home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 274

Довольно редкий случай в моей нынешней практике: подчинение без употребления сильной боли, извращённого секса и сильнодействующих наркотиков. Просто продал мертвеца. Хотя — ничего нового. Я уже вспоминал, как красноармейцы под Минском в 1944 битых немцев местным продавали — похоронить за мундиры. А здесь — отдать свою свободу за костёр.

Надо будет сделать этому Будрысу приличное огненное погребение. Чтобы факел стоял метров на десять в высоту. Пусть у Кастуся спектр вызываемых мною эмоций дополнится чувством искренней благодарности. И глубокой уверенностью в завтрашнем дне: «Хозяин — сказал, хозяин — сделал».

Вроде, всё прошло успешно. Только — забот новых подвалило. Раз Кастусь — наследственный князь «поротвичей», то это надо использовать. Как-то… оптимально.

Я оглядываю двор. Что-то ещё забыл… И натыкаюсь взглядом на вдруг встрепенувшегося Фанга.

— Ты чего?

Фанг крутит головой, к чему-то прислушиваясь. Потом успокоено поворачивается ко мне:

— Народу много идёт. Оружные. Конные и пешие. Наши — ходить тихо не умеют.

Тут ворота заскрипели, распахнулись. И в проёме нарисовались три богатыря. Аким, Яков и Артёмий. Богатырская застава. Два калеки, одна кобыла: Аким на своей белой приехал. Это радует: спас я тогда животное от живодёрни.

Следом за ними во двор повалила толпа конно-пешего народа.

Что Чарджи на коне… без вопросов. Кроме одного: где он боевого коня на покосе взял? Но и Хрысь верхом! Чудеса…

Здесь были мои косцы с заимки, курсанты и слуги из Пердуновки, включая даже нескольких ткачей, челядь из Рябиновки, с десяток «пауков»… Очень взволнованный Фриц со здоровенным деревянным молотом для забивки свай в руках. «Горнист» в ватнике с глупо поднятым топором. Увидел, что я его заметил, покраснел и топор убрал. Из заднего ряда вывернулся ужом и кинулся к трофейному оружию Прокуй. Начал что-то горячо втолковывать своему подмастерью — спокойному взрослому мужичку из черниговских:

— Ты на заточку! На заточку глянь!

Его подмастерье спокойно кивает. Но этот покой — ненадолго: Ольбег с Алу уже тащат в разные стороны трофейный боевой пояс:

— Отпусти! Я первый взял!

— Ну и что что первый! А я старшее…

Аким подъехал ближе и укоризненно посмотрел на меня с коня. Чего? Я опять виноват?! Что я опять не так сделал?!

— Что ж ты, Ваня, не просигналил? Что у тебя тут уже… Мы там… все в мыле, во весь опор… А он, вишь ты… квасы распивает… А я, старый дурак… как на пожар…

— Как два старых дурака.

— Старых дураков — трое.

Артёмий и Яков присоединились к укоризне от Акима.

— Дык я ж говорил! Кабы здесь с ним чего, не дай бог, так тут бы уже гром гремел и земля тряслася. Огонь бы стоял — столбом до небес и вороний грай до окоёма…

О, и Ивашка верхом на «табуретке». Очень… уверенно сидит.

— Да что ты там говорил! Мальчонка! Один! Против воев! Оружных и бронных…!

Аким раздражённо отмахивается от Ивашки и неуклюже, стараясь не держаться руками за луку седла, пытается слезть с коня.

— Ежели по головам считать, то конечно. А ежели по сути… «Ходячий мертвец» — из лучших бойцов, сам учил. Князь-волк… Они в лесу, говорят, любого бронного гридня в два рыка берут. Да и мальчонка… Все ж знают: Иван Акимыч — Зверь Лютый. Его ж чтоб зашибить… — хрен сломаешь. Весь в тебя, Аким Яныч.

Лесть в столь грубой форме, особенно от Артёмия, мгновенно улучшает настроение владетеля. А я… Мне стыдно. Я вправду забыл дать отбой ополчению. Но ведь прибежали! Сколько народу прибежало меня спасать! Даже обруганные днём ткачи, даже мужики с «Паучьей веси»! Похватали топоры и дреколья и десяток вёрст ночью, бегом по лесу… Ванька плешивый с набродью схватился! Бей чужих!

Слава богу, что до боя дела не дошло. Бойцы-то из них, конечно… Но — приятно.

— Я тут, честно говоря, больше визжал. Ворогов-то Сухан сулицами побил, да выученики Фанговые. Забрались через забор и со спины. А я так… внимание отвлекал.

— Ага. Отвлекальщик-визжальщик. А что у ихнего старшего в плече твой ножик торчит — это он сам от твоего визга вставил?

