home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 272

Подобно Баяну из «Слова о полку Игореве», Фанг всё начинал с «веков Траяновых».

Император Траян в 106 году от Рождества Христова в очередной раз окончательно покорил Дакию. Тут они все и познакомились. Я имею в виду древних римлян и разнообразные народы Восточной Европы.

Сработал «эффект домино», и, примерно в то время, несколько балтских племён с Припяти двинулись в Среднее Поднепровье и далее — на Десну. От устья Припяти до устья Десны меньше ста километров — перелезть очень удобно. Через пару столетий они заселили Десну и её притоки и перебрались на Верхнюю Оку. Как саранча: выжгли, раскорчевали, выпахали, съели, пошли дальше — очередные «бродячие землепашцы».

Эти — ещё умели делать чёрные миски из крутого глиняного теста с примесью мелкого песка. Чем сильно отличались от аборигенов — тоже балтов, которые, однако, умели делать горшки только из крупного песка с примесью дресвы. От этой смеси образовалась голядь.

Ещё через три-четыре века сюда перебрались уже появившиеся славяне. Северяне двигались по Десне вверх, а впереди них бежали вятичи.

«Повесть временных лет» производит всех славян от трёх братьев: Руса, Чеха и Ляха. Вятичей конкретно — от Ляха. В этом смысле польское нашествие в 1612 году и занятие Москвы польским королём — шведом Сигизмундом, было восстановлением исторической справедливости и воссоединением исконно-посконных ляшских земель.

Вятические могильники есть и в самых верховьях Оки, откуда они распространялись и оседали. Вдоль по Оке — от устья Угры до Старой Рязани, и поперёк — по Москва-реке.

Взаимодействие двух групп народов — славян и балтов — происходило по всей Русской равнине относительно мирно. Близость языков, обычаев, образа жизни — этому способствовали. Аборигены, в большей своей части, не изгонялись или вырезались, а интегрировались и ассимилировались.

Славяне научились у литваков строить погребальные курганы полусферической или усеченноконической формы высотой 2–4 м при диаметрах оснований 10–15 м. Прежде славяне предпочитали хоронить покойников в длинных насыпях. Такой аналог… братской могилы. А тут подсмотрели и восприняли. Но внесли в процесс своё: любовь к коллективизму даже после смерти. Славянские курганы строятся могильниками-гнёздами, десятками рядом, в отличие от литовских — по одному-два.

Вятичи усвоили и шейную гривну — собственно литовское изобретение. Среди вятических украшений есть шейные гривны, неизвестные в других древнерусских землях, но имеющие полные аналогии в летто-литовских материалах: двускатопластинчатые, заходящие концы придерживаются двумя тонкими пластинами. Зато литваки приспособили вятские семилопастные женские височные кольца в качестве шейного украшения. Восприняли соседи-славяне — и неславянскую любовь к ношению множества перстней. В большинстве восточнославянских земель носят один-два, а в около-голядских — по 8-10. Как в Латгалии.

Эта технология «мирного проникновения» есть, видимо, наш исконно-посконный «фигурный болт»: именно так, в значительной мере, строились и «Святая Русь», и Российская Империя. Изобилие земель и рек, своеобразная замкнутость «русского мира» — крестьянской общины — социального инструмента, очень точно соответствующего задаче автономного освоения очередного куска лесного пространства — позволяли довольно долго мирно сосуществовать на одной территории разным народам.

Маркс пишет о евреях, «веками существовавших в порах польского средневекового общества». Славяне довольно долго «существовали в порах» местных угро-финских и балтских племён. Постепенно понимание — кто именно у кого в… «в порах» — менялось. Но сами «поры» — сохранялись. Вепсы, вошедшие в состав Русского государства едва ли не первыми из «инородцев», ещё до собственно государства, и в 21 веке живут в Тверской губернии со своей собственной районной библиотекой.

Перебирая исторические хроники Руси-России, находя в них сотни кровавых эпизодов походов, восстаний, межэтнических столкновений, вдруг, сравнивая с Испанией или Англией, понимаешь, что резни туземцев должно было случаться на порядок-два чаще и больше.

