home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 277

Лампадку запалил — надо ж понять: что тут у нас где. Утёр, умыл, накрыл, уложил. Сам рядом прикорнул. Кантовать её сейчас… жестоко. Девушка утомилась — пусть отдыхает. А вот мне, невдалому, сегодня опять на полу спать. Выдумал себе заморочку — спать по-волчьи. Экая глупость! Теперь и с женщиной в одной постели не поспишь!

Хотя я с ними и раньше спать не мог. Откинешь так это, случайно, во сне, руку в сторону, а там… Там, к примеру — бедро. Женское. Голое. Ну и что — что под одеялом? Одеяло ж можно…

— Ваня, а ты кто?

— В смысле? Я — Иван, боярский сын, ублюдок Акима Рябины.

Я эту формулировку крепко выучил. Среди ночи разбуди — от зубов отскакивает. Могу автоматом дальше погнать: «отставного достославного сотника храбрых смоленских стрелков…».

— Ваня! Не лги мне! Ты же знаешь — я лжу чую! Кто ты?! Ты не муж!

Агафья вдруг развернулась ко мне, приподнялась, вглядываясь в лицо, ухватила за плечи. Встряхивает в такт вопросам. Чуть верхом не залезла.

— Тю. Тебе я точно не муж. Тебе я господин, Иван Акимович, боярский сын…

— Не лжи! У тебя на уду кожа обрезана! Ты — чуженин, бессермен?! Колдун иудейский?! Чудесник из Беловодья?! Нет! Ты вовсе не человек! Полюбовников таких не бывает! Человеки так не делают! У человеков языков таких… Будто змеиный: длинный да раздвоенный. До всего, во всюда… Господи! Срамота-то какая! Стыдно-то как… Ты кто?! Бес, посланец сатанинский?!!!

Вот же блин же! Сделай человеку хорошо, и он немедленно назовёт тебя сатанинским отродьем. У них же чёткая, «с молоком матери впитанная», связочка в мозгах: в постели хорошо — похоть сатанинская — происки врага рода человеческого. Сношение как мучение, искушение и испытание? Не дай бог!

Христианство воспитывает мазохисток. И ответную часть: садистов-маньяков. Которые потом каются. «Злыдень писюкастый» — должен бывать на исповеди каждое светлое воскресенье. Где ему и прощается.

А я, по Гапкиному мнению, кто? — Ванька-Люцифер? В смысле — «Светоносный». Ну, если насчёт прогрессизма… «да будет свет»…

— Гапа, ты, конечно, по полюбовникам большая знаточка. Они через тебя толпами ходят. Я только не пойму: какую ж мы тогда тут… «калину рвали»?

Она несколько смутилась, но, оставаясь в твердой уверенности в своих познаниях, как часто свойственно «боксёрам-заочникам» разных «видов спорта», упрямо продолжала:

— Не юли. Я — знаю. Я — слышала. Бабы про всех сказывают. Который — как. Так, как ты сегодня со мною — таких нет! Откуда у тебя такие… умения? Это в геене огненной так учат?! Чтобы бедным бабам совсем мозги вынести?! Чтобы дуры наши души свои христианские вашему князю Тьмы продали? За вот такое… за разврат такой?! Говори! Ой! Ты чего творишь?! Ай!

Она так интенсивно трясла меня, так старалась вытрясти из меня правду о моём происхождении, образовании, национальности, партийности и вероисповедании… Уселась верхом мне на живот, дёргала меня за плечи. А вот ручки мои шаловливые… которые, кроме как на её бёдра — положить некуда, оставила без внимания. А ведь я предупреждал: у меня была неделя воздержания. Это сколько ж разиков я пропустил? Надо, надо догонять. Восстанавливать общий счёт и улучшать собственную карму.

Тем более, что её седловка на моём животе… конкретно — её промежность на моей нежной коже чуть ниже пупка… прикосновение её ног к моим бокам, конкретно — шлюсами и шенкелями… и завораживающее движение её грудей перед моим носом… конкретно — туда-сюда…

Как бы ты не седлал лошадь — седло сползёт вперёд, на нижние лошадиные рёбра. Там её, подпруги — место. А вот когда вместо жеребца — мужчина, а вместо седла — женщина… Она тоже сползает. Но — вниз. Пока не наденется. Там её, подруги — место.

