home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

Loading...


Глава 22

Рыбачья деревушка была на редкость унылой. Кучка убогих хижин примостилась под угрюмой скалой; пороги их облепены грязью, маленькие окошки потемнели от дождя, который сеется с нависшего над самыми крышами грязно-серого неба. Был час отлива, и по всему берегу валялись выброшенные волной рыбьи потроха; даже прожорливые чайки на сей раз уже насытились и больше не подбирали отбросов. Море и то казалось грязным. На берегу было пустынно и только несколько усталых рыбаков еще заколачивали последние бочонки под навесами, где гулял ветер; и по их вялым, сонным лицам было видно, что вчерашний день, полный тяжкого труда и радостного волнения, закончился попойкой.

Грязный мальчишка с заячьей губой подошел к карете, когда она остановилась у края песчаной отмели. Генри высунулся из окна.

— Не скажешь, где живет Пенвирн?

— Э?..

— Где тут дом Пенвирна?

— Э-э…

— Здешний дурачок, — шепнул Генри. Неряшливо одетая женщина отворила дверь.

— Иди домой, Джо, — позвала она. — Чего уставился на господ, как баран на новые ворота?

— Добрый день, мэм. Не скажете ли, где живет Пенвирн?

— А как же. Джо, сбегай проводи господ к Биллу. Выйдя из кареты, они стали пробираться по неровному песку, стараясь не наступить на рыбьи потроха; Генри низко пригибал зонт, защищая голову жены от ветра и дождя.

Она уже начала было тяжело дышать от усталости, но тут Джо, который плелся впереди, остановился у одной из самых жалких хижин этого забытого богом уголка.

— Э-э.

Он получил свой шестипенсовик и ушел, а они стояли под дождем, онемев при виде этой удручающей нищеты. Крыша протекала, стены набухли и перекосились, разбитые окна заткнуты тряпками; костлявая корова привязана под навесом; разбитая лодка валяется вверх дном на песке, и в ней зияет пробоина…

— Господи, какая развалина, — пробормотал Генри. Он постучал, и девушка лет семнадцати, забитая, болезненно-бледная, с соломенными волосами, падающими на бесцветные сонные глаза, держа в руках завернутого в тряпье младенца, приотворила дверь и молча уставилась на пришельцев.

— Пенвирн здесь живет? Мы родители мальчиков, которых он вчера спас.

Можно войти?

Ни слова не говоря, она медленно отворила дверь пошире. На лице ее застыл испуг.

В доме, очевидно, была всего одна довольно большая комната, вторая дверь, ведущая в пристройку-кухню, была растворена, и там что-то мастерили два мальчика. За дверью видна была приставная лестница, ведущая то ли на чердак, то ли на сеновал. На веревке, протянутой в глубине комнаты, висело изношенное, все в заплатах белье, и вода капала с него на неровный глиняный пол. Под дырявую крышу в одном месте подставили миску, в другом — ведро, и в них, звеня, непрерывно стекали струйки дождя. В одном углу из-за линялой ситцевой занавески в синюю и белую клетку виднелось что-то вроде постели, в другом были свалены рваные одеяла, которые тоже, очевидно, служили постелью.

Старый пес, кошка и несколько босоногих ребятишек сидели на полу — там, где он еще оставался сухим. У стола измученная, преждевременно состарившаяся, сгорбленная женщина споласкивала в глиняной миске тарелки и кружки; светлые волосы, редкие и потускневшие, закручены на затылке тугим узлом. Уголки рта горько опущены, но профиль строгий и тонкий. Должно быть, в юности, когда от горя, нужды и материнства еще не увяли ее голубые, как незабудки, глаза, она была не просто хорошенькой, но настоящей красавицей.

Пенвирн сидел у дымящего очага, в единственном кресле, спиной к вошедшим. Больная нога, туго перевязанная, в лубках, была вытянута на подушке, обтянутой все тем же полинявшим клетчатым ситцем. В зубах у него торчала пустая, дочерна обкуренная трубка. Исцарапанная, вся в кровоподтеках рука лежала на ручке кресла, — рука небольшая, но на редкость сильная.

Худой, жилистый, он как-то странно застыл без движения, точно притаившийся в засаде хищный зверь.

Женщина поспешно поставила на стол кружку, которую она мыла, и, вытирая руки краем фартука, пошла к ним навстречу. Видно было, что она недавно плакала.

— Пожалуйста, входите, мэм. Вон как вымокли. На дворе-то так и хлещет.

Входите, сэр, входите, ничего.

Она, как и дочь, казалась испуганной. Захлопнув двери, чтобы в комнату не ворвался ветер и дождь, она тем же фартуком вытерла стул и поставила его перед Беатрисой, потом пододвинула Генри деревянную табуретку и крикнула через плечо:

— Джим! Джимми, принеси-ка щепок, подкинь в огонь. Дождь заливает в трубу, все погасло.