Португальцы в захваченных городах в Индии вырезали всё местное население. Поголовно. В те времена в тех местах среди аборигенов ходила поговорка: «Христиане — львы. Какое счастье, что их так же мало!».

Ассимиляция литовских племён, а «голядь» — название собирательное, обозначающее несколько разных племенных групп, в этом — 12 веке, практически завершилась. Понятно, что остались различия на бытовом уровне: в орнаменте женских вышивок, в манере строить двух- и четырёхскатные крыши, в легендах и песнях. Не всегда понятно, когда привнесена конкретная особенность: во времена Великого Княжества Литовского, в эпоху Украинской «Руины», при разделе Царства Польского, беженцами от тевтонского ордена или от татаро-монгол. Или во времена более давние. В Деснянско-Окском Полесье кое-какие балтские элементы проскакивают от времён Атиллы до 21 века.

Но отдельного народа с отдельной национальной самоидентификацией — уже нет. Поход Свояка 1147 года — последнее летописное упоминание о голяди.

Кроме одного региона: долин притоков Оки — Протвы и Нары. На этом небольшом пространстве — 200х100 км — нет интеграции с ассимиляцией. Вообще — нет славян.

   «Сижу на нарах я, в Наро-Фоминске я.

   Когда б ты знала, жизнь мою губя,

   Что я бы мог бы выйти в папы римские, —

   А в мамы взять — естественно, тебя!».

Эта проблема в 12 веке — отсутствует. Не только потому, что Наро-Фоминска ещё нет, но и потому, что русских в эти места, даже «на нары» — не пускают.

Я уже говорил, что в Средневековье всё очень… фрагментировано. «Тут — помню, тут — не помню». И по вертикали — в обществе, и по горизонтали — в географии. Поэтому обобщённые утверждения типа: «они там все…» — в «Святой Руси» ещё более неверны, чем в куда более изотропном человеческом пространстве начала третьего тысячелетия.

«Тут — играть, тут — не играть, тут — рыбу заворачивали»… Аборигены столетиями играли в общерусские игры, но упорно заворачивали ладейки русских купцов и плоты переселенцев, шедших по Оке и совавшихся в устья Протвы и Нары.

До 14 века, когда Московские князья начали ставить здесь городки — регион имеет чисто литовское население. Собственно говоря, первый именно Московский удельный князь Михаил Хоробрит и погиб на Протве 15 января 1248 года, пытаясь убедить «Московскую Литву» платить налоги.

За год до этого Михаил получил у хана Золотой Орды ярлык на Владимирское Великое княжение. Он, таким образом, стал последним русским Великим Князем, павший в бою. Прозвище «Храбрый» вполне соответствует его характеру. Да и кем ещё мог вырасти внук Мстислава Удатного, правнук Мстислава Храброго и праправнук моего нынешнего государя и общесвяторусского зануды Ростика — Ростислава Смоленского?

Почему балтские племена на Припяти, Днепре, Десне, Соже, Неруссе и Болве, Угре и Оке… довольно спокойно соседствовали со славянами — кривичами, северянами, радимичами, вятичами…, но полностью закуклились на Протве?

«Закукливание» произошло очень рано — в 8 веке. Пришедших в этот время вятичей — уже и на порог не пускали. Почему — непонятно. Второе славянское племя «ляшского корня» — радимичи, осевшие на Соже, вполне штатно смешивалось с местными балтами и угро-финнами. И с соседями-славянами дреговичами. Но между вятской Москва-рекой и голядской Протвой будто пролегла невидимая граница.

Такое состояние — ненормально. Два соседних народа, освоив захваченные территории, должны или разбежаться — один уходит, другой расширяется, или перерезаться, или слиться. Судя по распространённости вятичей, славяне «перерожали» литовцев. После одного-двух веков обычного, лишь временами враждебного, племенного соседства, должна была начаться эпоха интеграции. Этого не случилось.

