home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 276

Лодка — ушла. Мда… а чем я тут, собственно говоря, занимаюсь? Снова возвращаться в трясину рутины… А сколько там пудов накосили, а сколько стогов сметали? А не поела ли моль запас наших сапог валяных…?

Тяжко. Откат адреналинового наркомана. Рецепт прежний: напиться, натрахаться, наработаться… Как учил меня один старший товарищ:

— Главное — кровь погонять.

Как я теперь понимаю: «погонять» — сквозь печень.

Но я ещё способ знаю, без напряга для внутренних органов. Интересную книжку почитать. Чтобы всякое… «остроумие на лестнице» из мозгов — выбить.

Взял книжку, улёгся в кроватку — лежу-читаю. Книжка попалась… Закачаетесь. Я таких прежде и не видывал. «Житие Феодосия Печерского» — называется.

«В пятидесяти поприщах от стольного города Киева есть город Васильев. В том городе и жили родители святого, исповедуя веру христианскую и сияя всяческим благочестием…».

У главного героя, судя по рассказу сочинителя — Нестора Летописца, были проблемы с коммуникационными навыками и с низкой самооценкой.

«…ходил каждый день в церковь божью, со всем вниманием слушая чтение божественных книг. При этом не подходил он к играющим детям, как это в обычае малолетних, но избегал детских игр. Одежда его была ветха и в заплатах. И не раз уговаривали его родители одеться почище и пойти поиграть с детьми. Но он не слушал этих уговоров и по-прежнему ходил словно нищий. К тому же попросил он, чтобы отдали его учителю, дабы божественным книгам учился, и достиг этого».

Грязнуля с аутизмом. А последнее — и вовсе «про мазохизм».

«…вместе с рабами выходил в поле и работал там с великим смирением. Мать же удерживала его и, не разрешая так поступать, снова упрашивала его одеться почище и пойти поиграть со сверстниками. И говорила ему, что своим видом он себя срамит и семью свою. Но не слушал он ее, и не раз, придя в ярость и гнев, избивала сына, ибо была она телом крепка и сильна, как мужчина. Бывало, что кто-либо, не видя ее, услышит, как она говорит, и думает, что это мужчина».

«…избивала сына…» — это называется — «сиять благочестием»? Насчёт«…думает, что это мужчина» — нам знакомо! По ГэДээРовским пловчихам, например. Одна из наших спортсменок вспоминала своё смущение, когда в раздевалке, где она переодевалась, вдруг зазвучали мужские голоса. В тревоге выглянула она из-за дверцы своего приоткрытого шкафчика. А там — просто подруги по соцлагерю пришли.

Нарушение гормонального баланса. Резко усилившееся у дамы после смерти супруга. Секса не хватает, усики уже во всю силу пробиваются. Феодосию было 13 лет, когда он его отец умер. Учитывая принятые тогда ранние браки, матери его было 25–28. Пик сексуальной активности у женщин. А мужа-то уже нет! Хоть на стенку лезь! А тут ещё этот придурок-оборвыш — всех потенциальных… отпугивает.

Парень попытался сбежать из дому. «Но милостивый бог не допустил, чтобы покинул он свою страну, ибо еще в материнском чреве указал ему быть в этой стране пастырем разумных овец…».

Прирождённый скотовод? Для скотов человеческих. Есть что-то в нашем народе от британской Долли! Некоторая… овечность. По мнению преподобного Нестора. С примесью, безусловно, разумности.

Но не во всех:

«Когда же после долгого преследования наконец настигла его, то схватила и в ярости и в гневе вцепилась ему в волосы, и швырнула его на землю, и пинала его ногами, и, осыпав упреками странников, вернулась домой, ведя Феодосия, связанного, точно разбойника. И была она в таком гневе, что, и придя домой, била его, пока не изнемогла. А после ввела его в дом и там, привязав его, заперла, а сама ушла. Но божественный юноша все это с радостью принимал и, молясь богу, благодарил за все перенесенное».