Агафья крайне растерялась. Удивилась, заволновалась. Попыталась сняться, уперлась мне в грудь руками, но я держал крепко. Потом чуть отпустил и, когда она приподнялась, снова осадил на… на место. На место подруги. И ещё раз. И ещё.

— Гапа, как тебе так?

— Как… как на колу. Глубоко и твёрдо. О-ох.

Я остановился, давая время привыкнуть к новому для неё положению. Агафья чуть отдышалась и стала осторожно осматриваться по сторонам, потом с интересом принялась разглядывать меня сверху, наклоняя голову то к одному, то к другому плечу.

— А ты… ты отсюда… непривычно смотришься. И опочивальня твоя… Иначе… О, а у тебя за иконой паутина, и угол не метен.

Она села прямее, поморщившись мимоходом от внутренних ощущений, прикрыла соски ладонями и принялась с удивлением крутить головой, рассматривая комнату в трепещущем свете лампадки.

— Интересно-то как… Как-то… по-взрослому… Не так, как с подушки. И ты — совсем другой. Ну, сверху вниз-то.

Она хихикнула:

— Лысенький, молоденький. Будто дитя малое на постели. Титьку пососать хочешь? Ха-ха-ха! Чудно. И чего теперь?

Я осторожно подсунул свои ладони под её. Чуть сжал её груди и осторожно потянул вверх. Она неуверенно, непонимающе послушалась, подчинилась моему движению.

— А теперь — поехали!

И мы поехали. Поскакали. Постепенно увеличивая размах и скорость этого… «аллюра». Я, честно говоря, не ожидал сколько-нибудь выдающегося результата — слишком непривычно для девушки. Но ей всё непривычно! При таком непрерывном потоке инноваций каждая последующая всё более воспринимается уже как норма. Что позволяет сосредоточиться на собственной реакции. А не на глупостях типа: «хорошо ли я выгляжу? Правильно ли я подскакиваю? В той ли тональности брякают мои серьги?…».

В какой-то момент она оскалилась, плотно зажмурила глаза и, рыча и мотая головой, устроила такой… галоп. Видимо, вспомнила какой-то запомнившийся персонаж из личной жизни, на котором очень хотела… верхом поездить.

Потом упала мне на грудь и чуть слышно сообщила:

— Всё. Я умерла.

Впрочем, «умерла» — ненадолго. Устроившись поудобнее на моём плече, смущённо попросила:

— Ваня, ты… ты про эти наши игры… не рассказывай никому.

Не понял. Это вообще не мой стиль. Дела постельные — не тема для обсуждения. Нет, я понимаю, бывают экстремальные ситуации: в суде, в больнице, в церкви, на телевидении, в соцсетях… Но так-то болтать… мне не свойственно.

— Не говори никому. Люди… завистливы. А уж бабы-то… Ежели узнают, что я на тебе верхом ездила… Съедят. Да и тебе худо будет. Уважать перестанут, насмехаться начнут. А уж мне-то… Ой, Ванечка, стыд-то какой. Ведь не можно бабе сверху быть! Ведь от господа заповедано: муж в дому голова. А ежели голова в… внизу… Грех-то какой! Забьют меня, Ванечка, до смерти. Заклюют, утопят… Тебе-то, чёртушка мой миленький, твой… не к ночи будь помянут — поможет, выведет. А мне погибать.

Посопела в шею и задорно добавила:

— А и ладно! После такого… сладкого — и смерть не страшна. Я теперь — баба настоящая. Да ещё и непростая! Такого попробовала! С самим чёртом… кувыркалась! На Звере Лютом — каталася! Ха-ха-ха! У тебя — вся вотчина под седлом, а я — на тебе верхом! Не, точно с зависти все полопаются! О-ох… Ты не обижайся — я сейчас посплю малость.

И она мгновенно засопела.

Забавно. Я как-то не думал, что эта позиция так… неприемлема аборигенам. А оно-то оказывается для туземцев — выражение крайнего разврата, нарушение исконных устоев. С отсылками к Святому Писанию, к основам семейного уклада и социальной организации общества.

«Бабе сверху быть неможно!». Точка. Абсолютная истина. Нарушение карается всеобщим презрением в отношении мужчины и обвинением в разврате и ведовстве в отношении женщины. Оба «отношения», силами православной церкви и святорусского общества, переводятся из моральной плоскости в материальную. Панночка из «Вия» тоже ездила верхом на парне. Концовка известна: недоучившийся философ забил девушку поленом до смерти.

