home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 273

Звали его Жмурёнок. Вот не вру! Исконно-посконное славянское имя. Видимо, в детстве был близко знаком с конъюнктивитом. Сам из села под Стародубом, по молодости нанялся в услужение местному купчику. Который сдуру сунулся на Поротву. Где и лишился и ладьи, и товара, и головы. А молодого Жмурёнка пощадили — определили в рабы. Жизнью своей он оказался обязан молодому воину по имени Будрыс.

Тут из меня сразу полезло. Я же предупреждал насчёт своего ассоциативного кретинизма!

   «Были у Будрыса три сына

   Как и он три литвина…».

Жмурёнок сделал вот такие глаза…! Зря его так назвали: гляделки — по кулаку.

— А… А откуда ты знаешь?! Ну… что у него три сына-литвина? А четвёртый — прусак?

Блин… чего я такое сказал?! Не надо мне чужих слов приписывать! Насчёт прусаков — точно не говорил!

— Ты — глухой? Ты же слышал, как меня волхв назвал: «Зверь Лютый». Знать — это моя профессия. Иначе лютость становится самодурством, а зверство — глупостью. Давай, ври дальше. Значит, попал ты к Будрысу в рабы…

Было это лет тридцать назад. Жили они, поживали. Наживали добра, как это понимали в то время и в том месте. Будрыс женился, родил трёх сыновей, Жмурёнок прижился в ближних слугах. Потом пришёл Свояк. И всё стало пеплом — край выжгли в головешки.

В тот год оказалась, что правящая семья погибла полностью, из ближайших родственников — «седьмая вода на киселе» — живой один овдовевший Будрыс. «Поротая литва» признала его своим князем.

Литваков вырезали, и больше им не надоедали. Кучковичи перебрались в Суздаль, вятичи без своих вождей… расхлёбывали радости от визита Долгорукого. Интересы Долгорукого и Свояка лежали в Киеве. Туда же смотрели Смоленские и Черниговские князья. Образовалась передышка, которой Будрыс воспользовался. Оставшиеся в живых местные вятшие, по подсказке и с благословения уцелевших жрецов Перуна, послали Будрыса за помощью в Ромов.

Какие именно идеи бродили в голове тогдашнего Криве-Кривайто, когда он привёл Будрыса к священному дубу с вырезанными на нём ликами девяти богов… Где Неман, а где Протва…

Серьёзный политик должен видеть далеко. Гумилёв относит первую мировую войну, чуть ли не к 7 веку. Когда на всём пространстве Евразии от Японии до Англии разгорелась цепочка конфликтов. Вроде бы локальных, но возможных только при наличии соседнего.

«Если поротвичи в нужный момент восстанут и нападут на суздальцев, то те не смогут напасть на смоленцев. Тогда смоленцы нападут на полоцких. Полоцкие побегут спасть свои дома, поляки останутся одни, мы их быстренько бьём и переходим через Вислу». Ну, например…

Тема в тот момент весьма актуальная — в 1147 году проходит совместный русский и польский поход в Южную Пруссию. В походе участвовали многочисленные русские рати, а сам он был частью весьма обширного и удивительно бездарно организованного мероприятия мирового масштаба — Второго крестового похода.

Поразительно: ни на одном направлении — в Пруссии, у Волина, под Любичем, в Малой Азии, Сирии, Византии, Палестине… крестоносцы не одержали победы. Единственный серьёзный успех — захват Лиссабона группой западных рыцарей, занесённых в Испанию бурей и предложивших свои услуги португальскому королю.

Это ещё не Северные Крестовые походы. Но Северогерманские графы добились разрешения от папы и императора на замену. Вместо освобождения захваченной турками Эдессы — захват земель «злобных северных язычников». Прочие христиане — от датчан до русских — присоединились.

В условиях общего наступления христиан по всей линии соприкосновения в Северной Европе, один из главных лидеров язычников — Криве-Кривайто — не мог оказать существенной помощи маленькому, заброшенному на край света, литовскому племени.

Будрыс получил немного людей, чуть-чуть денег, очень много добрых слов и молитв. И — молодую жену. Из числа вайдилес — служанок у вечного огня. У пруссов существовал институт, подобный римским весталкам.

Одна из основных функций верховного жреца Перуна — поддержание священного огня. Кроме отопления вселенной, этот костёр имел и прикладное значение: в случае, если Криве заболевал и не мог длительное время выполнять свои обязанности, он удалялся, чтобы совершить акт самосожжения, после чего жрецы-вайделоты выбирали нового Криве.

Я не могу оценить мотивы: был ли этот брак проявлением особого доверия к девушке со стороны верховного «отопителя» — Криве-Кривайто, или наоборот — наказание за промахи в «пожарном деле»… Вероятно, всё-таки, второе: девушка была дочерью одного из семи действующих прусских князей. Она — прямой потомок самого брата-основателя Видевута.