Тут я не понял — за что именно благодарил юноша? За отсутствие вибратора у мамашки? За раннюю смерть отца? За гормональные нарушения и дурное воспитание родительницы? А лечить даму не пробовали? Нет, я понимаю, что с фармакологией здесь… — без фармакологии. Но есть же очень интересные результаты по применению пиявок! Как раз по теме восстановления гормонального баланса у женщин.

«… сжалившись над ним, снова начала умолять его и уговаривать, чтобы не покидал ее, ибо очень его любила, больше всех на свете, и не смогла бы прожить без него» — сильная женщина со знакомым комплексом: «удушающая любовь». То — бьёт «чем ни попадя», то — рыдает «где ни попало».

Прошло 12 лет. Парень открыл свой хлебобулочный бизнес. Бесприбыльный, но и — безубыточный. Как в анекдоте о торговле яйцами: «во-первых — при деле…». Мать его пережила своё «бешенство»:

«и начала говорить ему с нежностью: ''Молю тебя, чадо мое, брось ты свое дело, срамишь ты семью свою, и не могу больше слышать, как все смеются над тобой».

Бедная женщина! Ей хотелось уже и внуков понянчить, хотелось быть уважаемой хозяйкой в богатом доме, в большом семействе. А этот… ещё и в вериги влез!

«Когда же он стал переодеваться в чистую одежду, то, по простодушию своему, не уберегся от ее взгляда. А она не спускала с него глаз и увидела на его сорочке кровь от ран, натертых железом. И в ярости набросилась на него, разорвала сорочку и с побоями сорвала с его поясницы вериги».

Неприятно, когда в доме вырастает садист, но когда мазохист — ещё и обидно.

Когда у человека такие проблемы с психикой — лучше его изолировать. Для обеих сторон разумнее:

«Тогда вот и услышал он о блаженном Антонии, живущем в пещере, и, окрыленный надеждой, поспешил туда».

Но материнская любовь, в варианте «удушающая» — сильнее разумности:

«Тогда она стала разговаривать со старцем уже без прежнего смирения, в гневе кричала и обвиняла его: ''Похитил ты сына моего, в пещере скрыл, не хочешь мне показать его; приведи мне, старче, сына моего, чтобы я смогла повидаться с ним. Не могу я жить, пока не увижу его! Покажи мне сына моего, а не то умру страшной смертью, сама себя погублю перед дверями вашей пещеры, если только не покажешь мне сына!».

Какой-то вариант пояса шахидки? Или ближе к самосожжению обиженной жены по-туркменски?

Крепкая женщина была: «старец», которого она «построила», которого заставляла в страхе бегать туда-сюда по пещерам Киево-Печерской лавры в поисках сына — преподобный Антоний Печерский, почитаемый Русской церковью как основатель лавры и «начальник всех российских монахов».

А клиентура в лавре была специфическая:

«А вот что поведал мне один из монахов, по имени Иларион, рассказывая, как много зла причиняли ему в келье злые бесы. Как только ложился он на своем ложе, появлялось множество бесов и, схватив за волосы, тащили его и пинали, а другие, приподняв стену, кричали: ''Сюда волоките, придавим его стеною!'' И творили такое с ним каждую ночь…».

Что же они такое перед сном курили? Или это длительная интоксикация угарным газом? От него тоже наступает безумие. Подземелья, пещеры, постоянно что-то куриться без проветривания…

В «Житии» главным врагом Феодосия, наряду с дьяволом, является его любящая мать. В конце концов, и её уговорили отправиться в монастырь. Уже — в женский. Тут она, наверное, им всем и устроила! Ад земной. Для пущей любви к раю небесному.

Нет, на ситуацию Кастуся не похоже. Его матушка, как я понял из рассказов Жмурёнка, сына ненавидела. Может, ещё просто не созрела? Для любви к сыну, к богу… Лет бы через 15… может, и сгодилась бы в инокини.

