home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 284

Поташный завод работал как часы. Очередные корчаги с беленьким порошком, пусть и не золотым, но, по словам Фрица: «чистым серебром», набивали мой очередной склад. А я судорожно пытался найти ему хоть какое-нибудь применение.

Например, покрасил Акима. К Рождеству. Праздник же!

Мда… Он сперва отбивался. Но у меня… ну очень много этого поташа! Смешиваем с листьями малины в пропорции 1:10 и красим. Седые волосы в чёрный цвет.

Аким… он же никогда брюнетом не был! Я так смеялся… Марьяша, при виде отца, месяц вздрагивала и нервно крестилась. Вся Рябиновская дворня порадоваться на своего владетеля сбежалась. Пальцами тыкали, носами фыркали, слова громко говорили. Некоторые его и за виски подёргать пытались. Чисто папуасы.

Аким долго разглядывал себя в начищенной бронзовой тарелке. Мучительно пытался вывернуть глаза, чтобы увидеть свой затылок. Нервничал, обижался. Пока Ольбег не успокоил:

— Деда, а тебе идёт. Ты такой молодой стал! Прямо — жених.

Аким очень смутился, начал отнекиваться. Но, как я понял, статус «прямо — жених», задел его какие-то потаённые струны.

Потом на меня накинулись все старики, которые захотели сменить имидж.

Я помню смущение моего отца, когда мать заставила его закрасить седину. На мой вкус: крашение волос — чисто женское занятие. Для мужчины лучший цвет волос — лысый или бритый. Но в «Святой Руси» взгляды иные.

Бабы наши тоже попытались дорваться до заветного горшочка. Но им — дали по рукам, а краски — не дали. Объявили непотребством и распутством.

— Дитятям — не надоть. А старухам — не надоть и вовсе!

Вся, слава богу — немногочисленная, «старая гвардия», во главе с Хрысем и конюхом-управителем, потребовала «чёрного радикального цвета». Вскоре проходящие через вотчину купцы поражались количеству жгучих брюнетов с сивыми бородами и бровями. Потом мы и это исправили: я посылал всех местных «шумеров» («черноголовых») к Маре. Она их и дорисовывала.

Формально: никакого прогресса. В смысле — для процветания и благополучия. С другой стороны, разве благополучие не состоит отчасти и в том, чтобы выглядеть так, как индивидую захотелось?

   «Пусть голова моя седа

   Не только грусть мои года

   Мои года мое богатство».

В «Святой Руси», при всеобщей геронтократии — засильи старцев, старейшин, где седая борода — основание для лидерства, пропуск в «высшее общество», «мои года мое богатство» — в прямом смысле. Или — легко капитализируются.

Но общее поветрие, желание выглядеть моложе, даже в ущерб возрастному статусу, мода на крашеных брюнетов пожилого возраста — продолжалось в Рябиновской вотчине несколько месяцев.


Эта, чисто умозрительная, на мой взгляд, проблема пожилых мужчин, их готовность платить за возможность омолодится, хотя бы только внешне и временно, дала мощный эффект позднее — в делах Всеволжских. Там женщины тоже выступали потребителями. Но оттенок «половой солидарности» — мужики же варят! — позволил включить в потребление продукта местных вятших. Конечно, моя краска не обеспечивала столь длительного эффекта и широкого диапазона оттенков, как басма. Но она дёшева и под рукой. А не за тридевять земель, как листья индиго, из которых делают этот серовато-зелёный порошок.


Второе «красочное применение»…

Нет, вы будете смеяться! Задолго до… до вспышки мирового хиппизма, до поздне-советского джинсового бума с политико-культурно-криминальным оттенком, до калифорнийских золотоискателей в синих штанах… Задолго до всего — пришлось создать джинсу.

Обрацухерю всю Россию! Путём общероссийской джинсонизации.

Я — не Лейба Штраус, с его штанами для фермеров из списанной парусины.

И не надо: задолго до Лейбы, в 1300 году, во французском городе Ниме изготовляли полотно serge de Nimes — первый известный прототип культовых штанов конца второго тысячелетия. Экспедиция Колумба открывала Америку под джинсовыми парусами. Лейба шил американские джинсы из конопляной парусины английского и американского флотов, подешевевшей по окончании наполеоновских войн. Красили всю эту посконь — производными индиго.