Кажется, только в «Декамероне» аббат-бенедиктинец применяет эту позицию, причём исключительно из соображений техники безопасности и в целях снижения травматизма:

«он взобрался на постель монаха и, взяв во внимание почтенный вес своего достоинства и юный возраст девушки, а может быть, боясь повредить ей излишней тяжестью, не возлег на нее, а возложил на себя и долгое время с нею забавлялся».

Монах, подглядывавший за процессом, честно сообщает аббату:

«Мессере, я еще недавно состою в ордене св. Бенедикта и не мог научиться всем его особенностям, а вы еще не успели наставить меня, что монахам следует подлежать женщинам точно так же, как постам и бдениям. Теперь, когда вы это мне показали, я обещаю вам, коли вы простите мне на этот раз, никогда более не грешить этим, а всегда делать так, как я видел, делали вы».

«Отмазка» принимается аббатом без изумления. Включая равноценное отношение к сексуальной позе и к обрядам католической церкви.

Вывод: даже в весьма продвинутой части европейского общества — среди монахов-бенедектинцев, в наполненной культурой и прогрессом Италии, с начинающимся уже Ренессансом, столетие спустя после моего «сейчас»…. - такая поза широким массам неизвестна, считается сакральной, требует специального разрешения духовного наставника и начальника.

В христианском средневековом мире позиция «дама сверху» — жёсткое табу. Что вызывает яркие чувства. Неважно какие: восторг ли от собственной смелости, ужас ли от неизбежности наказания… Главное: переживания — сильные. Крепкий шнурок на человеческой душе.

«Запретный плод — сладок» — давняя христианская мудрость.

Построить подходящую ситуацию — дело техники. Важно, что такой поводок можно накинуть и уверенно за него дёргать — потому что крепкий. Потому что — табу. А нарушение табу — вызывает мощные эмоции.

Прав был Иисус:

«знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст Моих».

«Тёплые» — неуправляемы. На них не накинешь «ошейник» сильных эмоций.


«После нескольких лет наблюдения за своим сознанием Будда Шакьямуни пришёл к выводу, что причиной страдания людей являются они сами, их привязанность к жизни, материальным ценностям, вера в неизменную душу, являющаяся попыткой создать иллюзию, противостоящую всеобщей изменчивости. Прекратить страдания (вступить в нирвану) и достигнуть пробуждения, можно путём разрушения привязанностей и иллюзий устойчивости с помощью практики самоограничения».


Разрушь привязанности и иллюзии. Перестань «греть» или «вымораживать» мир. Приди в «термодинамическое равновесие» с окружающей средой… Стань «тёплым». И ты растворишься в Будде. Поскольку Христос — «изблюёт» тебя.

Наполнитель нирваны — блевотина Иисуса?

А вот «холодные» или «горячие»… Взволнованные «привязанностью к жизни» и «иллюзиями устойчивости» наложенных на неё табу…

Надо запомнить и применить связку: «дама на колу» — шнурки на обоих душах.

Интересны ассоциации с «языком змеи». Каждая «Евина дочка» хочет ощутить себя в раю: никакой готовки-стирки-уборки, бегать голенькой по лесу со своим мужчиной… И чтобы кто-нибудь нехороший, с длинным гибким языком, её льстиво совращал в отсутствие мужа.

Так применение техник куннилингуса в средневековом обществе выводит эту форму сношения на уровень богословия. Надо применить в подходящем случае, сформировав «шнурок» и такого вида.

Только бы не перепутать куннилингус с промискуитетом.

Утром она воспользовалась моментом — пока я на утреннюю разминку убежал, и исчезла из спальни. Потом всё утро старательно от меня пряталась. Пришлось посылать мальчишку-посыльного, чтобы нашёл и привёл.

Я с утра зацепился языками с мужиками на поварне по обычной текучке. Но не заметить её появления было невозможно: вся толпа вокруг меня мгновенно замолкла и превратилась в слух. В коллективный слух стаи «хомом сапнутых» индивидуев. Понятно, что про наши вчерашние экзерсисы — всем всё известно. Во всех подробностях. К счастью — не в реальных. Промывать всей вотчине мозги по методу бенедектинцев… насчёт подлежания обетам, постам и бдениям… мне несколько не ко времени.

— День добрый, Иван Акимович. Подобру ли почивал?