Размышления о пользе монастырского пострижения для вдов, любящих и нелюбящих матерей, девок-перестарок, матерей-одиночек… или иные способы их мало-болезненной социальной интеграции, были прерваны осторожным стуком в дверь.

О! Не прошло и трёх лет с моего появления на «Святой Руси», как туземцы уже научились стучаться!

В дверях возникла Агафья с подносом.

Привезённая в вотчину после моей пробежки по «пути из варяг в греки и обратно», Агафья прижилась у меня в доме. Обжилась, осмотрелась…

Поднос накрыт вышитым полотенцем, сама в парадной одежде, платок дорогой повязан, два хвоста над темечком рогами торчат. Это что-то значит? Сама вся… взволнованная. С чего бы это?

— Я тут вот… мимо проходила… смотрю — у тебя свет горит. Думаю — голодный, наверное. Ты ж целый день — в бегах. Поесть-то толком… А у меня вот — и пирожки горячие, и огурчики малосольненькие, как ты любишь, и кувшинчик холодненькой на бруньках…

— Что случилось?

— Случилось? Ничего не случилось. Что ж мне, тебе снедево принесть — только по пожару? Всё хорошо, ироды эти лесные ушли, народ делами занимается, вона — косят добре, нынче шестнадцать возов привезли, все при деле…

— И ты с этого в такую радость пришла, что и новую понёву одела? Празднуешь шестнадцать возов?

— Ой, заметил! Как она на мне? Ты глянь.

Она покрутилась посреди комнаты.

— Хороша. И рога на темечке — круто. Чего тебе от меня надо?

— Ну почему сразу «надо»? Вот бегу я по подворью, вижу: сидит Ванечка, один-одинёшенек, не кормленый, не поеный, спать не уложенный…

— Агафья! Давай дело.

— О-ох… Так это сразу и дело… Суров ты больно, Ванечка. Сразу ему — «дело» подавай… ни поздровкаться, ни приветиться… Может, лучше я тебе сперва стопочку налью? А? Для разговору-то?

— Мы с тобой сегодня уже здоровались. А в одиночку я не пью — себе сперва наливай.

— А что ж… я, пожалуй, и не откажусь… мне оно ныне — в самый раз…

Она была какая-то… ненормальная. Нервная, озабоченная. Глядя на её довольно беспорядочные перемещения по помещению, я начал потихоньку представлять себе разные ужасы. Она, явно, хочет сказать что-то важное, но прямо — не решается, пытается меня к чему-то подготовить. К чему? Аким умер? Марьяша родила? «Паучья весь» сгорела? Змеи ядовитые — коней в ночном перекусали? Снова какие-нибудь литваки или, не дай бог, половцы пришли? Да что ж она тут пляшет?!

Продолжая что-то довольно невнятно высказывать, Агафья наполнила единственную стопку, по моему кивку, лихо запрокинула в себя, суетливо занюхала, закусила. Налила мне, и чуть осев, чуть уменьшив свою нервность, элегантно, оттопыривая мизинчик, придерживая двумя пальчиками кусочек сала, поинтересовалась:

— А ты что ж? Греется ж. Ты уж давай, государь мой батюшка.

Форма обращения… Абсолютно типичное, повсеместное обращение слуг к господину в «Святой Руси» — «батюшка». Дружелюбное, чуть ли не интимное. Акиму так постоянно говорят. Но я… со своей… нестандартностью. Да и тельце у меня — юношеское. А она-то уже взрослая женщина. При такой разнице в возрасте — ухо режет.

— Гапа! Кончай балаболить! Ты же взрослая разумная баба — какой я тебе батюшка?

— Вот! Вот и я про то! Какая я тебе разумная баба? Когда я… совсем не баба…

Она, явно, сказала что-то очень важное. Для себя. Кивнула головой в подтверждение каких-то своих мыслей. Потом ухватила налитую для меня стопку и решительно запрокинула в себя. А я? А мне?