Мда… У Акима проблема с руками, а не с глазами. Голяди, вытаскивают мой ножик и начинают обдирать последнего мертвеца. Точно — последнего: «башенная дама» — живая, начинает шевелиться и стонать.

— А скажи-ка мне, чудище лесное, почему ты ворогов сам не положил, почему по такой мелочи мелкой пришлось Ванятке бегать?

Нормально. Аким такие вопросы вопрошает… То — «три старых дурака как на пожар», а то — «мелочь мелкая».

Фанг явно не хочет объяснять, крутит головой. Потом выдаёт «отчёт в телеграфном стиле»:

— Увидел чужаков, понял — кто, зашёл глянуть. Отроки мои… могли не стерпеть. Тут… безобразничают. Начал по-хорошему. Тут эта… княгиня. «А! Волхв-выкрест!». А она сама такая. С крестом. Тут она как взбеленилась: Взять его! Я за топор — она мне: На колени! И — грудью на меня. Я как-то… Ну, нельзя её! Растерялся. Прохлопал. А они — успели навалиться. У неё на груди… Её род… Она — из держащих Вселенную. Из растящих калину.

Та-ак. Потрясатель Вселенной у меня в хозяйстве уже есть. Вон на коне сидит. Орёл степной. Во тьме ночной. Теперь ещё и держатель Вселенной появился. Держалка.

Средневековье, блин. Суеверия, итить их повсеместно ять. Ни пройти, ни проехать. Плюнуть некуда — везде герои, боги, ангелы, черти, святые, потрясатели и держатели… Или их потомки с поимённой родословной в сорок колен и артефактами из Валгаллы. Или где их там изготавливают? Малой Арнаутской-то пока ещё нет.

Хотя, конечно, не новость: сходный случай был в… где-то по ту сторону Атлантики.

«Одно мгновение Ункас наслаждался своим триумфом, глядя со спокойной улыбкой на эту сцену. Затем он отстранил толпу гордым, высокомерным движением руки, вышел на середину с царственным видом и заговорил голосом, возвышавшимся над шепотом изумления, пробегавшим в толпе.

— Люди ленни-ленапов! — сказал он. — Мой род поддерживает Вселенную! Ваше слабое племя стоит на моей броне! Разве огонь, зажженный делаваром, может сжечь сына моих отцов? — прибавил он, с гордостью указывая на простой знак на его груди. — Кровь, происходящая от такой породы, потушила бы ваше пламя. Мой род — родоначальник всех племен!».

У Ункаса на груди была вытатуирована черепаха, а у этой дамы? Она ещё одетая — надо слазить, посмотреть. Но Фанг же увидел! Сквозь одежду?! Волхв-рентгенолог? Или — узист? Он сказал — «у неё на груди». Это он про блямбу с камушками?

— Авундий, принеси-ка безделушку.

А вот это никуда не годится. Мои приказы должны исполняться мгновенно и точно. Авундий стоит и смотрит на Фанга. А Фанг смотрит в пламя костра. Саламандру пляшущую увидал?

— Не посылай — умрёт. Никто из людей, кроме самих хранителей, не может взять священную гроздь калины. Ни живой, ни мёртвый. Это закон древних богов. Это — запретно.

Зрас-сь-те. Как говаривал Жванецкий: «Запретных вещей нет, есть вещи нерекомендованные».

Ребята! Как вы мне надоели со своими религиозными выдумками! У меня ещё соломотряс не доделан, а тут вы со своей «священной гроздью»… И чего с этой патлатой велесятиной делать? Либо посчитать сказанное ценными разведданными и наградить, либо — невыполнением приказа и расстрелять. Как обычно, из двух зол — выбираем третье.

Личным примером, впереди на белом коне, о-хо-хо — поясница затекла, всё — сам, всё — сам… Вытаскиваю ножик, топаю к «башенной бабе». Через два шага… Фанг у меня на пути. Не пускает.

Он, чего, мозгой стронулся?! Бунт на корабле!!! Глаза в глаза. Велесоид хренов… Забыл, как я тебя горящей оглоблей мордовал?! Как по болоту выволакивал?! Как ты мне присягу присягал?! Ты же клялся! Ты, хипатый кусок лесного перегноя…!

Вокруг полно народа. Просто толпами. Кто-то занят делом, кто-то баклуши бьёт, слонов слоняет. Только несколько человек видят наш… наш разговор. Ещё никто не понял, а даже если кто-то что-то… то не сдвинулся.

Слева на траве вдруг возникает тень от костра. Голова и два треугольных уха торчком. Уши начинают прижиматься. Фанг переводит глаза на князь-волка. Потом на меня. Потом… Как-то промаргивается, яснеет глазами, мягко опускается на колени.

— Господин. Не делай этого. Это — смерть.