Археологические материалы не дают аргументов для объяснения такой уникальной сегрегации. Различия в материальных культурах — невелики, языки и обычаи — близки, антропологи с патологоанатомами — народы не различают… Остаётся идеология. В Средневековье идеология называется религией. Должен быть какой-то аналог того фактора, который позволил евреям сохранить свою национальную идентичность — аналог иудаизма.

Со слов Фанга, этнообразующим стержнем был Перун. Точнее — один его пропагандист.

Посланцы Криве-Кривайто из Ромова столетиями бродили по Русской равнине. Установив у себя девятибожие, пруссы активно занимались миссионерской деятельностью. Начав от побережья Балтики, они довольно далеко продвинулись вглубь. Особенно — на территориях, заселённых литовскими племенами.

Ни угро-финны, ни славяне менять своих племенных богов на новых — не торопились. Да и сами литваки… по разному. Но на Протву пришел кто-то из очень талантливых вайделотов — жрецов Перуна. Именно этот человек весьма успешно провёл «перунизацию» туземцев.

Не уникально. Какой-то дервиш проповедовал ислам среди печенегов столь эффективно, что одна половина народа принялась резать вторую половину. А потом ушла в Болгарию, где и была полностью вырезана благочестивыми греками. 30 тысяч покойников — считали только женщин и детей — от болтовни одного бродячего чудака.

Святой равноапостольный Николай Японский (Касаткин) создал, практически в одиночку, существующую более ста лет Японскую Православную церковь. С десятками тысяч прихожан. Не смотря на запрет христианской проповеди под страхом смерти, крайнюю враждебность населения ко всяким иноземцам, полное несовпадение языков… И все последующие проблемы межгосударственных отношений 20 века.

Просто — люди разные. У некоторых — проповедь получается эффективнее, чем у других.

Различие между обычным, племенным язычеством окружающих народов и «всемирным язычеством», прозелитизмом перунистов «поротой Литвы» — резко подняло уровень взаимной ксенофобии местных жителей. Вятичи выдавили литваков с Москва-реки, но дальше в этом направлении продвинуться не смогли.

Понятно, что никакая глупость — не вечна. Уровень избыточной религиозности постепенно снижался, и «поротвичи» постепенно приходили к «обще-голядской» норме, к интеграции и ассимиляции. Но тут пришла «третья волна».

Первая волна балтских племён прошла по здешней местности ещё на рубеже Новой Эры. Вторая волна прокатилась лет через пятьсот. Тогда и возникла общность, которую археологи называю мощанской культурой, а историки — голядью. Но был ещё один эпизод. Вызвавший третью волну миграции. Уже не племенной, не крестьянско-переселенческой, а княжеской, политико-религиозной.

В 980 году Владимир-ублюдок, «робич» становится князем Киевским. И устанавливает в Киеве шестибожье. Во главе с Перуном: «поставил на горе деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами».

Одна причина: попытка централизации, введения единого общегосударственного культа. Другая: нужно отрабатывать кредит, полученный от главного мирового перуниста — Криве-Кривайто из Ромова, на найм в Норвегии тысячной армии для захвата Руси.

Потом Вова повзрослел, вспомнил заветы бабушки — «зари перед рассветом», святой княгини Ольги. Одумался, женился, остепенился…

Через восемь лет: «И приид? Новугороду Акимъ архиепископъ Коръсунянинъ, и требища раздруши, и Перуна посече, и повеле волочи Волховомъ, поверзавше оужи, волочаху по калу, бьюще жезьлиемъ; и запов?да никомуже нигд?же не приати».

Литературнее, без транспортных подробностей: случилось Крещение Руси.

Идолов — порубили, капища — развалили, жрецов — вырезали. Но восемь лет до этого по Руси ходили толпы проповедников-вайделотов с характерными посохами-кривулями. «Третья волна». Их проповедь, поддерживаемая властями и княжеской дружиной — в значительной части адептами Перуна или другого «громовержца» — Тора, хотя были в дружине и, например, христиане, была достаточно эффективной. Особенно, по «уже распаханному полю» — по Протве.

