home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 368

Едва начали редеть птичьи стаи — принесло стаю хомом сапнутых. В смысле: осенний Окский караван.

Осенью прошлого года, когда эмир Ибрагим занял Стрелку военным отрядом и начал строить Бряхимов, большинство «восточных людей» быстренько свалило на Восток. Весной каравана с Низу не было — война. Но кое-какие купцы оставались. Теперь, проведя в Русской земле почти два года, а иные и поболее, они возвращались восвояси. В немалом, надо сказать, количестве.

Мирный договор между Булгаром и Русью ограничил срок пребывания чужеземца и иноверца 40 днями.

Никто, кроме самого Боголюбского, который и навязал данное условие, исполнять этот пункт договора не собирался. Но и он не мог — не с кем. Купцы-мусульмане разбежались из Ростова-Суздаля-Владимира ещё прошлой осенью. Многие — в Рязанские и Муромские земли. Теперь и эти уходили с Руси. От греха подальше.

Ещё одно условие договора состояло во взаимном освобождении рабов. Русские должны были отпустить всех похолопленных булгар, сохранивших ислам.

Снова: никто не собирался исполнять это условие. Либо холоп — не булгарин. Суваш, буртас, удмурт… Либо — булгарин, но уже крещёный. Возможно — предварительно поротый до осознания. В смысле: до добровольного крещения. То есть — русский человек. Либо вообще: «А мы про такое и не слыхали!».

Я здесь толкую о выполнении договора русскими князьями. Но, судя по тому, что мимо Стрелки отнюдь не валят толпы народа из Булгарии, там — так же.

Вывод… Блин! Это что — новость?! Никакое соглашение не исполняется, если обе стороны не находят в нём существенных выгод. Или существенных опасностей — в неисполнении.

«Бумага — сама не ходит» — старая бюрократическая мудрость. Так я вам больше скажу: и у средневекового пергамента ног — тоже нету. Хоть бы на нём и печати государей стояли.

Короче: вылез я на штабель брёвен от муромских дощаников в паре вёрст выше Стрелки. Поднял стяг с рябиновым листиком и давай размахивать. Типа: вот он я. Подходи — не бойся!

Насчёт продолжения: «уходи — не плачь»… как получится.

У меня за спиной — две версты замусоренного берега, коптильни, пух с перьями, сарайчики, на реке — пара лодок с бойцами и Чарджи, за штабелем Любим с десятком стрелков, Салман с десятком мечников, Курт… со своими зубами, Николай с парой приказчиков…

Встречаем гостей. Рабочая обстановка.

Таможню приходилось проходить неоднократно. А вот самому… «мытарить». Разница с работой на блок-посту, с «зачисткой», с «проверкой паспортного режима» — существенная. Опыта из первой жизни — нет, из средневековья — аналогично. Я же сказал: «как получится»!

Живчик — молодец. Я его — попросил, он — сделал. Впереди каравана — полупустая лодейка с муромскими отроками и по гридню — на каждой крупной посудине. Дал князь купцам провожатых. Чтобы не заблудились на реке.

Лодейка поворачивает ко мне, за ней, хоть и с задержкой, сворачивают со стрежня к берегу булгарские посудины. Одна за одной. Караван пристаёт к берегу.

«Парковка» таких корабликов… уже смешно.

«Русская Правда» различает несколько типов судов:

«Аже лодью украдёт, то 7 кунъ продаже, а лодию лицемь воротити, а за морьскую лодью 3 гривне, а за набоиною 2 гривне, а за челнъ 8 кунъ, а за стругъ гривна».

Вот такие называют — «учан». От тюрского «чан», кадь. Хотя, мне кажется, больше похоже на паузок. По сути — плот из тесин, с низкими дощатыми «набитыми» бортами, наклонёнными наружу. Длинное рулевое весло, мачт не вижу, но они съёмные — лежат внутри, наверное. Гребцов с десятка полтора, хотя уключин втрое больше. Палуб сплошных нет, будка на корме. Но главное — грузоподъёмность. Такая лоханка вмещает до 50 возов. Полторы-две тысячи пудов груза — серьёзно.

По сути — одноразовая упаковка для товара. В море на таком не выйдешь, по волокам — не протащишь. Но на большой реке — на мелях не застрянешь и, при попутном ветре, прилично идти можно. Пристаёт к берегу такое корыто… тяжело. Цепляет дно «скулой» и начинает разворачиваться — задницу течение заносит.

Муромская лодейка без мудростей выскочила на песок с разгона, отроки высыпали, ухватили за борта и вытянули выше. Следом первый учан заскрипел по песочку. С него канат бросили.

И? Я — жду-смотрю, муромские — тоже смотрят. На учане какой-то дед длиннобородый воздвигся. И заорал. Матерно по-тюркски. С шелудивыми ослицами и дикими собаками. И оттуда народ — попрыгал в воду. А подцепиться не к чему. Кнехтов здесь нет.

Ни в смысле — парная тумба с общим основанием на причале для крепления тросов. Ни в смысле: немецкий наёмный пехотинец незнатного происхождения.

До немцев — три века, до парных тумб — ещё больше. Пока, гости дорогие — цепляйтесь за песочек. Вот с десяток мужичков нерусской национальности и поднапряглись. Пока задницу этой бескилевой дуры к бережку прислоняли.

На таких лайбах может быть до полусотни гребцов. Но здесь и трети нет. Что радует: каждый гребец — потенциально воин. Два десятка корабликов — тысяча находников… Надо учесть на будущее.

Длиннобородому даже сходни на берег кинули. Слез, важный такой, халат дорогой, сапоги с носами, пояс с шитьём.