Если бы он на этом остановился — я бы послушался. Фиг его знает, какие заморочки на здешние артефакты навешиваются. С ядами, например, они не худо работают. Не всё, что на расстоянии руки — полезно брать руками.

Но он продолжил:

— Древние боги. Столь древние, что для них и Перун, и Велес… И ваш Христос — просто расшалившиеся подростки. Они — не допустят. Несущий калину… Калина — путь между миром живых и миром мёртвых. Хранители пути… Если убить — пути откроются и в мир хлынет… Если хоть одна ягода из грозди выпадет… Ты не можешь взять.

Твою мать! Я не могу?! Ты меня учить будешь?! Ты меня остановить хочешь?! Против моей воли?!!!

— Ты забыл — кто я. Ты забыл слова мои в первую нашу встречу, в подземелье в Рябиновке. Вспомни: пришёл на Русь новый зверь. Зверь невиданный и неслыханный. Пришёл путями новыми, прежде не хожеными, до времени закрытыми. И нет от него защиты. Ни у кого нет. Ни у зверей, ни у людей, ни у птиц небесных, ни у гадов ползучих. Помнишь? Ты тогда сам сказал: обезьяна белая, бесхвостая, бесшёрстая. Нет у неё ни когтей длинных, ни зубов острых, ни чешуй прочных. Ненугалимаш звериш. Я, я сам! — иду путями! Мимо хранителей. Если они успели спрятаться. Сквозь них — если нет.

— Но, господин…

— Фанг, или ты веришь мне, или тебе нет места здесь.

Я посмотрел через его голову на женщину. Она уже пришла в себя и ворочалась на траве, связанная. Здоровенная, тёмно-красная блямба на её шее болталась маятником. Обошёл Фанга, ещё несколько шагов. Не двигается, на спину мне не кидается. Уже хорошо. Так. Где тут у нас что? Не хотелось бы ножиком рвать золотую цепочку — тонкая работа. Факеншит! Чуть не укусила, зараза! «Она не женщина, она зараза». Точнее: хранительница. Будем лечить и изымать. Чтобы не инфицировала и не складировала…

Стукнул слегка по уху, снял украшение… И правда — камни похожи на ягоды калины…

Полный двор народа — все смотрят на меня. Челюсти у всех — на коленях. И — молчат. Чего они уставились? Ждут, что я дымом изойду? Или — со всех дыр демоны полезут? Внятно повторим себе формулу Рабиновича: «не дождётесь».

— Кстати. Как советовала одна матушка-потаскушка своей адекватной доченьке: «Когда пойдёшь на сладкое свиданье, не забудь поместить, сама знаешь куда, калиновую косточку». Во избежание женских недомоганий. Запомнили? (Теперь — с нажимом, чтобы до каждого дошло) И все ваши выдумки — туда же.

Народ — выдохнул.

Но с этой панорамой юбилейных монет… разного цвета и возраста… надо что-то делать. А то как-то… сдачу выручки инкассатору напоминает.

И срочно восстановить управляемость подразделения.

— Авундий, дуру — ободрать. Цацки её аккуратнее — они денег стоят. И тряпку какую — в пасть забейте.

Я не вслушиваюсь — чего конкретного она шипит, но вижу, как вздрагивают парни-голяди. Проклинает, обещает, пугает…

Как я понимаю, шипятся глубоко экспрессивные пожелания с обильным использованием ненормативной лексики.


Давно было у меня предчувствие, что русский мат изначально — женский язык. В силу своей глубокой сакральности и эмоциональности. Мужику проще кулаком вдарить, а вот даме…

Несколько раз в своей прошлой жизни доводилось мне видеть женские проклятия в действии. Выгоревшее подворье в одном из маленьких русских северных городов, хозяин которого — приезжий с юга, вздумал обругать двух простых русских женщин, пожилую мать с взрослой дочерью… Которые оказались не совсем простыми. Или — совсем не простыми…

После ссоры они и на километр к тому дому не подходили — дурень всё сделал сам. Своими руками, по своей воле, в своей семье…

Когда я позже вздумал выговаривать одной из них:

— Там же и дети погорели…

Она ответила честно:

— Кто нас обидит — полгода не проживёт. А дети… сам же знаешь — по четвёртое колено. Детей — жалко, не повезло им — от дурака родились, у хамья — в доме вырастали.

Доводилось и самому под женский сглаз попадать. Не всегда, даже с наработанными навыками, можно поставить эффективную блокировку.

Например, ведёшь какую-нибудь компанию. Далеко не у всех наших людей хватает дисциплинированности души: пришёл на праздник — веселись, хотя бы сделай вид — я веселюсь. Хороший, в принципе, человек, но «сделать себе хорошо» — не умеет. Нет навыков управления собственным настроением, собственными эмоциями. Мне их жалко. Если их силком не заставить — так в грусти-тоске и останутся.