Обратите внимание: не хлопок — это более поздняя замена. Настоящие джинсы — исконно-посконные. Всю свою историю почти вся Русь ходила в джинсе! Просто — некрашеной! А мы — и не поняли, а мы — как дети…

Рацухерим! И — рацухерачим! За всё детские обиды и переживания, полученные в борьбе с дефицитом штанов этого типа.

Мне сам бог велел: посконь у меня на полях растёт. Осталось сделать строчку, клёпку, лейблу… И — краску. На индиге, как генуэзцы делали… надорвусь. Но, раз уж я заменил басму — своей поташенно-малиновой краской для волос, то не изобрести ли мне берлинскую лазурь? Чисто от изобилия этого поташа. Ну, и от любви к джинсе, конечно.

Как следует из названия, знаменитая берлинская лазурь получена случайно в начале 18 века в Берлине. Красильных дел мастер Дисбах купил у торговца необычный поташ: раствор при добавлении солей железа получался синим. Краска оказалась подходящей для тканей: яркой, устойчивой и недорогой. Рецепт простой: поташ сплавляли с высушенной кровью животных и железными опилками.

Понятно, что мимо такого рецепта я пройти не мог — сварили ведро этой синенькой краски. Сразу стал вопрос о торговой марке: «Рябиновая синь»? «Пердуновская лазурь»? «Голубень угреватая»?

Отлили пару махоньких корчажек. Для отправки в Смоленск Николаю — пусть внимательно посмотрит на потребность рынка в этом продукте.

Потому что я сразу призадумался.

Конечно, голубизация «Всея Святая Руси»… — очень прибыльно. «Мы приголубим всю Россию!» — мечта Бори Моисеева:

   «Голубая, голубая,

   Голубая страна».

Но… не знаю, чем красили ткани монголы Чингисхана — «синие монголы», но на Руси другая цветовая гамма: зелёный, коричневый, бурый… Попадается красный. Но синего… практически нет. Пробьёт инновация консерватизм потребителя или как?

Попандопулы могут хихикать и показывать пальцами:

— Экий дурень! Выдумал себе проблему! Дай аборигенам штаны — они их с руками оторвут! Любого цвета.

Отнюдь. Я хочу не — «дать», а — «продать». Если кто не понял — это две большие разницы. Требуется соучастие получателя, его желание, его «кровные».

В Средневековье одежда не только функция — «наготу прикрыть», не только эстетика — «а вот мне так красившее», но и социология. Цвет, крой, материал… — жёстко задаётся стереотипами, традициями.

Достаточно посмотреть любые изображения этой эпохи потоком, и сразу видно: между мозаичной греческой Орантой в Киевской Софии и Рублевским «голубцом» «Троицы» — практически нет полей синего цвета. Проблема — не цветовая, а мировоззренческая.

«Синий и голубой воспринимались в византийском мире как символы трансцендентного мира… Традиционны в этом плане для византийской живописи и синие одежды Христа и Богоматери». «На византийских мозаиках чаще всего использовались синий, пурпурный и золотой цвета».

А вот в произведениях русского монастырского искусства «доминировали красные, зелёные и охристые тона. Из-за пристрастия к этим ярким цветам монастырская живопись резко отличалась от изысканного константинопольского стиля…».«…в новгородских иконах главную роль играют красный, зелёный и жёлтый цвета… колорит псковских икон обычно тёмный и ограничен, если не считать фона, тремя тонами: красным, коричневым и тёмно-зелёным, а иногда и двумя: красным и зелёным».

Эмоционально толкует об этом М.Волошин:

«Лиловый и синий появляются всюду в те эпохи, когда преобладает религиозное и мистическое чувство. Почти полное отсутствие именно этих двух красок в русской иконописи — знаменательно! Оно говорит о том, что мы имеем дело с очень простым, земным, радостным искусством, чуждым мистики и аскетизма. Совпадая с греческой гаммой в жёлтом и красном, славянская гамма заменяет чёрную — зелёной. Зелёную же она подставляет всюду на место синей. Русская иконопись видит воздух зелёным, зелёными разбелками даёт дневные рефлексы. Таким образом, на место основного пессимизма греков подставляется цвет надежды, радость бытия».