— Да пребудет с тобой благословение Аллаха, мудрого, милосердного, воевода. Я Муса-аль-Табари, караван-баши. Мы увидели твои движения с этим… платком, и подошли спросить — нужна ли тебе помощь правоверных?

Факеншит! Опят мозги в трубочку сворачиваются. От перенапряжения.

По формулировкам — он меня не уважает. «На помощь пришли». По говору… откуда-то с юга, не тюрок, или давно в дороге. Бывалый, осторожный, самоуверенный. Русский язык знает хорошо. Но — «не уважает». Спешиваем наглеца. Без мордобоя, лобовых наездов и обид. Чисто «изумлением от познаний дикаря лесного» в моём лице.

— Аль-Табари? Из Амула?

А глаза у дяди не тюркские. А очень даже ближневосточного размера.

— Экхм… Господин бывал в Табаристане?!

Как я мог там бывать?! Табаристана с 13 века нет.

— Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос, уважаемый?

— Э… Нет. Я родился в Баб-уль-Абвабе.

— Прекрасный город, прекрасная гавань. Правда, очень извилистый вход.

Подавился. Воздухом надо дышать, а не глотать. Подождём, пока откашляется. Сделаем вид, что… что сделали вид.

— Эгмм… Могу ли я спросить господина…

— Не можешь. Твои люди стремятся в свои жилища, а зима — близко. Итак, прикажи всем им спуститься с кораблей и сесть вдоль этой горы. А старшие из корабельщиков и владельцы товаров пусть подойдут сюда.

— Э… Благородный господин. Зачем ты велишь людям выйти из лодок? Мы готовы заплатить пошлину и, если позволит Аллах, продолжить путь к нашим домам. Скажи нам, сколько ты хочешь за проход?

Уже «благородный господин»! А всего-то — мелкие географические подробности вспомнил! А подход-то у него — наш: «Командир! Сколько ты хочешь и давай разойдёмся». Дядя, Стейнбека читать надо: «Честность — лучший рэкет». Тем более, что я собираюсь взять больше.

— Увы, Муса, я понимаю причину твоей спешки, но закон, установленный блистательным эмиром Ибрагимом, да продлит Аллах годы его жизни, и князем Андреем, да пребудет на нём благословение Богородицы, не позволяет мне принимать плату за проход. Я всего лишь цепной пёс, стерегущий эти торговые пути от злых людей. Прикажи своим людям сойти с кораблей. Чтобы я мог осмотреть их и убедиться, что среди них нет злых.

— Э! Началник! Зачем сойди?! Вах! Зачем смотри?! Ты — уважаемый человек! Э! Слыхал-слыхал! Воин! Да! Герой! Джигит! Храбрий-храбрий! Ми — уважаемый луди! Ми — добрый купец. Вах! Малэнкий башкиш хочишь? А? Такой малэнкий, такой красивэнкий… Совсем-совсем незаметнэнкий. Но дорогой… ужас-с-с! Эмир… где эмир?! Эмир далеко — не видит, князь далеко — не видит. Никто не видит! Никто не скажет! Уважаемые луди! А? Никто! Мамой клянусь!

Идиот. Предлагать взятку на виду у всего каравана, в присутствии муромских гридней… да и сверху, с Дятловых гор, полно народу смотрит.

Нет, не идиот — конформист. Работает по стереотипу. «Берут — все!». А про трудовые подвиги Чичикова-таможенника в начале его служебного пути… Нету, нету на них русской классики.

Подошедший купец тоже одет богато, моложе — окладистая чёрная борода. Очень интенсивен в жестикуляции, в мимике. И не очень — в понимании. А вот караван-баши уже учуял. Смотрит напряжённо, оглаживает бороду.

— Почтенный. Те люди, которые долго не моют ушей — не слышат моих слов. И они с ними расстаются. С ушами. И — с головой. Прости мне мою нескромность, но давно ли ты промывал свой проход? Я имею в виду — слуховой.

Какая часть моих ассоциаций в сказанном дойдёт до собеседника? И полезет ли он в драку? Потому что я буду бить сразу насмерть.

До чернобородого доходит медленно. Мой тон достаточно благожелателен, а русский для него, явно — не родной. Сначала улыбка становится «замёрзшей», проступает недоумение, переходящее в растерянность, в непонимание. В озлобление. Он краснеет, поджимает губы. Потом распахивает рот, чтобы достойно мне ответить. Но Муса успевает первым. Короткая, негромкая, «рубленная» фраза. Кажется, купец, пытается возразить. Новая команда, ещё короче.

— Йадххб!

Негромко, но чётко. Как-то это… не по восточному. Язык не тюрскский. Арабский? Фарси? Факеншит! Сколько же ещё надо впихнуть в мою бедную лысую голову!

Купец, зло пыхтя, удаляется, помощник караван-баши бежит вдоль берега и выкрикивает приказ всем спуститься на берег. Народ бурно возмущается, но начинает перелезать через борта этих… учанов.

— Что ты ищешь, достопочтенный вали? Возможно, я смогу помочь тебе. Нам говорили о том, что ты не держишь рабов и запрещаешь провозить их через твои владения. Это — удивительно. Я бывал во многих странах, но нигде не встречал такого запрета. Владетельные господа в твоей стране будут очень расстроены твоим решением.

О! Прогресс: взамен гяурского — «господин» пошло родное правоверное — «вали». Ещё одна ступенька в его внутреннем представлении о моём месте в социальной иерархии. И при этом — скрытая угроза.


Часть 68. «Их сёла и нивы за буйный набег обрёк я…» | Пристрелочник | * * *