а орально — раз в пять менее эффективно.

Новгородец очень быстро «поплыл». Подняли, посадили в кресло деревянное, привязали к подлокотникам и к ножкам.

У хирургов есть жёсткая шутка: «если пациент надёжно зафиксирован, то наркоз — необязателен». В правдоискательстве — аналогично. Но я, всё-таки, предпочитаю с наркозом. Сейчас свечка полностью всосётся и начнём.

Клиент быстро созрел: пришёл в радостно-хвастливое состояние. Самое время поговорить.

— Фамилия, имя, отчество? Сколько лет, где живёшь, чем занимаешься, семейное состояние…

Всё это я и так знаю — вопросы просто «для разгону», «для разговора». Партийность, национальность, отношение к воинской обязанности… — здесь пока не спрашивают.

Ответы — быстрые, внятные, разборчивые, развёрнутые. Хотя и излишне эмоциональные.

Младший, неотделённый ещё, сын в новгородском, средней руки, купеческом семействе. Помогал отцу приказчиком. Во время зимней новгородской голодовки пошёл искать доли — пристал к моему новгородскому обозу. По прибытии в вотчину попросился в службу. Работал на разных работах, был на Филькином дворе приказчиком. Показал себя расторопным, сметливым, хватким. Грамотный, не конфликтный, толковый. Я уж подумывал его в начальники выводить, но он попросился в офени.

Тема в попадизме… — увы.

Прогрессор, если только он не закукливается наглухо в административном ресурсе — «пусть они все…!», «я начальник — вы дерьмо» — вынужден заниматься торговлей. Не навязывать и заставлять, а — предлагать. Предлагать аборигенам что-нибудь своё. Не только производить свои инновушки, но и распространять их среди туземцев. Уговаривать, убеждать… в преимуществах своих новизней. И получать что-то взамен.

Обмен называется — «торговля». Инновации требуют ресурсов, и получить их без торговли… Разбой, обман, отъём… командно-административная система.

Торговать в Средневековье — мы не умеем. Здешняя торговля — целый букет систем: юридическая (часть статей «Русской Правды»), организационная (цеха, братства…), технологическая (хранение на папертях, складные весы для серебра…). И — психологическая. Последняя выглядит наиболее простой, но является наиболее сложной.

Продавец должен уметь, например, «обманывать не обидно». «Не обманешь — не продашь» — русская народная мудрость. Но если покупатель обидится… — у купца зубы веером полетят.

Есть целый набор ритуальных действий: движений, мимики, слов, междометий… без уместного употребления которых ты — не купец. Закатывание продавцом глаз при одновременном вздымании в небеса обеих рук — имеет один смысл, при вздымании одной правой — второй, при руках, сложенных на животе — третий.

Из самого простого: кто из попаданцев может сделать правильное «рукобитие» как подтверждение сделки?


Можно сравнить с переходом от социализма к капитализму в начале 90-х годах. Тогда «капитаны советской индустрии» сильно удивлялись:

— У нас же прекрасное производство! Мы же делаем великолепные, нужные вещи! Почему их никто не покупает?!

— Вы умеете делать, но не умеете продавать. Поэтому ваше предприятие закрывается. А делать и получать деньги, кушать, жить — будут другие.

Попандопулы торговать не умеют. И я — в том числе. Поэтому иду на поклон к профессионалам, которые умеют.

Большинство попаданцев как-то… стыдятся? Стыдятся учиться у туземцев. Я для своей гордости — стыдного здесь не вижу. Бесстыдный я.

Если у меня вопросы по сельскому хозяйству — спрашиваю Потаню и Хрыся, если по делам военным — есть Ивашко, Артёмий, Аким… По делам торговым у меня Николай. Я его расспрашивал, просил выучить помощников себе. Он и выучил Хохряковича. Ещё у меня в Елно «коростель» сидит. Но этого — мало. Николай сейчас в Смоленске наши основные товары продвигает. А мне тут крайне не хватает профессиональных продавцов.

Снова у меня «нестандарт». Видел попаданцев, которые искали мастеров: ювелиров, плотников, кузнецов… воинов, матросов… Но чтобы торговцев… Не бизнес-партнёров с готовой «торговой империей», а — нормальных продавцов…

Торговую сеть приходиться создавать самому. А как?

Есть две основные торговые стратегии: фактория и коммивояжёр.