Начинаю… «тянуть одеяло на себя». Типа «массовик-затейник», «душа компании», «весь вечер на арене»… Накачиваешь гостей положительными эмоциями, энергетикой. Естественно, держишь каналы открытыми — нужна качественная обратная связь.

А среди присутствующих… Нет, если одна-две — терпимо. А вот если десяток… Обычно — кровных родственниц. Чуть подвыпивших, заведённых, завидующих… или кем-то/чем-то озлобленных… они и не понимают, что творят. Это — не «высокая волшба», осознанная, целенаправленная, а так… инстинкты и эмоции женских душ.

Как минимум — сразу умыться холодной текущей водой. Солёная тоже годится. Хорошо бы утереться подолом женского платья. «Папка — рукавом, мамка — подолом, а я и так похожу» — русская народная мудрость насчёт утиральника. Но подолом — лучше.

Только мне нельзя — увлекаюсь. Подподольным пейзажем и инстинктивно возникающими сценариями продолжения. И — не пить. Алкоголь после сглаза или проклятия… вплоть до смертельного исхода. А так… может, просто на бабки попадёшь. Штраф какой-нибудь на ровном месте, холодильник сгорел, аккаунт взломали…

«Спасибо тебе, господи, что взял деньгами» — таки «да».


Ведро колодезной — мне принесли, «башенную блондинку» — заткнули. Вот, ещё одни литовские подштанники нашли себе оригинальное место хранения.

Кроваво-красная блямба покачивалась на руке, привлекала настороженные взгляды окружающих и беспокойные собственные мысли.

Непонятно. Непонятен первоисточник мифов, сложившихся вокруг этого растения.

Красный цвет сока ягод калины ассоциируется с кровью. Причём именно в определённой ситуации. Термины «ломить калину», «сечь калину» означали лишение девственности. Особые почести принадлежали девушке, которая сохранила верность своему нареченному. Что и подтверждалось пятнами на ночной рубашке — «калинов цвет».

В форме косточек видели очертания человеческого сердца и связывали калину с делами сердечными, любовными.

   «Ой, цветёт калина в поле у ручья

   Парня молодого полюбила я…»

Или:

   «Калина красная, калина вызрела…

   Я у залёточки характер вызнала…».

Кроме смысла любовного, приворотного, калина имела значение «женской заступницы»:

   «Плачет лес от причитаний,

   Горькая кручина!

   От свекровых приставаний

   Сохрани, калина!».

В процитированной мною, насчёт «вложить косточку», немецкой книжке начала 18 века «Советы матушки-потаскушки…» содержится более сотни полезных рекомендаций, связанных с калиной. Речь идёт, видимо, о контрацепции — в этом смысле о калиновых косточках говорят десятки других источников. Далее «матушка» даёт хороший медицинский совет: «При нашей с тобой, милая доченька, беспокойной жизни, часто случаются разные женские недомогания. Регулярно пей трёхдневный настой зрелых калиновых ягод на очищенном миндальном орехе — нет от этих напастей лучшего средства».

«Ах, мама, мама! Как же ты была права!»: бактерицидные свойства калины подтверждены и в 20 веке. В опытах А. Н. Пряжникова (1971) раневые фитонциды зеленых листьев калины обыкновенной оказали среднее по величине воздействие на рост колоний золотистого стафилококка, кишечной палочки и других бактерий. По силе действия фитонциды калины заняли 13-е место из 26 природных антисептиков.

В языческую старину калину называли «любодурь», в христианские времена — «христоспас». Бытовала легенда, что калина спасла Христа.

«Старичок, подошед ко кресту, обливному кровию Сына Божьего, коснулся веткой калиновой рассечену лба: воротилась кровь обратно из терний, гвоздочки повыпадали, сошёл со креста Спаситель крепче прежняго и восславил Отца Свояго».

«Лучшая защита — нападение» — древняя военная мудрость. И женская — повсеместно.

«Садик принцессы Филис» (гримуар по чёрной магии ХVI века) советует оскорблённой супруге: «Насыпь на глаза спящего мужа немного пепла калинового соцветия, сожжённого в полнолуние на серебряном блюде; проснётся он и уедет на три года в странствие. Если хочешь, чтобы вернулся с деньгами, скажи про себя: «mater Vilburna argenta donata», если хочешь, чтоб вообще не вернулся, скажи: «mater Vilburna speculum mortiis» и поцелуй отражение луны в своём собственном зеркальце».