Стандартное утреннее приветствие вызвало немедленный поток шепотков:

— Во… сама всю ночь… бесстыжая… до утра ж почитай орала… а ещё и спрашивает…

Гапа пылала «зарёй востока». Пытаясь как-то оправдаться из-за необходимости её поиска по усадьбе, растерянно выдала:

— Я… там… постелю постирать сняла… чтоб нынче же быстренько… а то вчера-то… мы там… замарала малость… но уже всё! Уже простирнула! Уже сохнет… вот…

Какой у нас самый известный красный гигант? Бетельгейзе? Хотя он — сверхгигант. Но — похоже. Наверное, он именно так вблизи и выглядит. Только Гапа пока косматыми протуберанцами не плюётся.

— Значится так, Агафья. Что постель у меня сменила — правильно. Неправильно — что сама стирать взялась. Для того у нас прачки есть. Прачки есть, а толку нет. Посему велю тебе быть в усадьбе ключницей.

Бздынь. Тема с между-ляжечного уровня перескочила на уровень обще-вотчинный. О, и серьёзные люди появились: Домна из подсобки выглянула, Потаня от разговора с мужиками оторвался.

— Хозяйство наше растёт. У Потани за делами крестьянскими до усадьбы руки не доходят. Домна — на кухне главная. У неё забот — выше крыши. Ни то, ни другое менять не будем. Но нужен человек, с которого я спрошу за порядок в доме. Ты, вон, вчера паутину за иконой углядела.

Новая волна шепчущегося недоумения:

— Это они чего?… Так он её на божнице?!… Не, тама места нету, не уложишься… Он яё с иконой… Ну, снял и паутину видать… — А на шо ему в этом деле лик святой? — Тю! Ты вспомни — чего он прошлый раз за икону взялся? Шоб больше вылилось! Шоб по самые ноздри! Как тую блоху земляную…

А инфракрасные гиганты бывают? Где-то на поварне должен быть ящик с песком. На случай пожара. Если она сейчас хоть чем легко-горючим к своим щекам прикоснётся… случай и настанет. Я имею в виду — случай пожара.

— Ты баба взрослая, разумная…

Теперь-то уж не отопрётся. «Я — не баба…».

— Принимай хозяйство. И чтоб в усадьбе был порядок! И — чистота.

Кто-то тихо шипел и злобствовал. По теме: если лечь пониже да принять поглубже, то взлетишь повыше. Но мне плевать: есть проблема и её надо решать. Агафья — справится.

Многие коллеги-попадуны как-то очень пренебрежительно относятся к обустройству места своего обитания. Не только в смысле: чтобы крыша не текла и из дверей не дуло, но в части чистоты и порядка.

Нет, я понимаю, что нормальный мужик может всё сделать лучше женщины. Что самый порядочный порядок на военных кораблях. И вообще, носки себе — я могу постирать и сам. Тем более, что их тут нет. Но — время! Или — «светлое будущее для всего человечества», или — подмести полы в своём дому. Причём всякой бытовой техники, типа робота-побирашки, который смешно ползает по полу, урчит и пыль подбирает, тут нет. Всё ручками.

Мне — не в лом. Я люблю делать порядок. Я люблю мыть посуду, раскладывать барахло по местам, затягивать гайки и смазывать петли. Без фанатизма, но с энтузиазмом. Но — время!

Можно и чужими руками. Но их нужно организовать. А это тоже время. Размерность задачи растёт: у меня на подворье уже два трёхэтажных дома, с десяток других построек, мастерские, конюшни, склады. Одних курсантов — больше сотни молодых проглотов собирается.

Срач вокруг попаданца нарастает лавинообразно и квадратно-зависимо. Извините.


Агафья оказалась очень толковой домоправительницей. Опыт жизни в большой посаднической усадьбе в Вержавске, которого не было у других кандидатов, позволял предвидеть проблемы и применять уже известные ей решения. Постоянный оптимизм, радостность — гасить неизбежные конфликты, а способность видеть ложь — избегать обмана со стороны слуг. Впрочем, высокий статус ключницы позволил привлекать её и к беседам с вятшими. После чего я с удовольствием слушал её анализ лживости очередного чужого трёпа.


Глядя как Гапа строит «этого козла» — Меньшака, я понял, что я наделал: я перешёл к следующему этапу своего выживания в «Святой Руси», к фазе структурирования иерархической системы управления.