На идеологию наложилась местная политика: в 982 году ярый, на тот момент, бабник и перунист князь Владимир (ещё не Креститель) в первый раз громит вятичей и налагает на них дань. Естественно, вставляет им своего бога — Перуна. Княжеские единоверцы, вятические соседи — «литва поротая», принимают участие и получают дивиденды. Успех даёт «поротым» перунистам «второе дыхание».

Через сто лет, в начале 1080-х годов Мономах устраивает два карательных похода на вятичей. Ослабление соседей снова оказывается на руку «поротой литве». Но Мономах — вполне православный государь. Походы на вятичей имеют смысл не только государственный, но и религиозный — выкорчёвывание вятского язычества.

Соседи вятичей — «поротые» перунисты — тоже язычники. Даже прожив сто лет в православном окружении — выкорчёвываться не захотели.

«Вера — верою, коль сил невпроворот», а отбиться от Мономаха — сил не было. Ни помереть за веру, ни сменить веру — желания нет. Из двух зол выбирают третье.

Местные литовские князьки выкупают свою веру (и свою долю в добыче, взятой у вятичей) — демонстративным, ложным, крещением. Для литовских князей — очень не оригинально.

Первый Великий Князь Литовский Миндовг принял в 1251 католическое крещение. Удачно развалив, тем самым, коалицию противников. И через десять лет отрёкся от Христа.

Ягайло, Великий Князь Литовский ставший королём польским под именем Владислава, успел заключить договор о женитьбе на дочери Дмитрия Донского и о принятии православия, с магистром Тевтонского ордена — о принятии католичества, с поляками — о крещении всего литовского народа и о браке (в свои 42 года) с тринадцатилетней девочкой — королевой Польши Ядвигой. Но исповедовал христианство так своеобразно, что обвинения в исполнении языческих обрядов, включая его личное общение с мёртвыми, стали общеевропейской новостью и одной из причин общекатолического похода под Грюнвальд.

Его двоюродный брат, постоянный соперник по престолу и соратник по Грюнвальдской победе — Витовт крестился три раза: по католическому, по православному и снова — по католическому обряду. После чего стал королём гуситов. Которые были официально объявлены Папой Римским еретиками.

Нечто подобное происходило и на Протве: окружённые со всех сторон христианскими землями, местные правители приняли для вида православие, но продолжали исповедовать перунизм. Это обеспечивало правящему роду стабильность: Рюриковичи и церковники не приставали — крестятся же! А свои соплеменники не бегали и не бунтовали: вокруг — «враждебное окружение». «Мы, конечно — бедные. Но зато вера у нас — правильная».

Такое состояние требовало сохранения тайны, закрытости, самоизоляции. «Железный занавес».

Для самых различных религиозных сообществ — явление весьма распространённое. Среди сект русского раскола были такие, которые полностью прерывали общение с миром. Другие допускали для своих членов любые неканонические действия: брить бороду, пить вино, курить табак… Но — только «в миру». Вернувшийся в общину адепт проходил отработанную процедуру «очищения от мирской скверны» и «возвращался в лоно» родной ереси.

При этом всегда: «посторонних в дом не пускать — опоганят».

Стабильность анклава обеспечивалась и политикой русских князей.

Вятичи и «поротвичи» вошли в состав «Святой Руси» при Владимире Крестителе. Где Киев, а где Протва? Особого интереса у «сильных мира сего» эта местность не вызывала. Потом эти земли отошли к Черниговскому княжеству.

И остаются во владении Черниговских князей в мой нынешний текущий момент.

Я уже вспоминал, что в 1158 году, когда Изю Давайдовича в очередной раз турнули из Киева, и тот убежал в Вятскую землю, Новгород-Северский князь Святослав Всеволодович (лично знакомый мне по моему Деснянскому походу Гамзила) объявил себя обиженным: «моих вятичей отобрали» и немедленно «отомстил дяде на боярах его, велел побрать всюду их имение, жен и взял на них окуп».

Вятские поселения по Москва-реке и литовские по Протве платят, пока, подати в Новгород-Северский.

Что позволяет уточнить оттенки в общеизвестном эпизоде «основание Москвы».