— Привёз тогда Будрыс молодую жену и присланных с ней от Священного Дуба. А они наглые такие. Как пришли — сразу учить стали. Чуть что — топорами своими били. И велели покойников хоронить на север.

Да, точно — свежие пруссаки. В могильниках этой эпохи хорошо видны славяне — они укладывали своих мёртвых головами на восток, местные литваки — клали на запад. А вот новые пришлецы из западных балтов — хоронили головами на север.

Вообще-то, это давний ятвяжский обычай. Однако в подходящий момент «ятвяжские похороны» оказались востребованы и пруссами.

Традиционно пруссы сжигали своих мёртвых. Но полтора столетия назад очередной Криве-Кривайто озаботился приростом народонаселения. Госполитика в части размножения резко изменилась. Слоган: «Каждому жеребцу — по три кобылы!» — пошёл в массы.

Результат выразился в массовой порубке леса.

«Плодитесь и размножайтесь» — сработало, «размножившееся» — помирало, хвороста на покойников стало не хватать. Пришлось жрецам-перунистам менять не только нормативы сексуальных сношений, но и методы религиозных погребений.

Полстолетия назад, в самом начале 12 века, пруссы, по результатам «сексуальной революции», провели революцию ритуальную — перешли к ингумации. Проще — нормальных людей стали закапывать, а не сжигать, как заповедовали братья-основатели, как завершают свой жизненный путь и поныне «освящённые богами» — всевозможные кривы и вайделоты. Остальных — зарывают. Именно головой на север. Этот новый обычай метрополии начали бурно внедрять и на Поротве.

«Поротвичи» постепенно восстанавливались после разорения, к ним перебирались и уцелевшие кланы голяди. Эти шли со своими заморочками — с Велесом. Появлялись и беглые русичи. Из недобитых язычников. Со своими Сварогом, Даждьбогом, Ярилой… Кое-кто из собственных «демонстративных» христиан трансформировался в «тайных» — искренне уверовавших.

Монолитность народа и веры постепенно расползалась. В условиях «ложного крещения» и «враждебного окружения» — просто опасно.

Но больше всего Будрыса встревожили две свежие новости: о благожелательном приёме в Византии епископа Ростовского Фёдора, известного своим необузданным нравом и любовью к изничтожению язычников и еретиков. «Как Федя вернётся — такое начнётся!».

И о строительстве рязанцами крепостицы в устье реки Нары, на горке, которую огибает речка Серпейка. Подобно Коломне, запиравшей Москва-реку и вятичей, новый городок — Серпохов — должен был запереть «поротвичей».

Рязанцы пытаются взять под свой контроль всю Оку, Ростик относится к этому благосклонно — рязанцы уже «просились под руку Великого Князя». Формальный владыка здешних мест — князь Черниговский, Свояк — после уже упомянутого мною обмена подарками и дружеского обеда — позицию Великого Князя Киевского… доброжелательно учитывает. А Боголюбскому постепенно отсекаются пути на юг, к Киеву.

Передышка для «поротвичей» заканчивалась. Жернова общерусской государственной и церковной политики могли в любой момент провернуться и смолоть небольшой народ в пыль. Князю «Московской Литвы» крайне нужны были новые ресурсы. Деньги, люди… От Криве-Кривайто — больше взять неоткуда.

Повод для нового визита в Ромов был вполне уважительный — инициация младшего сына. Единственно законного с точки зрения проведённых Криве-Кривайте свадебных обрядов. Единственного «поротвического» княжича от крови Видевута.

Право на наследование следовало заверить у «высших сил», пройти аттестацию на должность — «будущий князь».

Семейка отправилась в Ромов.

   «Мама, папа и я —

   Спортивная семья!».

  …

   Все у нас всегда в ажуре:

   В школе пять по физкультуре,

   На работе тоже все ОК!

   Просто некуда деваться,

   Хочется соревноваться

   И прийти на финиш всех быстрей».

В «школе», и правда — было «пять по физкультуре». Довольно изнурительные, болезненные и обидные обряды вступление в ряды мужчин по Перуну — княжич выдержал. Поскольку: «Просто некуда деваться».

Пережил символический, но весьма реально грязный уход за скотиной в роли подпаска-раба. Побиваемого и высмеиваемого «пастухами Громовержца». Вытерпел неделю ритуальной «немоты». Издевательства окружающих при езде на храмовой кляче. Чуть не умер после «испития ключевой водицы» с психотропными ингредиентами — «улёт» был сильнейший.

Как говаривал Соловей-разбойник Змею Горынычу, глядя в спину Илье Муромцу:

— Пока трезвый — нормальный мужик. А чуть выпьет: то свистишь не так, то летаешь низко.

У княжича, из-за малого веса и индивидуальной восприимчивости, реакция была ещё жёстче.

Прошёл мальчик и бой на мосту («Калинов мост») с тремя воинами в ритуальных шлемах — «головах дракона». С последующим сжиганием тел и поеданием их мяса.