Что-то она частит. И не закусывает. О чём это она? Был у нас с ней какой-то разговор… Блин! Она говорила, что она…

— Гапа! Так ты пришла, чтобы я тебя… э… невинности лишил?

Даже в полутьме моей опочивальни было видно, как её лицо налилось багрянцем. Краснела она… мучительно. Потом гордо вскинула голову и, глядя мне прямо в глаза, отважно сообщила:

— Да!

Мда… У Э.Тополя есть милый фрагмент о том, как пионервожатый дефлорирует свою пионерку по её просьбе. «А то я в отряде такая одна. Девчонки смеются». Но у нас здесь другие весовые и возрастные категории. Хотя… Вне зависимости от возраста «пионерок», феодальный владетель всегда — «вожатый». Со всеми вытекающими обязанностями.

«Если женщина идет с опущенной головой — у нее есть любовник! Если женщина идет с гордо поднятой головой — у нее есть любовник! Если женщина держит голову прямо — у нее есть любовник! И вообще — если у женщины есть голова, то у нее есть любовник!».

При всём моём уважении к Фаине Раневской — увы. Её мудрость не учитывает фактор времени. Последняя фраза должна быть: «… был, есть или будет…». Или — «и»?

Вот — голова есть, и она горда поднята. А любовника — нет. Но это вопрос времени.

Пауза, наполненная моими размышлениями о преувеличенной роли статических состояний в жизни индивидуума в ущерб понимания важности динамики процессов, добавила краски в румянец Агафьи. Нервно взмахивая ломтиком сала, зажатым в руке, она начала заранее оправдываться:

— Ты не подумай! Я никому дорогу не перешла! Елицу — ты отправил, Трифа — у себя плачет, Цыба твоя — ещё на покосе. А ты тут один. Одинёшенек. Тебе, поди, грустно-то…

Сразу видно интеллигентного человека: прежде всего, думает о том, чтобы не причинить неудобства другим людям. Чем и отличается от патриота и коммуниста:

   «Есть традиция добрая в комсомольской семье:

   Раньше думай о Родине, а потом о себе»

О людях… пропускаем.

Я с улыбкой разглядывал свою холопку-интеллигентку пунцового окраса. Тут нервы у неё не выдержали, она взвыла рыдательно, вскочила, чуть не перевернув поднос и, размахивая этим идиотским куском сала, будто собралась утирать им слёзы, кинулась к двери.

— Стоять!

Ваня, не надо иллюзий: ты, конечно, «Зверь Лютый» — самый страшный и самый главный, но женщинам, в момент начала их рыданий, глубоко плевать на любые подаваемые команды.

Чем хорош князь-волк? — Он большой. В смысле — массивный. В смысле — его хрен сдвинешь. Закон сохранения импульса — от него никуда. Гапа, распахнула дверь, с разгону вылетела в сени, и с той же скоростью влетела обратно. Поскольку живые тела — упругие. Хотя, конечно, часть энергии потрачена на деформацию. Конкретно — на сминание шерсти.

Курт, конечно, собака. Не в смысле видовой принадлежности, а что подслушивал. А теперь растерянно смотрит на нас. Он всех своих знает и не понимает: то ли рвать Гапу, то ли тут новые игры хомосапиенские происходят? Поиграем или убивать будем?

— Курт, место. Гапа, ну что ж ты такая нервная? Давай, вставай.

Я закрыл дверь перед носом крайне заинтересованного князь-волка. Ещё один… любитель-зырянин. И подал руку сидевшей на полу и плакавшей женщине.

— Я… как дура… намылася-прибралася… волосики все как ты любишь… больно же! Платок новый у Аннушки выпросила… снеди собрала… а он… лыбится похабно… Ты скажи прямо! Ты скажи — дура старая! Куда ж тебя такую в постелю брать-ложить, корягу замшелую. У-у-у…

Она зарыдала. Что позволило, наконец-то, вынуть у неё из пальцев крепко удерживаемый кусок сала и, приоткрыв дверь, кинуть его Курту. Естественно, он никуда не ушёл — тут же эти забавные обезьяны общаются! Как же можно такое пропустить! Сидит как безбилетник в театральной ложе. И хвостом по полу постукивает: я тут никому не мешаю, я просто посижу-послушаю, давайте, бесхвостые, дальше кино крутите.