Я понимаю, что для любого моего современника-попандопулы переживания «о предпочтительной цветовой гамме» аборигенов — пустая болтовня и сотрясение воздуха:

— А чё они там? Не хотят?! Вот б…! Брезгают?! Придурки средневековые. А мы их сща с крупнокалиберного…

Если вы пришли на рынок с крупнокалиберным, то зачем вам краска? Хоть какая. Денег вы и так получите. Все, сколько есть, всегда, пока патроны не кончатся.

У меня нет скорострельного и многозарядного. Поэтому приходиться думать о потребителе. О его интересах и предпочтениях.


«Святая Русь» «голубизну» не приняла. Однако ж краски этой производили мы немалое количество. Во Всеволжске, из-за крайней нищеты новосёлов во всём, понуждаем я был изготавливать множество вещей. Той же одежды. И отдавать людям. Как отличать казённое от иного? Тогда начали красить всё этой «лазурью». Углядев где-нибудь на плетне рубаху голубую, или нить синюю на срезе верёвки, входили люди мои в дома и спрос вели. Немало татей на том попалося.

Так люди мои от прочих, от «людей русских» стали и цветом отличны: в любом городе толпа на улице иль на торгу — серая, да зелёная, да коричневая. А у меня — с просинью.

Видя для казны такую пользу, ввёл я запрет на торг этой краской, прозванной «Русское индиго». А вот ткань, ею крашенную, стали продавать. Не худо пошли полотны мои в края южные, с настоящим индиго уже знакомые. А уж после — и «Святая Русь» распробовала.

Многие из людей хитрых тайну сей краски узнать пыталися. Да — бестолку. «Слышат звон да не знают где он». Вот и пошёл слух, что, де, Воевода Всеволжский колдовством, по небу, на драконе летаючи, вывез с Индии сей кустарник. Ростит, де, чудо сиё, белоопушённое, в странах дальних, белым снегом вечно покрытых. А для прокормления сего теплолюбивого растения поливает его кровью. Обязательно — человеческой. Само собой — девственниц да младенцев. Вера и народность сих доноров — определяется рассказчиком. Всегда — по его слушателям.

И ныне в иных краях можно услыхать: «не будешь слушаться — отдам Колдуну Полуночному на краску». Родителю страх от сей легенды — помогает дитятю приструнить, мне — и народы целые.


Я уже говорил, что темнота в жилищах приводит меня в крайне раздражение. Зимой — особенно. Света хочу, света!

Мысль первая — делать свечки из пчелиного воска.

Воск мы в вотчине имеем. Но его и покупают не худо. Николай в городе подсуетился, вышел на корсунянина одного. Товар экспортный, грек берёт оптом. У меня пасека работает, с пчелами всё получается прилично. В смысле: медоносят и роятся. Но — не беспредельно же! Свой воск мы продали, из остатка Никодимке свечей в подарок наделали: в церкви службы без восковых свечей — крайняя бедность.

Есть лучины. Самый мой первый осветительный здесь прибор. Ещё с Юлькиной избушки. Я их перепробовал с пяток разновидностей. Больше не хочу.

Лампадки… ещё хуже. Это вообще не средство освещения помещения, а средство выражения почтения. К изображению.

Основной здешний осветительный прибор — сальная свеча. С фитилём из овечьей шерсти. Жить с таким освещением… и с таким прикосновением… и с таким запахом… сил моих нет!

Свечи здесь маканные. По Древним римлянам. Римляне макали скрученный папирус в раствор из жира, часть раствора оставалась на фитиле, это позволяло фитилю гореть. Теперь вместо папируса макают всё, что под руку попадает. Вот прямо сейчас, во второй половине 12 века, куча народа мечтает построить на этом свой «маленький свечной заводик». В Англии и Франции появились гильдии свечных мастеров. Новгородское «Иваново братство» свечников — очень не одиноко. Свечи в Европе продаются в небольших свечных магазинчиках во всех городах и деревнях.

До 15 века — «макают все!». Только в 15 веке один французский изобретатель придумал литейную форму для конических свечей. Но помакивание активно продолжается и в 19 веке.