Другой вариант сексуально-боевого применения «любодури» даёт былина о браке престарелого Чурилы Плёнковича с красавицей Рогнедой. Обнаружив недостаток мужской силы у супруга, молодая жена подсовывает ему ведьмино снадобье. На основе калины и белены. И у них всё получилось! Правда, Чурила не выдержал внезапного любовного взрыва и скончался. Что ни в коей мере не умаляет эффективности калинова цвета, хотя подробности действа выдают не очень-то благие замыслы Рогнеды.

Из этого женского круга — любви, здоровья, споров с соперницами, управления мужем… выпадают три вещи.

«Калинов мост». Смертный бой с драконом. Чисто мужские игры между жизнью и смертью.

Говорят, что название символа не от «калины», а от «калить». Раскалённый железный мост над огненной рекой. Символ отчаянной схватки не на жизнь, а на смерть.

Но то же слово звучит и в свадебных песнях:

   «Благословляй-ко ты нас, хозяин со хозяюшкою,

   Нам на двор взойти да по двору пройти,

   По двору пройти, на часту лесенку вступить.

   На часту лесенку вступить, да по частой пройтить,

   По частой пройтить, на калинов мост взойти.

   На калинов мост взойти, да по калинову пройти,

   По калинову пройти, да на дубовы скамьи сесть».

Свадебные гости строят из себя многоголового дракона? Ну, если у них с аппетитом сильно в порядке… Но пройти по раскалённому мосту и сесть на дубовые скамьи… Здоровенная железяка цветов побежалости на свадебном подворье? По пожарной безопасности — не сходится.

Но сходится для парных символов: жизнь-смерть. Свадьба в родо-племенной общине — ритуал похорон девушки. Поэтому и саван — белое платье невесты.

Другая странность — легенды о калине, как о проводнике, связнике земного мира и подземного.

«Старик Юстас основательно зажился на свете… Наконец, добрёл до буерака, срезал калиновый посох и попросил: сведи-ка ты, брат, меня в подземное царство, умоюсь там, приоденусь. Бодро-весело застучал посох по дороге, старик за ним едва поспевал. Три дня спускался в дыру земную, потом наклонился над чёрной рекой, глядь, из воды он сам смотрит, только молодой, приглашает, иди, мол, сюда…».

Это не из шифровок Штирлица в центр — «Юстас Алексу», это — из литовских легенд.

Старик обращается к палке — «брат». Посох (сам!) прыгает по дороге. По дороге из этого мира — мира живых — в подземный, в мир смерти.

Третья тема, в которую никак не вписываются любовные переживания девушки — кусок былин об Илье Муромце.

Противники Ильи — разнообразные персонажи, персонифицирующие тот или иной враждебный этнос. Есть среди них Калин-царь. Которого иногда называют не только татарским — это общее название противников, но именно — литовским царём. Царь Калин из поганой Литвы. Это ему:

   «Говорил Илья да таковы слова:

   — Ай не сяду я с тобой да за единый стол,

   Не буду есть твоих ествушек сахарниих,

   Не буду пить твоих питьицев медвяныих,

   Не буду носить твоей одежи дрогоценныи,

   Не буду держать твоей бессчетной золотой казны,

   Не буду служить тобе, собаке царю Калину,

   Еще буду служить я за веру за отечество…».

Снова: речь идёт о выборе богатыря, находящемся во вражеском плену, на грани между жизнью и смертью.

Ближайший ботанический родственник калины — бузина. В 1582 г., в своей книге, Стрыйковский сообщает, что во многих местах Пруссии жители почитают бузину священным деревом, с которым связаны чудесные подземные «krasni ludzie» ростом в локоть.

Исследователи возводят балтский культ бузины к одному из древнейших индо-арийских богов — Пушану.

Кажется, и калина, как символ женской защитницы, любви, красоты и смерти, относится к очень давним временам. В Ригведе есть похожее слово, имя богини смерти — Кали.

Четырёхрукая пузатенькая синекожая богиня, украшенная ожерельем из пятидесяти черепов. Тёмная разрушительница Времён. Освободительница, защищающая тех, кто её знает. Повелительница мёртвых. И — красоты. Ибо красота — не только очарование, это также ужас и даже смерть.

Кали — недосягаемая красота, невознагражденная любовь. Красота непостижимая, потому что не имеет формы.

«Триангуляция ассоциаций» указывает на храм Кали в «закутке её имени» — в Кали-куте (Калькутта, Бенгалия)? «Калина красная» Шукшина — отзвук плясок «чёрной богини»? На поясе которой болтаются связки отрубленных человеческих рук, символизирующих карму?


Понятно, что Фанг, жрец Велеса — «скотьего бога», тоже повелителя подземного мира и мёртвых, должен был, в ходе своего обучения, получить какое-то представление о некогда столь могучем, но забытым в наших краях, культе. Похоже, этот архаический символизм вбивался в мозги волхвов накрепко. Он искренне пытался меня спасти, остановить. Но не сумел найти слов, понятий, которые я бы воспринял. Не выполнил мой приказ. И попытался воспрепятствовать мне силой.