— Нет, ты прямо скажи! Скажи, что брезгуешь! Что я тебе противна, что от такой старухи тебя воротит, что и глядеть тошно, что от приставаний моих — блевать хочется, что… ой…

«Ты моя — сказать лишь могут руки…»… Это верно, но только про лесбийские вариации. А вот с мужчинами… Не могу согласиться с Есениным — «сказать» могут не только руки. Конечно, отношения мужчины к женщине содержит великое множество оттенков и нюансов. Но суть… вполне наглядно-торчальная.

Она сидела на полу и высказывала свои претензии, глядя мне в лицо. А тут — глаза опустила.

Мда… Как много душевных страданий и переживаний отпадает, стоит только посмотреть на то, что у тебя под носом.

Я уже говорил, что сплю по-волчьи? Что каждые четверть часа, не просыпаясь, встаю на четвереньки и делаю круг по своему «палкодрому»? Что от этого резко усиливается циркуляция крови в организме, мозг быстрее насыщается кислородом, и я высыпаюсь быстрее? Всего этого в одежде не сделаешь — мешает. Вот, я как был, так за ней вдогонку из-под простынки и кинулся. Теперь, соответственно, очень… наглядно видно мое к ней отношение. Весьма доброжелательное. Насчёт «добра» — пока не знаю. Но «желательность»… аж звенит.

Я ухватил её руку, поднял и прижал к своему сердцу. Пальчики немножко жирные. После сала. Но я — не брезглив. А в этой ситуации — может, оно и к лучшему. Медленно повёл её растопыренной ладошкой по своему телу вниз. По груди, по животу… В последний момент она попыталась вырвать свою руку. Не дал. И её пальчики… нервно трепещущие, испуганно отдёргивающиеся, любопытно возвращающиеся… смелеющие миг от мига и сжимающиеся в плотный горячий потный кулачок…

— Мягче, Гапушка, мягче.

Встревоженный, жадно ищущий взгляд взволнованных, поднятых на меня глаз. Игрушку отберут?! Что-то не так сделала?! Я такая неловкая, неумелая…

— Ой… Тебе… больно?

— Нет. Просто не спеши.

Я осторожно разжал её кулачок, чуть нажал на затылок, наклоняя и приближая её голову. Удивление, недоумение, сомнение, испуг… А… а что… и так…? а как же… можно…?

Мягкое, но сильное и уверенное, давление моих рук на её голове направляло, подталкивало и способствовало… Способствовало проявлению её инстинктов. Её собственное любопытство — способствовало ещё больше.

В 18 веке каждый химик-экспериментатор, получив новое вещество, должен был его обязательно лизнуть. Чтобы сообщить научной общественности, среди прочих характеристик полученного в пробирке продукта, о его вкусе. Некоторые от этого помирали. Агафья, конечно, не средневековый химик. И продукт… не в пробирке. Но ей — любопытно попробовать. Лизнуть. И здесь… и здесь… О-ох, блин…

Она рассматривала меня снизу с совершенно детским интересом: и как оно тебе? А если вот так? А если язычком прижать? А если вот тут пальчиками… Манипулятор-экспериментатор!

— Гапа! Не крути мне яйца! У меня от этого голова кружится. И не кусайся.

Она, кажется, хотела извиниться. Но когда рот занят… а освобождать для всяких акустических глупостей… Глубже. Ещё глубже.

   «Всё гениальное, извне

   Непонятое — всплеск и шалость —

   Спаслось и скрылось в глубине, —

   Всё, что гналось и запрещалось».