«Вот сальные свечки, называемые мокаными. Хлопчатобумажные фитили, нарезанные одинаковыми кусками, подвешиваются на петельках и разом обмакиваются в растопленное сало (говяжье или баранье). Потом они вынимаются, охлаждаются и снова окунаются, пока вокруг фитиля не нарастает достаточно толстый слой сала…».

Я попытался спрогресснуть лет на триста раньше: был твёрдо уверен, что все свечи можно лить. Вспомнился какой-то авантюрный роман 19 века, в котором путешественники, для лазанья по пещерам, лили свечи из воска в стволах двустволки. И сокрушались, что винчестер так применить нельзя — ствол с нарезкой.

Ошибочка вышла: с восковыми свечками так не проходит. Фарадей специально об этом говорит:

«Свечи не всегда можно отливать в формы; восковые свечи вовсе нельзя отливать… Воск — вещество, не поддающееся отливке, хотя оно прекрасно горит и легко плавится в свече…

Восковые свечи делаются иначе: на раму навешиваются фитили с металлическими наконечниками, чтобы воск не целиком покрывал фитиль. Рама подвешивается так, чтобы она могла вращаться над котлом с растопленным воском. Рабочий зачерпывает ложкой воск из котла и, поворачивая раму, поливает фитили, один за другим; за это время воск на них успевает застыть, и рабочий их поливает вторично, и так далее, до требуемой толщины. Сняв свечи с рамы, их катают по гладкой каменной плите, верхушке придают надлежащую коническую форму, а нижний конец аккуратно обрезают».

Осенью, когда мы собрали свой и лесной воск, немножко поигрался в такой технологии. Раму с котлом — поставил. Обрезание нижних концов… Еврейские какие-то свечки… Но — сохранил. Остальное… Каменной плиты и хлопчатобумажных фитилей у меня нет. На плиту я наплевал, а фитили сделал пеньковыми. Предварительно выварив в поташе. Ну нету у меня ничего другого!

Зато какой цвет даёт…! Не с жёлтым, как соединения натрия, а с фиолетовым оттенком. Трансцендентальность так и прёт! В православной иконописи фиолетовый — передаёт особенность служения святого. Ныне покойного. Вот станет Никодимка святым… А у нас уже и цветовая гамма подобрана.

Пару сотен восковых свечей мы сделали, но основную часть воска в таких… замороженных брусках — отправили на продажу. А сами занялись свечным литьём. Макание… задалбывает. Сделал формочки. Ну, чего заливать будем?

Пробовал делать свечи из бараньего жира. Гадость редкостная: коптят, воняют, слабенькие. Коптят… хоть граффити рисуй! Недаром Свифт советовал лентяям развлекаться, расписывая на потолке узоры с помощью свечи. У меня в покоях потолок…

— Ваня, на что тебе элефант?

— ??!!

— Ну вона же! В левом углу. А рядом буковицы какие-то… Вроде греческих… Это Трифена выводила? Ты, часом не знаешь — чего это значит? А то может, заклятие какое… Или — заговор…

Наложницы постоянно отвлекаются — не на меня смотрят, а потолком любуются! Какая тут может быть нормальная половая жизнь?! Только с «элефантом».

Я перепробовал и другие… консистенции: говяжий, свиной, козлиный… Нет, человечий не пробовал. Хотя Прокуй своего толстячка-воздуходуя до слёз довёл. Каждый раз громко предлагал пустить парня на сало.

Пришлось сжалиться и забрать паренька. Нет, не на сало. Новое дело ему дал — несгораемые фитили делать. Берёшь пучок медной тонкой проволоки, сплетаешь из неё жгутик и получаешь кучку капиллярных трубок, «тонких как волос».

Откуда проволока? — Да оттуда же! От женщин!

Что такое «скань» знаете? Вот как раз в этом 12 веке в дополнение к более старой зерни на «Святой Руси» хорошо пошла ажурная и рельефная скань с витой проволокой. «Воздуходуй» тяжело вздыхал, пыхтел, потел, но разобрал две покоцанные блямбы — колты покойной княгини «поротой литвы».

Понятно, что на свечки таких фитилей не напасёшься, но я разогнался сделать светильники.

Что тёр Аладдин, вызывая джинна? — Правильно — лампу. В лампе — резервуар с жидким маслом. Джинн был… маслянистый на ощупь. Поэтому постоянно соскальзывал. От своего очередного хозяина.