Всё больше люди, непосредственно делающие дело, выбывали из круга моего постоянного внимания, из-под прямого присмотра и контроля. Исполнители и делатели в моём повседневном общении всё более заменялись управителями и надзирателями. На смену двухзвенной системы: раб-хозяин — приходила четырёхзвенная: работник-мастер-начальник-владетель.

Для многих руководителей — это катастрофа. Взамен собственного точного знания состояния дел — приходиться верить помощникам. Доверять людям — это… мучительно. Вместо — «увидеть дело», нужно — «понять подчинённого».

Вместо:

— Почему не докопали?! Отсюда и до той осины снять грунт на штык!

Нужно понять, найти точный смысл реплики:

— Канаву-то? Почитай всю почти. Так, малость осталась.

Нужно учить! Учить своих «начальных людей» предвидеть мои вопросы, находить на них ответы, внятно излагать. Я уж не говорю об очевидном: знать, не лгать, уметь превращать мои команды в действия. Раскладывать на элементарные операции, предвидеть возможные проблемы и заранее обеспечивать условия их решения. Контролировать действия. Не свои — подчинённых.

И нужно меняться самому: всё реже думаешь о шпинделях и шерхебелях, все больше — сроки и человеко-дни.

Я бы не стал менять стиль управления: «Ванька — во всякой дырке затычка» — меня устраивает. Побежал, указал, обругал, настоял… наглядно, эффективно, энергично… Ощущение интенсивной, интересной жизни. Потом вдруг понимаешь: бегаешь по кругу, уровень задач — не повышается, новых методик — не добавляется.

Не умнеешь.

Когда ума не добавляется — добавляется глупости. Мне.

Конечно, появляется опыт, растут знания… Даже — мудрость… как я надеюсь. Но — медленно. По чуть-чуть. Чем дальше — тем чуть-чутнее. Накатывает застой. Не «Всея Святая Руси» — мой личный.

А замутить что-то серьёзное новое… Нет времени. Нет времени в этом новом разобраться, потрогать, понимая, что «первый блин» наверняка «комом», который уйдёт в мусор. Нет времени даже остановиться и подумать: а куда это я бегу? А правильным ли путём идёте, товарищи?

Я уже это проходил: уже бывал начальником в своей первой жизни. Мне — не понравилось. Я бы и здесь свалил бы куда-нибудь в сторону. Но в «Святой Руси» я такой — один-единственный.

Отвратительное ощущение незаменимости. Как на привязи. Сам себе — чемодан без ручки: и тащить тяжело, и бросить жалко. Никто, кроме меня не то, что не сможет — даже не попытается — поставить в этом поколении в каждую русскую избу «белую» трубную печку. Со всеми из этого вытекающими. Точнее — вылетающими.

Новая структурность приходила не мгновенно, не одновременно — медленно, с перекосами, с фырканьем и приключениями.

Меньшак вздумал «распускать руки». По обычной своей привычке в отношении к «бесхозным бабам». Но не учёл, что Агафья стала усадебной ключницей. Инцидент, кроме румянца с синюшным оттенком от пощёчины на щеке усадебного банщика, приобрёл ещё привкус нарушения субординации и разрушения вертикали управления. То есть — мятеж. Пришлось отправить чудака к Ноготку. На пару часов. Для мягкого вправления мозгов через задницу и разъяснения ситуации.

Короче: «чтобы этот хрен знал своё место».

«Хрен» вышел «шёлковым». По слову «этой сучки» — не рыло воротил, а тихонько «шелестел» и бегом бежал. Возникающие эмоции, вместе со всем остальным, изливал на свой обычный контингент. Но без эксцессов и в рамках допустимого.

Крайне взволнованную той стычкой Гапу, я, исключительно в целях поддержки психологии и укрепления самооценки, решительно затащил к себе в постель. Где, вполне по-боярски, поимел. Классически и неотвратимо. Как и положено «господину доброму» иметь свою «рабыню верную». К обоюдному удовольствию.

Уже после «огневого контакта», утомлённо рассматривая трещины в потолке, она призналась:

— Ванечка, я бы и раньше к тебе пришла, но… стыдно. Самой-то навязываться. А ты — не говоришь. Хоть бы намекнул как. Или глянул бы так, особенно. А то, может, у тебя настроения нет. Или тебе с другой нынче…

У неё, вишь ты, стыдливость с интеллигентностью: как бы не надоесть, как бы не помешать. А я, значит, должен быть скотом голубых кровей: пришла, легла, дала, проваливай… Или кто-то думает, что насиловать не желающую этого женщину — удовольствие? А пытаться понять: есть у неё сейчас настроение или нет… когда? Когда найти на это время?!