Насчёт гениальности моей генитальности… преувеличение. А вот насчёт «гналось и запрещалось»… При всём различии моего нынешнего занятия и описанного Владимиром Семёновичем, видны параллели:

   «Меня сомненья — чёрт возьми! —

   Давно буравами сверлили, —

   Зачем мы сделались людьми?

   Зачем потом заговорили?».

Первый шаг в правильном направлении уже сделан: она помалкивает. Я — тоже. Терпеливо продолжая ласково улыбаться сверху в её запрокинутое лицо.

Постепенно мы поймали «правильные характеристики» — фазу, амплитуду и частоту. И начали их согласовано менять. Она лишь изредка вскидывала на меня взгляд, проверяя моё состояние. А я успокаивающе улыбался в ответ: живой я пока, живой.

Прилагать усилий уже не требовалось, можно спокойно развязать узел платка у неё на темечке. И правда: полный парад. Под дорогим платком, завязанным по-бабьи — кикой, обнаружилась чистенькая белая косыночка, уже чуть пропотевшая, и толстая тёмно-русая коса, скрученная в башенку. Выдернутые три изукрашенных костяных гребня освободили её, и она немедленно развернулась до полу. Агафья инстинктивно дёрнулась подхватить. Потом крепче ухватила меня за бёдра и заработала интенсивнее. Блин, свалит же! С ног сшибёт! Энтузиастка…

Вот ещё одно прямое нарушение кондовой исконной посконности: платки завязаны по-женски, а коса — девичья. Что точно соответствует её сути: выглядит как женщина, а сама девчонка.

Под двумя слоями ткани сыскалось ещё одно несоответствие: кривические височные кольца — традиционное украшение девушек. И серебряные сережки — более распространённые среди замужних женщин. Сочетание — интересное… И — позвякивает. Сравнительный анализ ювелирных технологий домонгольской Руси… вместе с понятиями: чернь, зернь и финифть… отложим до более подходящего… Ух, как меня забирает! Да не то, что она…! А то, что меня самого…

Главное: уши. Я добрался до её ушей! Маленьких, аккуратненьких, тёплых, чуть вспотевших. Нежных… до слёз. И беззащитных… тоже до слёз. Девочка, хочешь я тебе песню спою? Про твои ушки? Про женские уши надо сочинять и петь. Петь — именно в них. Песни, баллады, эпосы… О-ох… не спою. Тут и без арии такое… крещендо накатывает… О-ох… ещё разик. Ещё глубже. Ещё. И — замерли. Всеми остальными членами. Кроме дёргающегося в судороге. Уточняю: судорога называется — «любовная». Во-от. Да. Хорошо.

Я присел рядом с ней на корточки и, поглядывая в раскрасневшееся, чуть замученное лицо пытающейся отдышаться, нервно сглатывающей женщины, произнёс в это милое ушко формулу «заклятия Пригоды». Формулу полного подчинения души и тела. Мучительного смертного наказания. И моей защиты. Вечной. На том и на этом свете. Подчинения её — моей воле, подчинения меня — моей жадности, заботе о части моей собственной души, вкладываемой в эту женщину.

Привязанность — это не от кого-то к кому-то, это — связь между двоими.

— Живая? Выпить хочешь?

Помог подняться, она растерянно пыталась найти у себя на голове снятые платки, ошалело смотрела на налитую стопку в своей руке. Пришлось чокнуться с ней кувшинчиком. Блин! Крепкую, однако, Мара штуку делает. Как бы не за пятьдесят градусов. Что-то типа «Охотничьей». А эта — закидывает и закидывает. И не закусывает.

Какая-то она… нерадостная. Чуть отдышалась и снова: глаз не поднимает, губы кривит. Будто опять плакать собралась.

— Ваня… Господине. Я ж… Благодарствую, господине, за заботу, за снисхождение к робе твоей бестолковой, неумелой. Спаси тя бог, что не побрезговал старухой негожей. Дозволь, пойду я…

— Стоять! Гапа, что ты опять себе напридумывала?!

— Ой, да как же ж можно?! Не можно робе глупой, бессмысленной господину выговаривать, упрёки какие, укоризны…

— Хватит! Ты внятно сказать можешь?!