Мясо дракона, со слов Жмурёнка мне на ухо — он исхитрился попробовать кусочек — было очень нежным, прекрасно приготовленным филе из конины.

Илья через набор подобных тестов прошёл у себя под Муромом. А куда было бедному еврею деваться, когда каганат гробанулся?! Но его инициация была уже в зрелом возрасте. Поэтому не сдвинулся, перетерпел перунизм и ушёл в православные святые. Именно положение пальцев его мумифицированной руки служит одним из аргументов православных богословов в части правильности троеперстия.

Будрысыч попал в руки вайделотам в более юном возрасте и хлебанул по полной. Из-за спешки ждать Перунова дня (20 июля) не стали. Обучение происходило по особо интенсивной программе с ускоренным выпуском. «Взлёт-посадка». Как шепотом сообщил на мне на ухо Жмурёнок:

— До сих пор по ночам во сне кричит и писается.

Теперь юному воину предлагалось перейти от отроческих забав с ритуальными боями, к взрослой мужской жизни. С реальными войнами.

Заодно он получил и новое имя.

— И тогда Криве-Кривайто поворотился к священному дубу, поднял свой посох в небеса и трижды вопросил: Имя! Имя! Дай ему Имя! И грянул гром, и ударил ветер по листве. И Священный Дуб прошелестел своими ветвями: Гейстаут! Вот его имя! Он прославит его!

Собравшийся вокруг нас народ восхищённо ахнул и понимающе переглянулся. Мальчишка, уже очнувшийся и перетащенный связанным к нашему бревну-плахе, гордо оглядел собравшихся и высокомерно вздёрнул нос. Завидуйте, охламоны: меня сам бог назвал!

Но вот беда: у меня с фонетикой… и с ассоциациями…

— Какой-какой гей?! Почему гей?! Такой молоденький, и уже гей? А теперь его все — будут всю жизнь в попку трахать?! Это так ваш священный дуб сказал?!

После эпически-сакрального тона повествователя мой вопрос прозвучал… диссонансно. Подросток растерянно посмотрел на меня. Смысл… он понял частично. Но — достаточно. Связка ключевых понятий: «дуб — попка» — дошла и вызвала реакцию. Лицо его исказилось злобой, и он заорал:

— Ты! Быдло неумытое! Скотина жвачная! Дерьмо православное! Я вырву твоё сердце и съем твою печень…!

Бздынь. Не надо на меня сблизи гавкать. Минимальная безопасная дистанция для гавканья в мой адрес — 10 метров. Ближе — я раздаю пощёчины. Или бью мечами заспинными. Или — штычки кидаю. Отойдите за… за буйки. Оттуда и гавкайте — я всё равно ваших гипербол с метафорами…

Фанг с сомнением рассматривает упавшего на землю мальчишку:

— Ты хочешь использовать его для… для наслаждений?

— Ну, если его бог — его геем назвал, то как ещё его использовать?! Божий промысел, воля Перуна… Кто мы такие, чтобы спорить с богами?

Фанг непонимающе смотрит на меня:

— Гей или дзгей — по вашему овод. А «таут» в наших наречиях — воин, мужчина, народ.

— О, слышь ты, хрен битый, так ты большая блестящая кровососущая муха? Которая убивается щелчком коровьего хвоста или давится двумя пальцами?!

Фанг чуть морщится — я оскорбляю древнее литовское имя. Он, конечно, смертельный враг Перуну, но издеваться над поверженным противником серьёзный воин не должен.

Я — согласен. Только мой бой с этим мальчиком ещё всерьёз не начинался. Бой, в котором бьют не мечами и топорами, а словами и символами. Где цель — не плоть и кровь, но душа и разум.

Я — не знаю. Я ещё не знаю, что я хочу захотеть! Захотеть от этого мальчишки.

Какую пользу он может мне принести? Как сказала Мара о Елице: «можешь — всё». Но — что именно? Или только, как она изобразила руками, «свернуть курёнку шейку»? А поинтереснее? Из первого, пришедшего на ум: не смогу ли я прилично «наварить» на этом подростке? Так удачно «упавшего с дуба», хоть бы и священного, в мою Пердуновку.

— Ваши говорят короче и глуше. Ваши говорят: Кестут. Это — славное имя.

— Кестут? Вот этот?! Фанг, не смеши. Этому прыщеватому куску требухи на тощих ножках до настоящего «кестута» — как до неба рачки!

Система имён в Средневековье очень… наследственная. Имя, прославленное одним человеком, воспроизводится из поколения в поколение в его семье. И в других семьях, где надеются вырастить подобных героев. Отсвет славы имени — должен помочь и сподвигнуть.