Традиционная формулировка:

— Юрий Долгорукий пригласил Черниговского князя Святослава (Свояка — авт.) в Кучково на Москва-реке;

не соответствует реалиям данного исторического момента. Свояк в это время — не Черниговский, а изгнанный Новгород-Северский князь, а Долгорукий — не владетель этих мест.

Не Долгорукий, а Свояк имел хоть какое-то право пригласить кого-нибудь в Кучково.

Свояк, битый, изгнанный, оголодавший за зиму в вятских лесах — в своих землях(!), старательно не вторгался на территорию Суздальского княжества. Он — на своей земле! Он голодает, но старательно избегает конфликтов, не допускает грабежа суздальских данников своими гриднями. Потому что пытается втянуть Долгорукого в войну с двоюродными братьями, с «Давайдовичами». Отомстить за убиенного киевлянами брата.

И ради этого готов отдать всё. Отдаёт зимой сыну Долгорукого Ивану — уже не принадлежащий ему Курск. Но Иван в конце зимы умер от воспаления лёгких.

Свояк продолжает «раздачу»: отдаёт Долгорукому старшинство в роду Рюриковичей. И право на непринадлежащий ему Киев.

Похоже, Свояк предлагал Долгорукому и Кучково с вятичами.

То-то так взбесился реальный хозяин этих мест — Степан Кучка: Черниговские князья далеко. «Заплати налоги и спи спокойно». А Долгорукий — рядом, просто данью от него не отделаешься. У Долгорукого, точнее — у его сыновей и ближних бояр — каждый год то поход, то строительство — будет постоянно теребить, покоя не даст. А взыскивает Суздальский князь… не ласково.

«Власть» очень хотела «быть ближе к народу». «Суздальская власть» — к «вятскому народу». Но народ возражал. Против такой близости.

Ленивый Долгорукий отнюдь не любитель «всенародного изнасилования» — напряжно это. И он нашёл многогранное решение: Степана Кучку спровоцировали на ссору, отрубили ему голову, его сыновья перебрались в Кидешму под Суздаль ко двору Долгорукого, Кучково пошло приданым за Улитой Степановной Кучковной сыну Андрею Юрьевичу (Боголюбскому). Вятичи сменили владетеля, но не государственную принадлежность: теперь уже Андрей платит дань Свояку в Новгород-Северский, поддерживая в такой, вполне легальной форме, стратегического союзника. И строит крепость — чисто частное строительство, благоустройство личного владения, рачительное хозяйствование, никакой политики — роет рвы и отсыпает валы на Боровицком холме.

В 1156 году Кучково, под присмотром Боголюбского, впервые становиться городом — появляются серьёзные деревянно-земляные укрепления.

А рядом, на Протве — «белое пятно» — закрытая территория.

В 1147 году Долгорукому было бы очень интересно, подмяв вятичей, продолжить здесь экспансию Суздаля на запад. Выйти на границу враждебного Смоленского княжества вот на этой территории. Южнее — на Оке, и севернее — на Волге в районе Твери-Углича они уже воевали, там уже построены шесть городов-крепостей. Но Протва даёт ещё один выход в Днепровскую систему — на уровне Вязьмы-Дорогобужа.

То, что позднее столетиями будет одним из главных направлений в географии Руси-России, направлением транспортным, военным, политическим… — дорога Москва-Можайск-Вязьма-Смоленск… Варшава-Берлин-Париж… — пока «пустое место».

Ни у одной стороны в этом районе нет крепостей. Нейтральная территория. Похоже на план Шлиффена: вторжение германских войск на территорию Франции в Первую мировую войну в обход основных укреплений через нейтральную Бельгию.

Надо только быстренько «обсуздалить» эту «литваковскую бельгию».

Как? — Из-за закрытости «поротвичей» Долгорукий не может повторить на Протве свою «Кучковскую схему»: войти в дом, устроить провокацию, обезглавить и придавить правящую семью.

Ещё хуже: литваки, как и Степан Кучка, остаются верными своему сюзерену — князю Черниговскому, Изе Давайдовичу. А не битому и изгнанному Свояку.