Ага, «внятно»… Она села и разрыдалась. Хорошо, что у меня хоть последний рушничок чистый оставался. И я с ним — вокруг неё вприсядку. У-тю-тю… а кого это у нас глазки со слёзками, а у кого это носик с протечкой, у кого это вместо мозгов мякина…

На последний вопрос ответ очевиден — у меня.

— Я к тебе зачем пришла? У-у-у… Чтобы ты меня вые… у-у-у… испортил. А ты меня… у-у-у… И я теперь… ы-ы-ы… как пришла девкой-целкой… ы-ы-ы… а теперь они все… у-у-у… господин несхотел-побрезговал… а-а-а… что ж мне ныне — к этому козлу идти?… в зенки его…лядские глядеть… ы-ы-ы…

— Не пойму я — в вотчине полно мужиков. Неужто тебе и выбрать некого? Шла бы ты замуж. Такой-то умнице да красавице от женихов, поди, и отбоя нет.

— У-у-у… они все… они говорят: раз до таких годов — одна, значит — больная или порченная. Ы-ы-ы… Как узнают что я… у-у-у… девица, так сразу шарахаются. Одни козлы криворылые… да дураки мохнатые… остаются.

Мда… Сходный случай описан в «Тихом Доне»: казак пытается подхватить сифилис. Чтобы его комиссовали из армии. Находит подходящую даму. По внешним проявлениям — должно быть оно самое. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживает девицу. Не совсем юного возраста. От чего приходит в крайнее разочарование. Как всегда, эмоциональная оценка зависит не от сути явления, а от соотношения желаемого и получаемого.

Ассоциации туземцев: «девица-больница» — понятны, «ходить нехожеными тропами», застарелыми… опасаются. В феодальном обществе для разрешения этих коллизий используют феодала. Кидают его грудью на все… амбразуры. Или — не грудью:

— Вы, сэр, слазайте, а мы издаля поглядим. Сапёр ты наш. Наследственный.

Священный долг сюзерена — первым залезать на всевозможные грабли своих вассалов.

— Гапа, уймись. Будет тебе желаемое. Это ещё не конец.

Во. И выть перестала, и слёзы не текут.

— Как это? Ты ж только что…

— Я, конечно, не пулемёт, но ночь — длинная, раздевайся да в постель ложись.

   «Не надо печалиться, вся ночь впереди

   Вся ночь впереди — разденься и жди».

Что не говори, а была в наших комсомольских песнях глубокая народная мудрость.

— А кто такой Пулемёт? Бабы наши больше про торка да про Ноготка рассказывали. А Пулемёт… он в каком селище живёт?

Та-ак. Надо срочно внедрять в «Святую Русь» механические… механизмы. А то семантики не хватает. С семиотикой. Здешний ближайший аналог образа пулемёта — долбодятел. Но столь душевно мне близкой волшебной птице — не хватает убойной силы.

Я принялся тормошить её, вытирать слёзы, развязывать всякие шнурки на её многослойном парадном одеянии… Можно, конечно, и не снимая поневы: у этой юбки — разрезы до пояса. Но надо сделать… торжественно. Хоть и без фанфар и орудийных залпов.

Уже лёжа в постели, вытянувшись солдатиком и «плотно смежив веки и ноги», она вдруг попросила, абсолютно трезвым и напряжённым голосом:

— Ваня. Свет погаси. Пожалуйста. Соромно мне.

Да уж, свет тут не выключишь — выключателей нет. Только — пламегасителем. Послюнявить пальцы, прижать фитили у свечки и лампадки. Обжечься и выругаться. И в темноте, спотыкаясь о разные детали меблировки… Да где ж она тут? Закатилась куда? Что за глупые шутки?! Девушку — напоил, в постель — уложил, а она воспользовавшись моментом темноты… А, нашёл!

— Ваня… Ты… ты не спеши. Пожалуйста. А то я… боюсь.