Так — героически — воспринимали Лжедимитрия Первого в начале его деятельности — на Москве помнили о Дмитрии Донском. Сходно гордились именем своего князя и воины на Куликовском поле, по княжьему предку — Всеволоду Большое Гнездо, его крестное имя — Димитрий. А дружина самого Всеволода радовалась имени господина и молилась перед его портретом — привезённой им из Византийского изгнания, нарисованной с него самого, иконой Святого Дмитрия Солунского. Полюбоваться на князя Всеволода в молодости можно и 21 веке — икона в Третьяковской галерее.

В истории литовских князей, а особенно — в балладах, Кестут Гедиминович — образец рыцаря-государя.

Символ чести и патриотизма полвека героически защищал западные границы Великого Княжества Литовского, периодически попадая в плен к противникам. Ухитрился, вполне рыцарски, пропустить в правители одного из самых неприятных персонажей того времени: своего племянника Ягайло. Вырастить достойного сына — Витовта. Достойного не себя, но своего племянника-мерзавца. Созданная Кестутом и его старшим братом Ольгертом система, своего рода диархия, корректно функционировала у отцов, но непрерывно ломалась у их сыновей. Результат: польско-литовская уния, католицизм в Прибалтике и прочие… разные последствия, некоторые из которых довольно болезненно расхлёбывают ещё и в 21 веке.

В конце концов, символ литовского рыцарства, преданный, брошенный, обманутый Кестут попал в плен к крестоносцам. Где и повесился. Поскольку он был язычником, то это подвиг, а не грех. Тело было торжественно сожжено в Вильно по языческому обряду.

Принцип наследования «славных имён» позволяет предположить, что у части известных нам исторических героев были героические предшественники-тёзки. Не попавшие, по тем или иным причинам, в доступные нам хроники, но известные современникам.

Слава исторического Кестута 14-го века состоит в напряжённых войнах за Родину, проходивших с переменным успехом, защиты «веры отцов», уничтоженной католицизмом, государственных делах, окончившихся провалом. И любовной истории, приведшей к самоубийству. Что и делает его любимым народным героем.

Именно его жена Бирута, жрица-вайделотка, охранявшая священный огонь и свою девственность даже от молодого красавца-князя, украденная им и вышедшая за него замуж, пытавшаяся, с риском для жизни, организовать побег ему и их сыну, стала весьма почитаемой языческой святой в Жемайтии. Вернувшись, после смерти мужа, к своему вечному огню — кто-то всё-таки подкидывал туда дровишек в её отсутствие, она устроила, вдобавок, ещё и обсерваторию.

Какой набор слав был у самого первого «кестута», сделавшего имя желательным для потомков Видевута — не знаю. Но этому сопляку до сына Гедимина…

— Не. На всенародного гея ты не тянешь. И на гейтутку — тоже. Я буду звать тебя… Кастусь.

— Мерзкая кличка! Я не буду отзываться! Мне имя дал сам Перун! Я воин Перуна! Я всегда отвечаю ударом на удар, силой на силу!

Ну и дурак. «Против лома нет приёма» — международная военная мудрость.

Хотя… Интересно… Третий закон Ньютона — уточнение «правила Громовника»? «Сила действия равна силе противодействия». Хотя и приложены к разным телам. Горшок ли упадёт на камень, камень ли на горшок — результат для горшка одинаков — вдребезги. Странно было бы не воспользоваться базовыми принципами этики собеседника. Сделаем-ка из юного пердуниста — «горшок вдребезги». Только «лом» надо подходящий подобрать…

— Кастусь…

— …

Литовского я не знаю, но смыл понятен. Жаль.

— Фанг, у тебя в котомке найдётся ошейник?

— Господине… Он воин Перуна из княжеского рода…

— И что? Воин, попавший в плен, может быть обращён в рабство.

— Но…

— Фанг, железку.

Фанг… молчит. Что, битый велесоид? Зарезать мальчишку, втянутого придурками-взрослыми в смертельные игры с привкусом наркотического боевого безумия — тебе нормально, а одеть на него железный обруч — нет? Потому что это колечко — символ? Символ подчинения? А что, разве бывают воины без подчинения?

— Громовержец отомстит за своего воина.

— Который? Который из «громовержецев»? У парня на груди крест. Так что ложно: крещение или посвящение?! «Единожды солгавший — кто тебе поверит?».

Да что ж у них у всех глаза «рубликами»?! На себя примерил? У моих голядей ситуация схожая: они крещёные язычники. Они приняли Христа, но отринули ли они Велеса? «Ласковое теля — двух маток сосёт» — русская народная мудрость. Кто-то надеется «насосаться вдоволь» — сыграть роль «ласкового телёнка» между Христом и Велесом или Перуном? Ой, не играйтесь ребятки! У этих… «маток»… так насосёшься… «до не схочу».

Авундий сидит возле нас на корточках и переводит взгляд с одного на другого. «Ест глазами». Взахлёб, не прожёвывая, задыхаясь, боясь пропустить хоть звук, хоть кусочек. Почти неслышно чуть шевелятся губы:

— Пятая сила… лысая обезьяна…

Фанг тяжело кивает и, глядя вслед убежавшему за ошейником юноше, произносит себе под нос:

— Лучше бы ты убил меня.