Грубо говоря, убивать не следует — есть смягчающие обстоятельства: забота обо мне, любимым. Но просто так оставить нарушение дисциплины нельзя. А для пользы дела и в качестве наказания — надлежит разрушить его этическую систему в этом сегменте.

Нет ни богов, ни путей, ни их хранителей, которых не может попинать мой человек, моя сволочь. По моему приказу, конечно.

— Авундий, давай-ка дуру сюда, к костру. Раздеть догола. Растянуть… по апостолу Петру. И этого не знаешь? Кол вбить вон туда. Привязать руки. Не так — переверни на спину. Второй кол — туда. Правую ногу за щиколотку. Третий — туда. Левую ногу. Тяни. Должно быть — в… в полную растяжку. Полено ей под задницу. Теперь ты, Фанг. У тебя возникли проблемы с исполнением моих просьб. Ты, почему-то, стал больше бояться каких-то носителей какой-то «священной грозди», хранителей куда-то ведущих путей. Их — больше — меня. Это — неправильно. Ты это исправишь. Исправишь свой страх. Своим трахом. Сейчас ты запендюришь этой… носительнице и хранительнице. И тем избавишь меня от сомнений в своей верности. А себя — от глупых страхов, предрассудков и преклонений. Не тряси лохмами: всунешь и вдуешь. А потом, о мудрый наставник и учитель мастеров лесных троп, по твоим следам, мокрым и липким, пройдут твои ученики. Старательно повторяя твои высокомастерские… запендюривания.

Обычно говорят: «повязать кровью». Но есть варианты.

Фанг стоит неподвижно, тупо смотрит на трепыхающееся женское тело, растянутое между кольями, вбитыми на бревномогильнике. Или ты верен мне, или мифы, вколоченные в детстве, сказки о древней богине из тридесятого царства — сильнее. Чему ты следуешь, Фанг? — Собственной клятве живого — живому, или стереотипам прошлого, «как с дедов-прадедов заведено бысть есть»? Давай, решай — кто тебе важнее: четырёхрукая синяя негритоска из Калькутты, или плешивый Ванька-ублюдок из Пердуновки?

Пауза тянется, толпа народа во дворе не дышит.

   «Крестьяне затаили все дыханье.

   Все знают, что сошлися два вождя

   Два мастера по делу фехтованья».

Фехтования не клинками — символами.

Разрушение веры через изнасилование символа? «Сила через радость»? Или наоборот — «радость через силу»? «Радость освобождения души» через «насильственное совокупление тел»?

Я только что радовался, что с Кастусем обошлось без таких мероприятий. Но, увы — вот всплыла другая проблема. Проблема других людей в моём окружении. И нет иных средств, кроме двух базовых: смерть и любовь. В разных оттенках множеств смыслов, приписываемых этим словам.

Фанг никак не может решиться. Ни на что. Придётся подтолкнуть:

— Люди подумают, что крещёный волхв — утратил свою силу. Скажут: Ванька-ублюдок охолостил волхва Велеса. Волов и быков не ставят в одну упряжку: волы болеют и умирают от бычьего дыхания. Мерины не водят табуны. Если у тебя не встанет — люди потеряют к тебе уважение. Скажут: Фанг — слаб. Ирод нерусский — немощен. Твоим ребятам придётся драться, чтобы защитить твою честь. А мне — придётся казнить драчунов.

Фанг отрешённо смотрел мне в лицо. Кажется, он меня не слышит. Состояние аффекта? Результат сильного стресса при лобовом конфликте в основах собственной этики?


Как объясняла госпожа Хохлакова:

«кто ж теперь не в аффекте, вы, я — все в аффекте, и сколько примеров: сидит человек, поет романс, вдруг ему что-нибудь не понравилось, взял пистолет и убил кого попало, а затем ему все прощают…

…сидит человек совсем не сумасшедший, только вдруг у него аффект. Он и помнит себя и знает, что делает, а между тем он в аффекте. Это как новые суды открыли, так сейчас и узнали про аффект. Это благодеяние новых судов».

«Новых судов» — здесь нет, прощать — некому, будем — лечить. Представление не имею — какой формы и силы блокировки и установки вбивали в его душу. И что осталось и поныне — действующим и актуальным.

«Все мы — родом из детства». Что было в твоём детстве, боевой волхв? Что именно — желаемое, запрещаемое — звучало в песнях над твоей колыбелью? Какой букет безусловных табу тебе скормили вместе «с молоком матери»?

Поднимаю левую руку, щёлкаю пальцами. Реакция есть. Левым указательным достаю до своего носа. Взгляд следует.