У меня джинна нет. Поэтому опускаю в резервуар фитиль из мха, зажигаю верхушку фитиля… Пусть такую лампу враги мои… курят. Рассказывают, что у писателя Белинского на рабочем столе стояла масляная лампа, но он ее никогда не зажигал, потому что не выносил запаха горелого масла. Работал он всегда при двух свечах.

Я — очень солидарен с Белинским. Вне зависимости от его политических взглядов.

Лампа Аладдина годится для жилья злобного духа и совершенно не годиться для освещения. Два плохо и одно хорошо: плохо светит, плохо пахнет и хорошо коптит.

Сходно устроена наша исконно-посконная лампадка. Чёрные лики православных икон — от копоти. Типа: измажем святого грязью — может, молитвы наши лучше понимать будет?

Тогда я построил скипидарный светильник. Не в смысле: намажь задницу, а глаза сами светиться начнут.

   «Он летел перегоняя

   Мотоциклы и трамваи

   Путь свой освещая

   Фонарями»

Не надо так… эпически. В ту же «лампу Аладдина» вставили медный фитиль, залили скипидар и подожгли.

Мда… лучше. Но не очень.

Напрягаем «воздуходуя» и делаем фитиль широким. Как в керосиновой лампе 20 века.

Лучше… Но мало. Сворачиваем медный фитиль в трубочку, вставляем в железный держатель. Делаем по кругу кольцевую щель. И получаем «Астральную лампу» Арганда в варианте «горелка Дюма». Фитиль по капиллярам тянет масло снизу, щель пропускает воздух сбоку. Воздух идёт к пламени и снаружи, как у свечки, и изнутри цилиндрического фитиля. Скачок освещённости против свечки — раз в 10. Будет. Когда у меня будет ламповое стекло, которое обеспечит нормальную стабильную тягу.

Откладываем на полочку… И делаем другой светильник — знакомую мне по первой жизни карбидную лампу.

Берём негашёную известь, укладываем её в тигель слоями с с древесным углём, ставим в печку, дуем-дуем… — получаем карбид. Такого… грязно-серо-коричневого цвета. Капаем на него водичкой, пошёл ацетилен. Поджигаем… Горит. И — воняет. Он не сам воняет — это примеси воняют! Но отделить их я пока не могу. И мне очень не нравится температура прокаливания — 1900–1950®C. У меня так все печки погорят! Тигель, вон, пальчиком постучал — он и развалился.

Конструкцию с двумя бачками — один для воды, другой — для карбида, с дозирующим устройством между ними, форсункой и отражателем — убираем на полку.

И достаем оттуда взад — «Астральную лампу». Потому что верим Эдгару По:

«Блеск — вот главное заблуждение американской теории внутреннего убранства, заблуждение, которое легко объяснить уже описанным извращением вкуса… Мы разумеем, конечно, астральную лампу в собственном смысле — лампу Арганда с первоначальным простым матовым абажуром и смягченным, ровным, точно лунным светом. Абажур граненого стекла — это жалкое изобретение дьявола».

Вкуса у меня никакого нет. Поэтому и его извращение мне не грозит. На Руси про огранку стекла забыли ещё в начале 11 века. Только шлифовка. Поэтому никаких «жалких изобретений дьявола» прогрессировать не будем.

В тот момент у меня уже была поставлена стекловаренная печка. Я надеялся получить к концу лета приемлемое стекло для своих скипидарных светильников. А пока решил проверить их так.

Технология «выколотки» здесь известна, точильный станок под шлифовальный переделать — особого ума не надо. Через неделю «воздуходуй» порадовал меня четырьмя экземплярами «астральной лампы» с параболическими отражателями.

Надо ж проверить! В условия, максимально приближённых… На поварне. Заправили, притащили, расставили по углам, запалили… Позвали Домну.

Сначала она перепугалась:

— Ой, горим, никак?! Пожар?

— Не пожар, а улучшенное освещение. Теперь люди будут видеть — чего они в рот кладут.

Тут она посуровела. Осмотрелась внимательно. Выразилась. Негромко и нецензурно. И заорала:

— Вы… мать… растудыть… кракозяблы… безрукие… многожрущие — малотрудящиеся…!