— Торопишься послушать трели соловья?

Смотрит непонимающе. Причём здесь это? Начало июля — какие соловьи… Ага, дошло. Опять «рубли» на лоб лезут. Ребята, не перестанете так вылупляться — я здесь Госзнак открою! Назло всем!

Шёпотом, с присвистом от выбитых зубов:

— Кто сказал?! Кто тебе сказал?!!!

— Фанг, ты, временами, бываешь очень однообразен и утомителен. А сам я догадаться не могу? Ты же говорил: моё оружие — смыслы. Неужто трудно понять, что выкрест, точнее, сначала — выпердунист Илья Муромец, должен был воевать с главным противником Перуна — Велесом. Которого часто называют Волосом. А прочитать «соловей» по-еврейски, справа налево, отбросив хвостик… Тайное имя, слова наоборот, «онвад с унод». Соловей-разбойник — тот же Волос, только со стороны задницы. Бог в анфас. Чем и свистит.

Настоящих офеней — греков-суздальцев — здесь ещё нет. Нет и их тайного языка — «фени». С выражениями типа: «Пехаль киндриков куравь, пехаль киндриков лузнись — смуряком отемнеешь». (Век живи, век учись — дураком помрешь). Здесь пока всё просто, в стиле донских казаков времён Стеньки Разина и их игр с палиндромами-реверсивами.

Подношу принесённый ошейник к лицу мальчишки, он орёт, рвётся, щёлкает зубами… Чуть палец не откусил.

— На воина можно одеть ошейник. Но он не перестанет от этого быть воином.

— Фанг, ты крайне невнимателен. Вспомни: разве я надеваю ошейники насильно? Я — только предлагаю, а застёгивают их люди сами. По своему личному выбору. Я лишь помогаю сделать этот выбор. Показываю новые возможности. Авундий, разденьте ребёнка.

Началась возня, обычная для случаев принудительного раздевания связанного человека. Авундий, с парой помощников, кантовал Кастуся. Тот ругался, плевался и лягался. Впрочем, удачно заткнутый подштанниками одного из своих убитых воинов, оказался вынужден прекратить два первых развлечения.

Я же пересел поближе к Жмурёнку, потыкал в него сапогом, привлекая внимание, и попытался уточнить некоторые интересующие подробности о текущем состоянии дел у «Московской Литвы».

Грустно. Я, было, раскатал губу получить за княжича богатый выкуп. Это ж — нормально! Феодализм же вокруг! Народ должен быстренько вытрясти кошельки и выкупить своего вляпавшегося в плен господина. Это ж все знают! Во всяких Англиях-Франциях-Германиях — на каждом шагу! И у нас же — тоже!

Да. Но — позже. А здесь и сейчас превалируют не нормы феодальной лестницы, а более фундаментальные нормы борьбы за власть. Старшие Будрысычи, может, и заплатят денег, но только за то, чтобы я прирезал их младшего братца.

Я уже говорил, что отношения между сводными братьями во владетельных семьях, как правило — враждебные. Свояк, с его плачем по убиенному брату Игорю — едва ли не единственное исключение.

Здесь ситуация ещё хуже: Кастусь — наследник. Но он — младший. Нарушается фундаментальный принцип физического старшинства, «права рождения». Ещё: Кастусь — сын «чуженини». Что включает на всю мощность ксенофобию. Которая в этом племени особенно сильна в силу особенностей исторического развития.

Тем более, эта «чужесть» более десяти лет постоянно и достаточно обидно для туземцев демонстрировалась его матушкой и её окружением. А ещё он — «посвященный воин Перуна». Как сообщает «мой источник», нервно жмурясь и почёсывая покусанные ноги — «поротвичи» вовсе не столь идеологически монолитны, как прежде. Что не удивительно: жрецы всегда живут за чужой счёт. Что раздражает. Когда это делают «чужие», пришельцы из Ромова, да ещё поучают топорами… особенно неприятно. «Понаехали тут всякие…». Старшие Будрысычи — местные, и неприязнью туземцев к перунистам — пользуются.

Не, выкупать не будут. При случае — сами придавят.

Ага, готово. Кастусь, тощий, голый, очень белокожий, со связанными за спиной локтями, лежит животом на бревне-плахе и мычит сквозь чьи-то подштанники. Периодически елозит ногами и бьётся лицом об бревно. Авундий старательно придерживает его за волосы и путы.

Комаров уже почти не нет, костёр прогорает, свежий ночной воздух овевает… всё это обнажённое и трепыхающееся, успокаивает и отрезвляет. Восприятие реальности улучшается и позволяет перейти к её осмыслению.