«Московским подписантам» приходится действовать стандартно — военно. И, сразу же после банкета по поводу «основания Москвы», Свояк, усиленный половцами Долгорукого, устраивает на Протве выжженную землю. «Указывает место» туземцам, «чтобы знали кто тут главный». Это ещё не война — просто карательная операция князя из Черниговской династии в отношении своих обнаглевших подданных.

Только вразумив непослушных вассалов, он переходит к «нормальной» войне против «внешнего врага» — идёт вверх по Оке-Угре, врывается в Смоленские земли, вырезает местную голядь, уничтожает Елно…

Вятичи формально остались под Черниговскими князьями, но реально управляются Боголюбским. Суздальских на Москве-реке всё больше. В игре уже и рязанцы: постоянно враждуя с Долгоруким и Боголюбским, они строят Коломну в устье Москва-реки — запереть новоявленным неофициальным подданным Суздаля выход в Оку.

«Поротвичи», прижимаемые с востока вятичами и суздальцами, с запада, от Вязьмы — Смоленскими Ростиславичами и кривичами, брошенные занятыми своими играми вокруг главной цели любого русского князя — Киева, своими традиционными сюзеренами — Черниговскими князьями, ищут выход, ищут союзников.

И находят. На своей «исторической родине», в своей «святой земле» — в Пруссии, в Ромове.

— Фанг, а дальше?

— Дальше… дальше я плохо знаю. Как Свояк здесь прошёлся, мы в леса ушли. Ты вон, слугу литваковского дёрни. Он по-русски понимает.

К нам подтаскивают связанного, битого, уже ободранного до исподнего, мужичка. Невысок, неширок, немолод. Бородёнка с проседью. Смотрит с ужасом и упрямством. Смотрит на Фанга.

— Э, любезнейший, расскажи-ка нам…

— Не буду. Ни слова не скажу! Хоть режьте!!!

Мгновенный переход в крик, в истерику взрослого пожилого мужчины заставляет вздрогнуть. И дать пощёчину. Крикуну. Наотмашь.

Мужичок валиться на бок, сворачивается в клубочек и воет. Босые ноги, искусанные комарами, рефлекторно почёсываются друг об друга, пытаются убраться, втянуться, мелко дрожат…

Фанг довольно усмехается:

— Боится. Не забыли ещё.

Наклоняется над лежащим, сдвигает рукав на его правой руке и удовлетворённо хмыкает:

— Видишь, на правом запястье — витая полоса выжжена. Раньше рабам на руку браслет бронзовый или железный одевали. Теперь у поротвичей вот такая манера пошла — железа мало. Раб это.

Разглядывает тавро, потом снова возвращается к своему былинно-повествовательному тону:

— Как прошёлся князь Святослав по Литве поротвической, как посёк-порубил Голядь угрянскую — побежали люди малые да слабые в леса глухие, в места дикие-нехоженые…

— Это вы! Это вы их заманили! В чащи непролазные, в трясины бездонные! Отобрали у них солнце ясное, лишили их света небесного!

Фанг лениво бьёт ногой по рёбрам пленника и неторопливо, «по-былинному», объясняет мне:

— Есть над людьми четыре силы. Первая сила — от земли. В каждой земле, в каждом месте есть свой бог. Где камень странный, где горушка высокая… Мы, литваки, к примеру, больше змеям кланяемся. Все наши народы ведут свой род от ужа, который обрюхатил девушку во время купания. Бывал я среди людей, которые простому молоту поклонялися. Говорили, в стародавние времена злой царь заключил солнце в каменную башню. А кузнец из того народа ту башню разбил своим молотом и солнце выпустил. Божки местные… Много их. В каждой реке, в каждом болоте… У вас, вон, тоже: в овине — овинник, в бане — банник, в доме — домовой. Все они смертны. И вещи, и звери, и люди, и духи. Мёртвыми правят Велес. И это вторая сила. Ему молятся везде. Ибо умрут — все, ибо везде, во всякой земле, каждый день — приходит ночь, время Велеса. Но люди трусливы. Они боятся тьмы. И они призвали Перуна. Перун — свет, Перун — молния. Но молния — только вспышка. Мгновение. После молнии — темень темнее. Перун — небо. Но на небе люди не живут. Живут на земле — на крыше дома Велеса. Перун — третья сила. И мы — волхвы Велеса, и они — вайделоты Перуна, выжигаем местных божков, всяких русалок и кикимор, водяных и леших. «Поротвичи» приняли Перуна. Их жрецы — кривы и вайделоты, пошли и по землям голяди. Тогда Велес призвал своих слуг. Множество из кривайтов приняли муки от наших рук. Они это хорошо запомнили. А потом пришли люди Книги. И это четвёртая сила. Ваша. Христос.