В первом варианте продавец сидит на месте, а покупатель к нему приходит. Во втором — наоборот.

«Фактории» у меня в есть. Но этого мало! Надо идти к потребителю, надо посылать бродячих торговцев, коммивояжёров. По-русски — офеня.

Цена вопроса… Приличного «кирпичника» «альф» «строит» за три месяца, приличного гончара Горшеня «выпекает» за год. Приличный торговец… Николай сказал — всю жизнь.

Это — явная туфта. Он же сам ещё не помер, а уже торгует — вся жизнь не прошла!

Наверное, я не дожал Николашку. Но он мне нужен в стольном городе. А здесь учить некому. Не арифметике и основам бухучёта — «двойную итальянскую запись» я сразу внедрил. А вот — «тактика поведения при сделке»… Мастеров-торговцев нет, и как их быстро вырастить — не знаю.

Когда этот новгородец, явно обладающий профессиональными навыками и умениями, попросился у меня в офени — я сразу согласился. Предполагалась дать ему лодочку, пару парней в помощь и в обучение, загрузить нашими товарами: мазью, смолой, полотном, прясленями, глиняной и деревянной посудой, деревянной черепицей… и отправить вниз по Угре. Посмотреть-потолковать о хлебе, о доброй худобе, о надобности в трубных печках… «пощупать воз».

Конечно, я прикидывал вариант с его побегом. «Ушёл и не вернулся» — риск очевиден. Тем более, что в «Святой Руси» сыск татя идёт, обычно, только внутри волости. Уйдёт в Черниговские, Суздальские, Новгородские земли… фиг достанешь.

Против вступились традиции литературного попадизма: почему-то не воруют у попадунов. Наезды — сколько угодно. Всякие вороги, драконы, злыдни… — постоянно. А вот чтобы свои слуги-приказчики просто по мелочи…

Да и то сказать, во-первых: а с чего ему бегать? Он же сам ко мне пришёл. Силком никто не тащил, живёт нормально, кушает хорошо.

Во-вторых: где Угра, а где Новгород. В одиночку по Руси не ходят, местные вообще дальше 40 вёрст не бывают.

В-третьих, чего ради? Товар в лодочке простой, много за него не выручишь, на троих делить…

Вроде бы, резона нет. А вот то, что он может попытаться уйти не только с данным ему товаром… не предусмотрел.

— «Состояние семейное»? Правду знать хочешь?! Ха-ха-ха! У меня такое состояние…! Тебе, хрен плешивый, только слюной захлебнуться! У меня баба знашь кака! У тя во всей вотчине такой нету! Она такая… белая! Мягкая! Она у меня вся…! При всём! Л-ласковая! Ж-жаркая! Глаз не поднимает, рта не раскрывает! Скромница! Пока до постели не доведёшь. А вот в постели! У-ух! Это не твоя… уродина корявая, жилами перевитая, колючая… будто терновый куст. А у моей-то… А запах! М-м-м…! Бабой пахнет…

Я перевёл взгляд в тёмный угол застенка, где скорчившись на полу, пристёгнутая за шею к бревну у земли, с отведёнными назад руками в наручниках, на коленках стояла Елица. Она до предела вывернула голову через плечо, неотрывно глядя в спинку кресла. На котором человек, час назад рисовавший ей волшебное будущее в форме счастливой семейной жизни, хвастливо уничтожал её мечты.

— А на что ж тебе Елица? Коли у тебя жена уже есть.

— Да на х… она мне сдалась! Конец помочил — и ладно. На безрыбье и на ёлку залезешь! Хорошо хоть встал на неё. Но ты ж, с-сучонок плешивый, так устроил, что к тебе в хоромы не влезть! Ты ж, падла гололобая, серебро-то — в погреба заховал-запрятал! Не, я свою буйну голову подставлять… Нехай сучка твоя побегает, в зубах принесёт.

— А с ней-то что дальше?

— Не боись! Как девок утишать — я умею! Придавлю чуток — враз шёлковой станет! Она-то тобой всяким игрищам срамным выучена, а у нас такие… ценители водятся! А то — в Готланд продам, или — пруссам. Пруссы, слышь-ка, любят девок на показ обламывать! Такие штуки своими деревами уделывают…! Со всякой дурынды… враз вся гордость водичкой выльется! Хоть — жёлтой, хоть — красной.


Глава 267 | Рацухизация | Глава 269