«Ему было нестерпимо конфузно: все одеты, а он раздет и, странно это, — раздетый, он как бы и сам почувствовал себя пред ними виноватым, и, главное, сам был почти согласен, что действительно вдруг стал всех их ниже и что теперь они уже имеют полное право его презирать. «Коли все раздеты, так не стыдно, а один раздет, а все смотрят — позор! — мелькало опять и опять у него в уме. — Точно во сне, я во сне иногда такие позоры над собою видывал». Но снять носки ему было даже мучительно: они были очень не чисты, да и нижнее белье тоже, и теперь это все увидали. А главное, он сам не любил свои ноги, почему-то всю жизнь находил свои большие пальцы на обеих ногах уродливыми, особенно один грубый, плоский, как-то загнувшийся вниз ноготь на правой ноге, и вот теперь все они увидят».

Достоевский, временами, очень точен в описании оттенков человеческой реакции. Дело не в факте обнажения — в бане все бывали, но исключительно в собственной оценке конкретной ситуации. Почти голые эстрадные певицы, пляшущие перед огромными концертными залами и телевизионными аудиториями, отнюдь не конфузятся. Наоборот, быть публично голым среди толп одетых — цель, мечта множества людей. Просто надо именно так вывернуть свои мозги, собственную этику.

В отличие от Мити Карамазова, Кастусь носков не носил, да и ногти имел вполне нормальной формы. Что, однако, не мешало ему ощущать «нестерпимый конфуз». Теряя уверенность в себе, гордость посвященного воина Перуна, гонор княжеского сына.

— Фанг, как думаешь, если употребить его «для наслаждений» — он поумнеет?

— Вряд ли. Их этому учат.

Во как! Хотя, конечно… ритуальное боевое братство… воспитать сопротивляемость к боли, унижению, страху… Прививка дерьмом — лучшая профилактика для сохранения храбрости? Получи от своих все гадости, которыми грозит тебе враг — и ты годен в герои. Настоящий воин должен быть постоянно готов не только вонзить своё победоносное копьё в дракона, но и наоборот: что кое-какое «бедоносное копьецо» вонзят в него.

Забавно… Братство Перуна — международный гей-клуб? С профессиональными активистами? Виноват: с активными профессионалами. Кто-то ж должен тренировать молодёжь! Как-то я Илью Ивановича, который Муромец, в роли пассивного… неофита — плохо представляю. Хотя, ему ж был уже тридцатник! Взрослый бородатый мужик… в этом смысле — малопривлекателен. «Тренеры» — уклонились? От исполнения священного долга по эстетическим основаниям?! Не верится… А! Понял! Илья же тридцать лет на печи просидел! Тренировал специфические мышцы на разгрызание кирпичей… Вот жрецы и испугались — вдруг головы по-откусывает. В смысле — головки.

Нет, ну что у нас за страна! Главный национальный герой — еврей-крестьянин. Казак-богатырь — инвалид детства. Запойный, до неузнавания соратников, мостостроитель с каменной задницей. Иудей-перунист — святой православный. «Нам внятно всё! И острый… и сумрачный…».

Такой народ — победить невозможно! Потому что удивлять — уже нечем.

— А если хором?

— Сдохнет.

И правда — что-то меня на американизмы повело: если с одного раза не получилось — повторяем то же самое, но с бОльшими ресурсами. А тут не ломить, а думать надо.

— Может, ему тавро рабское? Типа: печка с трубой и рябиновые листики по кругу?

— Калёное железо? Боль… — либо вытерпит, либо сдохнет. Если выживет — клеймо потом срежет. Шрамы украшают мужчину.

Вот же блин! Как привести сопляка к повиновению? Традиционный способ — боль. Порка кнутом… раскалённое железо… утопление… сексуальное насилие… голод, жажда, фиксация… Можно попробовать электрошокер… Но молодые фанатики задирают свой болевой порог очень высоко — до начала необратимого болевого шока… Совместить с галлюциногеном…? Или просто прирезать и не морочить себе голову?

— Эй ты, плешивый! Отпусти нас, и я щедро отблагодарю тебя.

Всё. Проиграл. Заговорил.

Мальчик — сдулся. Нервишки сдали.

Он, возможно, в состоянии вытерпеть боль, но, как оказалось, не в состоянии выдержать неопределённость. Играем этого чудачка говорливого. В раскачку.

— И сколь велик размер твой благодарности, о щедрый и многомилостивый юный господин?

Льстивое низкопоклонство у меня неплохо получается. Хотя, конечно, профи на княжеском подворье в Смоленске — морщились.

— Развяжи меня, и мы поговорим. А-а-а!

У меня нет резинового жгута, которым били по ногам в НКВД старенького Меерхольда. Но наш, исконно-посконный правёж с батогами по лодыжкам — тоже эффективен. Конечно, подобранное рядом, на древощепище поленце — не мой дрючок или Саввушкина палочка, но — действует. Тут ведь главное — проводимость синапсов. А она обеспечивается неожиданностью. У мальчика — приступ когнитивного диссонанса между моим льстивым тоном и причинённой мною же болью.