Воспроизвести дословно не берусь. Тут Гомер нужен. С его «шлемоблещущими» греками.

Я сперва удивился: чего это она так на меня? Потом понял: не на меня. Домна устроила тотальный аврал всей своей кухонной команде. Я про старые очки рассказывал? — Ну, вот где-то так. Многое стало видно.

Странно: я же сделал как лучше! А она обиделась и разозлилась.

— Домнушка, да что ж ты так рычать начала! Я ж просто свету добавил…

— Иди ты… к себе в опочивальню. И свети там сколь хочешь. Пущай Гапка твоя краснеет. Вот же стыдобища кака настала… недоглядела-недопроверила… Стыдно-то перед людьми — выходит, я всех вот в таком сраче кормила-угощала…

Я понимаю, что она злится на себя, но достанется всем. Начал, было, развлекать: показывать, как эта лампа работает.

— Тут вот пипочка, сюда сдвинул — заслонка пошла, воздух перекрыла, огонь угас. Ну-ка попробуй.

Мда… Хороший у меня кафтан был. Сгорел.

Домна с непривычки дёрнула задвижку чересчур сильно, её заклинило, она рванула… «Сыр выпал — с ним была плутовка такова».

Скипидар — не сыр. А лампа — не свеча. Фарадей об этом много говорит: упавшая свеча обычно гаснет. От неё что-то может загореться — занавески, скатерть… Но сама свеча в горизонтальном состоянии — гаснет. Потому что свеча — заводик по производству горючего. Оно — только в чашечке свечи. А в лампе горючее — в её бачке.

Домна своротила конструкцию и выронила лампу. Скипидар вылился на пол и вспыхнул. Девка, стоявшая рядом с ведром грязной воды, немедленно завизжала и плесканула. Заливать горящее масло водой… Тут уже все завизжали!

Но я же — попадун! Я же всё знаю-умею! Я же… Короче: я так уже горел в первой жизни. Что нас и спасло. Конечно, правильнее было бы поставить аргоновую систему пожаротушения вытесняющего действия. Но — нету. А вот кафтанчик… — был. Ну и фиг с ним.

Потом отпаивали Домну, она держалась за сердце и томным голосом выговаривала мне. Обвиняя в попытке сжечь поварню, усадьбу, всю вотчину… И её, бедную, в пламени диавольском.

— Ты, Ваня, прости дуру старую, но эту твою машину пламенную… я в руки не возьму. И другие… не знаю — может из молодых кто… Не, Ваня, мы уж по старине, со свечкой.

Хреново. Но — не ново. В начале тридцатых в ходе индустриализации была постоянная проблема: пришедшие на завод крестьяне либо прилагали, к рычагам и рукояткам станков, слишком мало усилий — и ничего не происходило. Либо слишком много — и рукоятки ломались. Сходную картинку я наблюдал и в 21 веке при сборке-разборке промышленных серверов: вроде бы дожал банк памяти. Но не запирается. А нажмёшь сильнее… материнка хрупнула.

Понятно, что всё это решаемо. Но — рискуемо.

Опыт с печной задвижкой показал: все всё поняли. Но не всем это помогло. Если Домна, чисто по ошибке, от непривычности, отвлекаясь на что-нибудь… упустит светильник…

   «Два чувства дивно близки нам

   В них обретает сердце пищу:

   Любовь к родному пепелищу,

   Любовь к отеческим гробам».

«Пищи для сердца» будет вдоволь. Аж не проглотить. Даже без «отеческих гробов».

Мало сделать вундервафлю. Надо научить туземцев ею пользоваться. Хорошо бы — безопасно для себя и окружающих.


«Скипидарки» мои получили со временем и доброе стекло, и качественные отражатели. Часть из них были оснащены системами принудительной подачи масла, усиления тяги. Использовали «друммондов свет, соперничающий со светом вольтовой дуги и почти равный солнечному свету». Делали особенные — сдвоенные установки для сигнальщиков для передачи в ночное время. Более простые и маленькие светильники наполнили моё жилище, распространились по заведениям казённым, по домам ближников моих, просто людей богатых. Всеволжск — первый город в мире, где было заведено постоянное уличное освещение. Многие гости такому нововведению весьма удивлялись и за расточительство меня ругали. Я же невнятно намекал на несметность казны моей. А всего-то делов — скипидару у меня много.