— Ты. Должен. Сделать.

Мимика у него и так… нулевая, зрачков в таком освещении чётко не вижу. Но пот на лице… Тебя бы уложить, умыть, отпоить… И — этим убить. В этой социальной ситуации стоит показать людям твою слабость… для здешней ксенофобии просто намёк на безнаказанность… Нет, резать тебя не будут, ты всё сделаешь сам.

«На чужой роток не накинешь платок» — русская народная мудрость. На Руси люди — видят и слышат друг друга. И воспринимают гадости, которые говорят, изображают, думают… друг другу. Тебе придётся воспринять шквал разных мерзостей и пакостей. Просто попрёт реакция народа на прежний страх перед тобой, перед Велесом, перед лесом… Дальше будет «храповик» — абсолютно детерминированная последовательность действий и реакций.

В конце — труп. Вероятнее — трупы.

Лучше одна порванная чужая вагина, чем несколько разбитых своих голов. Разбитых — «вдребезги». «Лучше» — по моему мнению. У других персонажей могут быть другие мнения. Они — не существенны. Поскольку решать — мне.

Снова — пальцем. Ткнуть в него. Фокусирует.

— Ты.

Сказать. Проще. Перевести палец на цель.

— Иди.

Пошёл. В толпе какая-то служанка ойкает и затыкает себя руками. Аким, развернувшись в сторону Фанга, открывает, было, рот, чтобы, как и положено здешних мест владетелю и закона исполнения надзирателю… и замолкает по моему жесту. Лежащая женщина начинает снова рваться, мычать, дёргаться. Эффектно, но не эффективно: летят пыль и опилки, но колья вбиты крепко, вязки держат прочно.

Фанг почти полностью накрывает женщину. Только белые ноги от колен вниз, да кисти связанных рук — торчат из-под серо-буро-зелёного одеяния лесовика. Она рывком выгибается, сильно сгибает ступни, поджимает пальцы на ногах… И резко растопыривает их веером. Ступни выворачиваются, вперёд рывком выдвигаются пятки. До предела, до судороги, до звона натянувшихся вязок. И — опадают.

Амплитуда, беспорядочность, выразительность её движений резко уменьшается. Просто неторопливый размеренный ритм. Обоих тел. Процесс пошёл.

Кто-то из немецких зоологов середины 20 века, изучавший слонов в Нгоро-Нгоро, писал, что наблюдение за половым актом этих серых гигантов, вызывает столь сильное ощущение собственной малости и хилости, что способно довести наблюдателя до импотенции. Фанг, конечно, не элефант. Но… могуч, боевой волхв, могуч. Пойду-ка я домой. Во избежание.

Широко распахнутые, жадно впитывающие подробности глаза Хотена. Какую былину он запустит завтра в народ? Тоже распахнутые, но по-другому — глаза Алу. Детей надо убирать. Остальных… остальные прибежали меня спасть. Рискуя собственными жизнями. По своей воле, по своему выбору. Заслужили — каждому желающему… по его выбору.

Из поварни появляется Кастусь с парой парней-голядей. Кидается, было, к матери. Его мгновенно сворачивают. Подтаскивают, снова — с вывернутыми руками, к моему месту на несостоявшейся плахе.

Хорошее у меня сегодня сиденьеце: «смерть, случайно не состоявшаяся».

— Ты — принял ошейник. Сам. Рабство — твой выбор. Забота раба — имение хозяина. А не эта глупая сисястая холопка. Ты должен радоваться — дырка, из которой ты впервые увидел свет, нашла полезное применение в хозяйстве твоего господина.

Кастусь одновременно рычит и плачет. Потом чуть стихает. А я толкаю Жмурёнка. Не реагирует. Только пинком удаётся отвлечь его внимание от колебательных движений Фанга.

— Расскажи.

— Ась? А… Эта… Ну…

— Ладно, любуйся. Кастусь, Жмурёнок рассказал, что твоя мать никогда не любила твоего отца. Она была юной девушкой, а Будрыс — уже взрослым вдовцом. У неё был прежде… сердечный друг. Парень в Самбрии, в которого она была влюблена. Криве-Кривайто выдал её замуж против её воли.


Как говорил справедливый Таменунд из народа делаваров:

«Девушка, которая идет замуж поневоле, приносит несчастье в вигвам».

Таменунд — прав. И на пол-тысячелетия раньше, на пол-шарика восточнее — тоже.

Тема… извечная. Только в 20 веке, с эпидемией эмансипации, торжеством дерьмократии, приступами либерастии и обострениями толеризмнутости, приведшими к распаду института семьи — начала несколько терять свою остроту.