Понятно. При всей абстрактности и метафизичности религиозных пантеонов, они отражают массовое сознание. Выражают, подобно ярлыкам, свойства конкретной человеческой общности. Но не только маркируют — ещё и формируют человеческое сознание, навязывают конкретному человеку, единичной личности — этические оценки, цели, правила поведения… Самое простое: разделяют людей. Свой-чужой.

Похоже, для «поротой литвы» голядские Велесовы волхвы более страшны, более «чужие», чем христиане-северцы Свояка или половцы-тенгриане Долгорукого. Более длительный и кровавый опыт общения.

— Слышь, дядя, ты ж не хочешь, чтобы я тебя волхвам отдал? Тогда кончай трястись. Выпей-ка кваску да расскажи нам…

— Иване, по закону и обычаю, разделив с ним воду или хлеб, огонь или кров — ты не можешь его убить.

— Фанг, я — могу.

Мы внимательно смотрим друг на друга. Оброс Фанг, оброс. Космы во все стороны торчат. Седина проглядывает. Непросто ему эти два года со мною рядом дались. Может, ты уже запамятовал дядя, что для лысой обезьяны нет закона? Что для Крокодила — любое место, хоть бы и правовое поле — просто дорога проезжая? И то, что мы с тобой сидим на одном бревне и пьём квас, поданный по моему приказу — ничего не значит. Если ты думал иначе…

Фанг отводит глаза. А я весело продолжаю:

— За что мне его убивать? За его чужесть? Для меня это не преступление. Он — раб. Разве его вина в том, что его хозяева привели его сюда? Он сам — не поднял оружия против меня. Я с удовольствием убью его. После того, как он совершит что-то, достойное казни. Но сейчас я хочу знать. А он может рассказать.

Фанг несогласно трясёт головой. «Переломить хлеб…», «хлеб-соль…», «напои меня, красавица, водой…» — базовые символы мирности. Мир, безопасность, приязнь, доброжелательность… Только что мне до вашей символики, аборигены? Разве она единственная, которую я знаю? Разве я не видел крушения подобных символических систем? Крошево ярлыков, обрывки лейблов, мусор святынь… очевидного, общеизвестного, с молоком матери впитанного… щебёнка человеческого понимания мироустройства.

Он вдруг цепко уставился мне в лицо. Будто странная мысль внезапно осенила его. Оглядел с ног до головы:

— Пятая сила. Зверь Лютый. Лысая обезьяна, на Крокодиле скачущая. Убивающая… не молнией, как Перун или Христос, не мором, как Велес… пере-смыслением. Мыслью.

Я радостно улыбнулся в его напряжённое изуродованное лицо.

— Ага. А для мысли — нужно знание. Я хочу знать. Вот от этого раба — тоже.

Это ж и ёжику понятно! «Молотилка» без «свалки» не работает.

— Я… я могу послушать?

— Конечно. Тебе может оказаться интересно. Давай, дядя, рассказывай. С какого дуба вы сюда свалились?

Не ожидал, что фигура речи: «упасть с дуба» — будет иметь столь конкретное выражение. В форме конкретного дерева в Ромове. Мужичок, уверовавшись в свою временную безопасность, изредка тревожно оглядывавшийся на Фанга, выдал предысторию сегодняшнего эпизода. Как всегда в этой стране — сильно издаля.


Глава 271 | Рацухизация | Глава 273