— Агафья, ты кончай эти цирлы-мырлы… Запомни: мы, мужики, существа тупые. Намёков не понимаем. Нам прямо надо, в лоб. Да — да, нет — нет. У меня на ваши взглядывания с придыханими, отходы с подходами — времени нет. Короче: бери мой гарем в своё подчинение. График составь. Чтобы каждая наперёд знала и морально готовилась. И себя впиши. И вообще: бери всё в усадьбе под себя. Ежели что — я подправлю.

— Ой… Как же я… Ну, ладно. Тогда завтра тебе надо с Трифой. Вань, ну не хорошо — ты на неё внимания совсем…

Я знаю, что это — неправильно, что гаремом должен управлять евнух. «Это ж все знают!». Но у меня — их нет. Делать из кого-то… Факеншит! Мне других забот мало?! Кстати, Пушкин в своём «Путешествии в Арзрум» отмечает отсутствие евнухов в гаремах провинциальных турецких аристократов. Видимо, до определённого порога численности поголовья — такой функционал избыточен.

Вот так, не по стандарту, не по теории, примитивно, от «постели, распахнутой настежь» — начала формироваться и структурироваться система управления. То, что это — «рацуха», рационально, разумно — я осознал не сразу.

Откуда-то всплыло в мозгу словечко из истории Московской Руси: «Дворцовый приказ». Сначала в шутку начал называть Агафью «головой Дворцового приказа». Титул прижился, новички произносили его уже вполне серьёзно. Учитывая, что почти все мои инновации зарождались на моём дворе, «Дворцовый приказ» превратился не только в гибрид хозяйства, общаги, столовки, прачечной, училища, казармы, гарема, складов… но и в «инкубатор новизней».

Обеспечение потребностей множества моих новых задумок первоначально ложилось на плечи Агафьи. Она не сильно разбиралась, например, в технологии варки стекла. Но сколько кубических саженей дров нужно запасти для очередной новой игрушки Ванечки — узнавала и запасала.

Чётче разделяя функции, задачи, ответственность между своими ближниками, я нашёл в своём хозяйстве массу ненужных вещей и людей. При острой нехватке в нужных местах.

— Точильщик, сколько у нас станков точильных?

— Восемь. На двух — у Прокуя и у Звяги — их люди работают. Два — сломанные в чулане лежат. На остальных — мои отроки.

— Сломанные — починить. К своим — добавь по ученику. У нас в третьем «б» — половина хренью занимается. Присмотри себе пополнение. После обучения — поставь на чиненые станки. И ещё раз возьми учеников. Чтобы было у тебя шесть пар. Осенью отправим по парочке вверх и вниз по реке. Вместе с нашими купчиками. Пусть поточат-посмотрят. Пару со станком надо в Елно заслать — там, вроде, работа у них будет постоянная. А зимой — в Смоленск. И ещё: возьми под себя сигнальшиков. Обкатай их для обеспечения душевной устойчивости. Чтобы они со страху не писались, а чётко видели, и без визгов — передавали.

Решение было временное — уже зимой я разделил Вестовой и Точильный приказы: функции разные. Да и вообще — нагружать спецслужбы хозяйственными задачами — плохо. Феликс Эдмундович мог быть одновременно председателем ОГПУ, главой железнодорожников, главным по беспризорникам, министром экономики… Выдавать разумные вещи: «нельзя индустриализироваться, если говорить со страхом о благосостоянии деревни», выступать за развитие мелкой частной торговли… Что приводит к ранним сердечным приступам. Мне такого не надо.

Временное объединение двух групп детишек пошло на пользу всем: точильщики выучили сигнальную азбуку, и, все вместе, прошли через ряд довольно неприятных тестов, способствующих укреплению психики.

Вы когда-нибудь размахивали флажками, сидя на подожжённой снизу ёлке? А записывать передаваемые депеши, когда у вас над ухом часами колотят железными листами? А подсчитывать поголовье в мимо проходящем стаде, подглядывая из-за осиного гнезда? Точильщик, с моей помощью и по советам Артёмия, Ивашки и Якова, составил ряд довольно жёстких методик «сохранения функциональности при наступлении экстремальности».