При феодализме, для аристократов, где брак — политически-хозяйственное мероприятие, любовь в браке — редкостное извращение. Маркс прав: только пролетарии, у которых нет ничего, кроме своих цепей, могут заниматься любовью. Остальные — закладывают фундамент сотрудничества и укрепляют связи взаимопомощи. Межплеменные, международные, межкорпоративные… Оптимум для вятших: супруги стойко выносят друг друга. Это — нормально. «Это ж все знают!».

Но здесь попалась страстная натура.

— Твой отец был… слабым любовником. А мать… ей этого сильно недоставало. Весной, когда вы пришли в Ромов, ты проходил обучение у воинов, твой отец разговаривал с Криве-Кривайто и с князьями. А твоя мать поехала к твоему деду. Где и… заблудила. Потом… Её любовник нанял людей, и они напали на ваш караван на обратном пути. Подумай: с чего это воины-жмудь, возвращавшиеся со службы витебскому князю, начали резать дружину князя поротвичей на Двине у Полоцка?

Пока Жмурёнок не рассказал этого — никак не мог понять: почему у княгини нет служанок? Почему в караване нет мальчишек-отроков, слуг? Вырезали их всех. Старые, малые, слабые, мирные, гражданские… — гибнут первыми. Да и воинов мало: не ходят вятшие такого уровня на дальние дистанции в одну лодку.

— В бою ранили твоего отца. Любовника твоей матери — убили. Ей пришлось остаться, продолжать изображать законную жену и княгиню. И злобствовать на весь мир. Постоянно неудовлетворённая, взбешённая неудачей своего побега, удручённая гибелью «сердечного друга», раздражаемая одним видом старого, раненого, ненавидимого мужа… Она была готова порвать весь мир в клочки. По любому поводу и без. Вот и накинулась на Фанга. Поэтому и ругалась с Будрысом, который не хотел казнить крещёного волхва. Довела мужа до сердечного приступа. Он умер ещё до того, как я стал метать ножи. Вот такая романтическая история. У твоей матушки в одном месте зачесалось — полста людей с жизнью простились. Кому — любовь, а кому — смерть да кровь.

Кастусь затих. Только дрожит меленько. Отпустить? Нет уж — воина Перуна надо добивать в щебень.

— В мире нет человека, который сделал бы тебе больше вреда, чем твоя родительница. Тебя ещё не было, а она тебя уже ненавидела. Просто потому, что ты — от твоего отца. Но она не могла не родить тебя — бесплодную жену прогоняют. Она отгородилась тобой, новорожденным, несмышлёным, беспомощным… от гнева мужа, вызванного её собственной злобой. Нынче в Ромове вы с отцом трудились, учились, делали важные, для вашего народа, дела. Она — развлекалась, веселилась, развратничала. И ей хотелось ещё. И вот, ваши люди убиты. Потому что ей хотелось трахаться. С выбранным ею «жеребцом». Твой отец — умер. Потому что она довела его, раненого, до смерти. Ты потерял своё княжество, свой народ, своего отца. Ты потерял свободу. Ты — сын шлюхи. Ты — раб. Твоя мать — твой самый злобный враг по жизни.

Мы оба посмотрели на… на процесс. Мда… Фанг — могуч. А в этом своём защитно-маскировочном одеянии… «Слоны идут на водопой»… Нет, правильнее: мамонт ломиться сквозь тайгу. «Тайга»… потрескивает, постанывает и похрюкивает. «Лес рубят — щепки летят» — точно. Вот и ещё одна полетела. Вылетела у женщины из-под плеча — прижал сильно.

Пойду-ка я домой. Пока у меня не началось, как у того немца, который за слонами подглядывал…

Телеги, груженные чужим барахлом, чужими и своими мертвецами, вытягивались из ворот. Детишек я забрал, Артёмий построил свою молодёжь, часть ближников тоже тронулась в обратную дорогу. Топая у задка телеги, поинтересовался у Потани:

— А отец твой, Хрысь, где?

— Дык… Остался. Побаловаться. Сам понимаешь, с княгиней… Такое раз в жизни бывает. Там почти все мужики остались. Потом бабам своим рассказывать будут: вот, де, пробовал. Но у тебя — лучше.

Ага… Как-то я такой социально-сословный аспект не учитывал. Хотя… Аналог получения автографа. Приобщение к экзотике знаменитостей. Селфи же на «Святой Руси» не сделать!

— А ты сам чего ж?

— А у меня жена и так — боярыня. Ничего такого особого я там не увижу.

И то правда — не вызолочено. Хотя… у хранительницы «священной калины»… «положите косточку, сами знаете куда»… а оттуда «чужие»… с выкидными телескопическими челюстями…

Б-р-р! Чего только не всплывает в наследиях древних культов!


Глава 273 | Рацухизация | Глава 275