«Обманутые ожидания». Раскачивание психики.

«Не верь, не бойся, не проси» — это ж не просто так! Только у вас, аборигены, ещё нет такого опыта. Опыта столь массового, что специфические формулировки стали частью национальной культуры.

— Конечно, Кастусь, развяжу. Как поговорим. Так что ты предлагаешь?

— Я… мы… отвези нас на Поротву, и ты получишь много мехов и серебра. Ты будешь очень богат!

Отлично. «Кастусь» — уже не вызывает ругательств. Навязанная мною смена порядка действий: «развязать-поговорить» — прошла. Терпеть боль его выучили, молчать на допросах — нет.

— Если я отвезу вас туда — я получу не кучу серебра, а нож под ребро.

— Я дам тебе своё слово. Слово будущего владетеля Поротвы. А-ай!

— Больно? А мне как больно… Ведь тебе в детстве говорили, что врать не хорошо. А ты врёшь. Нагло лжёшь мне в глаза. Пресвятая Богородица одарила мне способностью чуять всякую лжу. Меня от неё просто тошнит.

Имитируем рвотный позыв ему в лицо. Реакция нормальная: смущение, изумление, отвращение, страх. Весь набор — человеческий, а не «военно-перунистский».

А ещё — полное непонимание: он же правду говорит! Честно же!

Аргументируем:

— Ты — наследник князя Будрыса. Но твои старшие братья никогда не склонятся перед тобой. Они не заплатят выкуп — чтобы ты не вернулся. Они прирежут тебя, если ты вернёшься. Ты — лжёшь говоря, что твоё слово — «слово будущего владетеля Поротвы».

Факеншит! Придётся-таки, строить Монетный двор. А на монетах выбивать свой портрет: «Ванька-чудотворец». Или правильнее — удивляльник?

— Они не посмеют! Отец не позволит! Он их так накажет… А-а-ай!

Хорошо. Шелуха осыпается и проявляется неплохая, разумная сущность: апелляция идёт к отцу, к реальной силе, а не к закону или богу.

— Ты — глуп. Твой отец, Будрыс, умер.

— Что?! Ты! Ты убил его!!!

— Цыц! Я бы, конечно, с радостью похвастался победой над князем «поротвичей», но он умер сам. Мой нож только воткнулся ему в плечо. А умер он от прежних ран, сердце не выдержало.

— Тева-а-а-с… (Отец).

Парень горестно завыл, заплакал, уткнулся лицом в бревно, на котором лежал.

Прислуга постоялого двора уже отпричитала над нашими покойниками, их трупы грузили на телегу. Мёртвых литваков стаскивали в кучу, в другую — их барахло. Начали выносить на двор их имущество из лодки и из избы, где они собирались стать на постой. Чем-то вкусным потянуло от поварни: война-войной, а мужиков кормит надо… Ночь вокруг. Я подкинул в костёр ещё пару поленьев.

— Его… его надо похоронить, надо сложить погребальный костёр… высокий… Я… я буду петь погребальную песню…

Мокрое, залитое слезами, детское ещё лицо. Поцарапанное об бревно. Тощее, несколько непропорциональное, как обычно у подростков в этом возрасте, тело, спутанные за спиной, дёргающиеся руки, дрожащие губы, измученный, больной взгляд… Перед которым я кручу в пальцах ошейник раба.

— Будешь. Будешь петь. Если я позволю. Если я снизойду склонить свой господский слух к нижайшим просьбам своего раба.

Горе на лице мальчишки сменяется недоумением, растерянностью, злобой, но прежде чем он начинает выкрикивать мне в лицо свои… этические оценки моей деятельности, я продолжаю:

— Или я просто скормлю его труп. Свиньям.

Ярость, остановленная в последний момент моими словами, снова вытесняется растерянностью.

Как же это возможно?! Моего отца?! Князя?! На корм грязным животным?! Нет!!!

Все эмоции прокатываются по лицу мальчишки как по телеэкрану. Явно, ясно, наглядно… только что без звука. А я спокойно, выжидающе кручу на пальце ошейник.

Я уже стал вполне законченной бессердечной сволочью? Мучаю, пугаю бедного ребёнка… Он, наверное, 48 года рождения, сейчас — 62. Только что осиротел, бедняга. Седьмой класс. Дитё. Хотя… Здесь же «Святая Русь»! Какоё — «седьмой класс»?! Какие дети?! Передо мной — посвященный воин Перуна! Получивший имя перед Священным Дубом! От самого бога! «Перед лицом своих богов торжественно клянусь…». Самостоятельная боевая единица. И — судебно-административно-управленческая. После смерти отца — один из наиболее вероятных кандидатов на место главы ЗАТО — закрытого административного территориального образования: «Литва Московская». Доберётся живым до места-должности — будет сам «судить, казнить, вершить, подчинять и вопрошать». Целый народ.