— Господи, Гапа, чего тебе ещё бояться? Ты же у Зверя Лютого в лапах. Чувствуешь? Лапки мои. Вот тут. Нравится? А вот тут? Во-от. Себя слушай. И мне верь — я ж говорил: ты вся в моей власти. А разве я что-то своё когда-нибудь, запросто так, ломал-портил? Ты ж знаешь — я жадный.

Это очень удачно, что мы начали с… с «заклятия Пригоды». Последнюю неделю я был весь на нервах. А на женщине — не был. Что, конечно, не способствует изысканности и неспешности. Только страстности, горячности и… и скорострельности. А так, уже отстрелявшись разок… снизив свою… «реактивность» до приемлемого уровня… увеличив интервал срабатывания до заметного… можно исполнить прелюдию с достаточным разнообразием и необходимой продолжительностью.

«Реалисты», в отличие от «фентазийщиков», прекрасно знают, что совместить во времени дефлорацию и женский оргазм — практически невозможно. Собственно, это и является одним из аргументов в пользу «права первой ночи». Ну, там где оно практикуется. Лорд делает больно, а муж — всё остальное. Потом лорда тихо ненавидят всю оставшуюся жизнь, а мужа… — по всякому. Или — любовника заводят.

Статистика упорно утверждает: между этими двумя состояниями — «лордом» и «любовником» — должно пройти от одного до трех лет. Камасутра оперирует другими временными интервалами — днями. Но там — любовники профессионального уровня. И всё равно — не сразу. А уж потом… Хотя, может быть, и никогда… Или по русской народной идиоме: «раз в год по обещанию».

Агафья… Она не двенадцатилетняя девчонка, как здесь принято для «возраста согласия». Да и подготовочка у нас… я имею ввиду — три стопки очень крепкого, расслабляющего и обезболивающего. Ну, и остальное тоже. Короче, я не спешил, выкладывался и экспериментировал. К полному своему удовольствию от её ахов и стонов. И мне удалось. Хотя…

— Ой! Нет! Нет! Ой! Нет! Не надо так! О-о-о… Господи! Царица небесная! Нет, Ваня! Нет! Стыдно-то как! Ой! Да что ж ты делаешь! А-а-а… Что ж ты… со мною вытворяешь… Миленький… ещё. Ещё! Ещё! Сильнее!

Честно признаюсь — пришлось связать. Своим последним рушничком. А то она рефлекторно хватает меня за уши, орёт и тащит. Чуть не оторвала. Я имею в виду — голову. Совсем не даёт… работать. Я, конечно, парень языкастый. За что многие хотели бы голову мне оторвать. А некоторые — оторвать и спрятать себе под юбку. Но — пока отбиваюсь: голова самому нужна. Я ею ещё и думаю. Иногда.

Вот я думал-думал… Вспоминал язык свой русский. И способы его коверканья. В смысле сворачивания в трубочку для выдвижения за угол при выцеплянии интересующего. И получилось у нас… в обратном порядке: сначала я услышал рык удовольствия. На три тона, как у паровоза. А уж потом — писк боли. Ну и себя, конечно, не обидел. Я же говорил: у женщин обратный фронт графика возбуждения более пологий, затянутый. Пока они в себя придут, и думать сообразят… За это время очень даже можно многое успеть. Это — если кто обо мне переживает.

Как далеко я продвинулся в своём прогрессизме! Всего два года назад, в совершеннейшем испуге и исключительно под давлением непреодолимых обстоятельств, случайно загнанный в постель к «девице Всея Руси», когда судьба, можно сказать, буквально ткнула меня носом… То ли дело — нынче! Как белый человек, в своём дому, на специально подготовленной площадке, заблаговременно планируя и осознанно оптимизируя…

Интересно: эта чудачка, смоленская княжна Елена Ростиславовна — она на меня до сих пор злится?


Часть 51. «Там постель, распахнутая настежь, а в ней…» | Рацухизация | Глава 277