Домна несколько успокоилась, мы сидели у неё в закутке и болтали о всяких кухонных разностях. Я пытался как-то загладить свою вину: сунулся к серьёзной женщине с какой-то фигнёй огнеопасной.

Кстати, если кто подзабыл — это я поташ делаю. О чём Домне и рассказываю. Так просто, к слову пришлось. Я так понимаю, что понятие «разрыхлитель теста» всем известно? Ну, тогда про дунганскую лапшу и вообще, вытяжное тесто — рассказывать не буду.

В этой связи, чисто для разговору, упоминаем уксус. И тут Домна, среди прочих своих трудностей и повседневных проблем на ниве общественного питания, вспоминает о том, что у неё:

— Уксуса этого собралось… Ну девать некуда!

— Что, вот так прям — и некуда девать?

— Да что я тебе, врать что ль буду?! Бочка полная, под крышку плещется!

— Э-э… А давай я тебе помогу! Завтра пришлю человечка — он всё вычерпает. При условии, что быстренько ещё бочку сделаешь. Такого… едучего.

— Да на что тебе столько?! Мариновать всякое — время давно прошло…

— Есть у меня идейка. У тебя сало от баранов осталось?

Слышал я про одного гея… Не! Не то, что вы подумали! Он же был гей только на половину! На первую. Звали его Гей-Люсак. Какой он был «гей» — не знаю. Но «люсак» у него работал. От чего и имеем метод его имени.

Сначала берём баранье сало — в нём того, что нам нужно — больше всего, процентов 30 %. Доливаем седьмую часть по весу воды. Разогреваем до кипения. Вонища…! Затыкаем нос и греем. Добавляем процеженного известкового молока. По чуть-чуть. Чтобы всё время кипело. «Всё время» — 6–8 часов. Жарища… Потеем.

Капелек жира в чане уже не видно. А посветить? — И правда. Тогда ждём отстоя пива. Виноват — мыла. Эта гадость, которая по поверхности плавает, так и называется — известковое мыло. Накипь эту снимаем, остаток — глицерин… оставляем.

Известковое мыло измельчаем и промываем.

Дальше должна быть серная кислота. Которой у меня… полкило. В виде каких-то сульфидов чего-то. Местные называют её сернистая… чего-то там. И применяют для выделки кож. Мы с Ноготком как-то её для выделки душ применяли. Душа была… самой Великой Княгини! Тот эксперимент — удался. Душа — выделалась, сама княгиня — выделываться перестала.

Для выделки княгининской души — и чуть-чуть хватило. А для сколько-нибудь промышленных объёмов… пробуем уксус.

Кислоты нужно по весу в два раза больше, чем известкового мыла, процесс идет опять-таки в кипящем чане, при помешивании, 3–4 часа. Опять: «ждите отстоя». В результате содержимое раскладывается на три фракции — снизу немного гипса, в середине вода с гипсом, а сверху — получается… стеарин!

Или кто-то думал, что я запросто так… вот в этом во всём… в сале и уксусе, в запахе и в жаре… Нет, не просто! Но — не сразу.

Снова снятую накипь прессуем в мешках из мешковины. Чтобы выжать темную олеиновую кислоту. Получаются отжатые бруски стеарина. Из него уже можно делать свечи. Которые получаем не маканием, как сальные, не поливанием, как восковые, а нормальной заливкой в форму с вставленным фитилем. Фитили — предварительно провариваем 2–4 часа в смеси из поташа и жженой извести.

Скачок качества — по глазам бьёт! Но лучше всего сказал Фарадей:

«Сравните блеск золота и серебра и еще большую яркость драгоценных камней — рубина и алмаза, — но ни то, ни другое не сравнится с сиянием и красотой пламени. И действительно, какой алмаз может светить как пламя? Ведь вечером и ночью алмаз обязан своим сверканием именно тому пламени, которое его освещает. Пламя светит в темноте, а блеск, заключенный в алмазе, — ничто, пока его не осветит пламя, и тогда алмаз снова засверкает. Только свеча светит сама по себе и сама для себя или для тех, кто ее изготовил».

Вот такие «алмазы» начали произрастать в моём хозяйстве в немалом количестве.


Глава 283 | Рацухизация | Глава 285