Как бы объяснить… Вот мышки. Они довольно плохо плавают. Держатся на воде минуты. И — тонут. Но если мышку успеть спасти, то в следующий раз она бултыхается дольше. Потом болезную, подсушив и подкормив, снова кидают в воду. Раз за разом. В известных мне экспериментах продолжительность плавания мышки, уверовавшей на собственном опыте: «помощь придёт!» — доходила до пяти часов.

Ничего нового: на этом держится вся средневековая психология — «господь поможет!». Отсюда такая жгучая вера в чудеса, в чудесное спасение. Из пасти льва, из пещи огненной… Просто мы с Точильщиком увеличили наглядность неизбежности спасения при выполнении служебных обязанностей. И неизбежности наказания — при невыполнении.

Хотя, конечно, некоторых пришлось списать. Из недоверчивых. Так и в том эксперименте с мышами — тоже не всех сумели высушить.

Ещё прежде Вестового приказа мне пришлось создать приказ Воинский.

Тоже, факеншит, из-за женщин! «Во всём виноваты бабы!» — русская народная мудрость.

Разниц две: постель — не моя, и, в тот раз, она, таки, не «распахнулась».

Захожу как-то вечерком на конюшню — Гнедка перед сном проведать. Мы с ним как-то уже привязались друг к другу. Конечно, есть прислуга, которая покормит и напоит, вычистит и выгуляет. Но конь — мой. И от него, ежели что, будет зависеть моя жизнь. Так что, взаимопонимание необходимо поддерживать.

Тут в конюшню влетает Чарджи. Весь из себя… взъерошенный. Влетел, шипанул матерно по-торкски и с порога понёс:

— А! Кто тут у коней овёс ворует! Кто это по конюшне в темноте шастает!

— Чарджи, уймись. Это я.

Думал — успокоится. А он всё круче да громче:

— …ля! Овёс гнилой! Сено прелое! Денники не чищены! Хозяин, ить ять, без волос — прислуга, мать её, без рук, — мозгов, приподнять вас всех и бросить, отродясь ни у кого…

Ну я и ответил. Коротенькой лекцией по теме. С заключительной формулировкой типа: различие между иналом и аналом исключительно в направлении движения продукта. Может, ему к индийским йогам надо? Они-то и эти процессы обращают.

Торк… чуть не кинулся на меня. Потом грохнул дверцей денника, так что она отвалилась. И — ушёл. Топоча, брызжа слюной и поминая каких-то… нехороших баранов. С чего бы это?

Пришлось Агафью вызывать. Она ж должна всё про всех знать! По должности.

Прибегает ко мне в опочивальню, вся встревоженная:

— Что случилось? У тебя ж сегодня Трифена должна быть!

— Вот она. Под простынкой. А ты пока постой в сторонке. Или на край постели присядь. Да расскажи мне — с чего это торк взбесился.

Как-то я… «обнаполеонился». Наполеон, со своей способностью одновременно делать три дела и трудовым днём по 18 часов, часто совмещал диктовку писем или заслушивание донесений с пребыванием на женщине. В канцелярии, но за занавесочкой. Как известно из мемуаров аристократок — дамы были недовольны этой особенностью императора. Комментарии императорских писарей — история не сохранила.

Агафья краснела, отворачивалась, пыталась закрыть глаза… Чтобы не видеть как мы с Трифой… Потом слабо отбивалась, когда мы с неё самой платье снимали. Трифена-то привыкла к таким групповым играм, а Гапе — всё внове. Потом «на огонёк» заскочила Цыба, и мы пошли по второму кругу… Потом Курт притащил свою косточку и просился принять его в игру… Потом они пытались ему косички заплести, а он не давался. Тут они решили, что князь-волку в такой шубе летом жарко. Бедненький… И постригли его. Наголо. Мда… Стриженых пуделей видел. Но стриженый князь-волк… То, что мне стало… страшно — ладно. Но завтра же вся округа, вплоть до певчих воробушков в лесу, будет писаться от ужаса! А эти хохочут и умиляются! Потом они чуть не поругались из-за волчьей шерсти. Шестнадцать рецептов применения! От лечения радикулита — наружно, до укрепления потенции — перорально… Потом они обсуждали мои достоинства, и как кому нравится. Потом проводили сравнительные эксперименты… И с мои участием, и сами по себе…

Как хорошо, что я — генномодифицированный — могу дольше нормальных людей всё это выдерживать!


Глава 276 | Рацухизация | Глава 278