Тельце ещё детское, головёнка ещё пустенькая. Но на ней вот-вот будет поротвический аналог «шапки Мономаха». Или — не будет. Вместе с головой.

— Я… Я буду служить тебе. Если похоронишь моего отца так, как велит обычай моего народа. Клянусь своей честью, своей жизнью и своей душой.

Мальчик подставляет шею под мои руки. Но я отодвигаюсь. Время удивления уже ушло. Время ярости — прошло тоже. Пришло время восприятия и понимания, время — добивать смыслами. Мне мало словесного признания моей власти, мне нужно — душевное признание. Даже — задушевное. От корней мозгов и костей мыслей.

— У тебя нет «если». «Если» есть только у меня. Я тебе ничего не обещаю. Господин не даёт клятв рабу. Может быть, если у меня будет время и настроение, я подумаю о твоей нужде. А может — и нет. Как мне захочется. Подумаю ли я, что я решу — моя воля. У тебя воли нет. Ты отдаёшься мне в рабы. Сам, полностью, добровольно. В собственность, в двуногие животные. У тебя нет чести — для раба это абсурд. У тебя нет своего тела: вот это мясо со шкуркой и костями — принадлежат мне. У тебя нет ни души, ни бога. Ибо ты отдал свою душу двум богам сразу. Ни одному из них не нужны предатели. Ты — нищая, голая, пустая, плачущая, слабая… сволочь. Не способная найти своего места ни в мире дольнем, ни в мире горнем. Мусор, отброс, прах под ногами. Так, Кастусь?

Я, наклонившись к его лицу, внимательно вглядываясь в глаза, держу его за подбородок, крепко, чуть встряхивая его голову в такт моим словам. С вывернутыми за спину руками, голый в прохладе ночи, лежащий животом на толстом бревне, он совершенно беззащитен, совершенно лишён свободы движения, он — «в руке моей». В самом очевидном, «геометрическом» смысле. Сам себе иллюстрация своего ближайшего будущего.

Короткий проблеск возмущения в начале моего монолога — сменяются растерянностью, отрешённостью, покорностью. Как у тебя с буддизмом, малыш? Это же так привлекательно — отказаться от своей воли. Карма, фатум, предопределённость, высшая сила… Только нужно отречься. От всего: от имущества, статуса, чести, близких, желаний… От мира. От себя.

А ведь ты ничего не теряешь: у тебя и не было никогда своей воли! Ты был у папы с мамой, тебя пасли жрецы и наставники, ты следовал обычаям и поучениям. Минимум обязательств, ноль ответственности… Твоей. Собственной. Лично и осознанно выбранной и принятой. Теперь твоими папой и мамой, богом и обычаем буду я. Я тебе нравлюсь? В этой роли…

— Да.

— Господин?

— Да, господин. Ах!

На бревно вспрыгивает Курт. Бегал где-то, шельмец. Я тут чуть с перепугу не обделался, а он… Хотя — зря я так. Во дворе он был, а что в драку не полез, так я и не командовал. А прямой опасности мне не было. Всё правильно сделал, волчара, ты — мой тайный козырь. Пятый туз в колоде.

Я треплю Курта за ушами, чешу шею. Одной рукой. А другой — держу за подбородок своего новоявленного раба. И вижу, как… Да сколько ж можно! Куда не глянь — везде парные юбилейные рубли! Прямо жалко — такое добро пропадает!

— Г-господин… у вас с-с ним… г-глаза… одинаковые-е-е…

И — заныл. Закрыл глаза, сжал губы, но я чувствую, как дрожит рвущимися рыданиями его горло в моей ладони. Тоже мне, воин Перуна… Хотя нос к носу с князь-волком… От такого и взрослые вояки обделываются. Да ты, Ваня, себя вспомни!

Наклоняюсь к его уху и шепчу ласково:

— Ты — никто. Ты — прах. Ты — отброс выброшенный. Но таких я и ищу. Такие нужны мне. Мне — «Зверю Лютому». У которого князь-волки — бегут у стремени.

Залитые слезами распахнутые, доверчивые, изумлённые, «надеющиеся на призрак надежды» глаза:

— З-зачем? Зачем… ищешь?

А теперь ласково, с многозначительной, покровительственной улыбкой — «это ж так просто! Это ж все знают!»:

— Сказано же: «и последние станут первыми». Понял?

Кастусь ошеломлённо переводит взгляд с меня на волка и обратно. Чуть шевелятся губы: уже не рыдания, ещё не слова.

Голяди по моему кивку распутывают ему локти, внимательно, вместе с высунувшим на сторону язык Куртом, смотрят, как Кастусь, обеими руками, одевает на свою шею ошейник и вздрагивает от негромкого щелчка, уводят его на поварню умыться, одеться, перекусить… После таких-то переживаний аппетит должен быть зверский.


Глава 272 | Рацухизация | Глава 274