Рослый, одетый в лохмотья паренек вышел из пристройки с охапкой выброшенных морем обломков. Он молча, неловко поклонился, опустился на колени и раздул огонь.

— Выплесни воду, — сказала мать, кивком показывая на миску. — Дженни, а ты уведи ребят в пристройку. Меньшого оставь.

Мальчик снова неловко поклонился и. свистнув собаке, унес миску. Пес выбежал за ним, а девушка усадила малыша на пол и, забрав всех остальных детей, вышла в пристройку и закрыла за собой дверь.

— Садитесь, сэр, пожалуйста. Доктор приходил, сказал, вы его послали.

Душевное вам спасибо.

Хозяин чуть повернул седеющую голову к гостям и искоса поглядел на них недобрыми глазами.

— Он отдыхает. — Поспешно объяснила женщина. — Уж вы простите, что он не встает. Всю ночь с ногой промаялся… Доктор велел малость полежать… У него там косточка сломанная.

— Чего надо? — неожиданно и зло спросил Пенвирн.

Генри подошел к нему и протянул руку.

— Мы с женой пришли поблагодарить вас за наших мальчиков. Я… я просто не знаю, как выразить… Мы до самой смерти будем вам благодарны. Позвольте пожать вашу руку.

Пенвирн с отвращением отмахнулся.

— Заговаривайте зубы кому другому. Велика заслуга… выудил двух щенят, экое сокровище, подумаешь! Лучше бы утопли, туда им и дорога.

— Ох, Билл, — простонала его жена и поглядела на Беатрису полными отчаяния глазами. — Не сердитесь, мэм. Не сердитесь! Он ничего такого не думает. Это просто нога его доняла, да еще лодку разбило, да он улов упустил, да…

Беатриса улыбнулась.

— Ну что вы, миссис Пенвирн, мы так благодарны вашему мужу, разве мы можем на него сердиться.

У женщины дрогнули было губы, но тотчас снова застыли. Как удивительно тонко они очерчены, редко увидишь такой безукоризненный изгиб.

— Он устал, мэм. Уж вы простите его. Такой день тяжелый выдался. Все утро корову искали, потом…

— Попридержи язык, Мэгги, — прервал муж спокойно, почти добродушно. — Нечего толковать про наши беды, им это ни к чему. Делай свое дело, и все тут.

— Что это вы, Пенвирн, — сказал Генри. — Разве же мы вам враги? Вы спасли наших детей от страшной смерти, и это самое главное, что бы вы теперь ни говорили. Зачем нам ссориться? Мы ведь пришли только, чтобы поблагодарить вас и узнать, чем мы можем доказать свою благодарность на деле.

Пенвирн откинулся на спинку кресла и злобно захохотал.

— Чем доказать? Слыхали мы такие разговоры! Да— Да, господин хороший. Вы не думайте, мне не впервой выуживать из соленой воды вашего брата. Я и до этих поганцев людей спасал. Давно бы надо стать умнее. Лодку продырявил, ногу разбил, рыбу упустил — и все из-за вас. А что мне толку от вашего спасиба? На новую лодку небось не хватит.

— На лодку, Пенвирн? — подхватил Генри. — А может быть, лучше приличный дом вместо этой…

— Нет, нет, Билл! Не надо! — вскрикнула Мэгги. Но было уже поздно, забыв о больной ноге, Пенвирн вскочил и, подняв кулаки, бешено сверкая глазами, кинулся на Телфорда.

— Этой лачуги, а? Насмехаешься над моим домом? Это мой дом, слышишь, мой, пока я плачу аренду. Убирайся отсюда, убирайся вместе со своей сукой, пока я… Вон, черт тебя, подери, вон!

Генри тоже поднял кулак, желая просто защитить себя. Этот сумасшедший на все способен. Так они застыли на мгновение, точно бык и пантера, готовые кинуться друг на друга. И тут между ними стала Беатриса, обеими руками схватила занесенный кулак Пенвирна, заглянула в горящие яростью глаза; секунда другая — в зрачках его что-то дрогнуло.

— Погоди, Генри. Молчи. Послушайте, вы просто не поняли. Разве вы не хотите принять от моего мужа дом? И лодку тоже?

Пенвирн молча смотрел на нее.

— Миссис Пенвирн, — позвала Беатриса, все еще глядя в глаза Пенвирна. — Подойдите сюда и скажите, пожалуйста, вашему мужу, что бы вы сделали для человека, который спас ваших детей?

Мэгги порывисто закрыла лицо руками. Кулаки Пенвирна сами собою разжались. Он по-прежнему не отрываясь глядел на Беатрису. Она быстро наклонилась и поцеловала руку, которую все еще держала в своих. Он отшатнулся, попятился к своему креслу и сел. Беатриса нагнулась и положила его больную ногу на подушку. Он медленно повернулся, посмотрел на жену, потом на Генри — у того глаза были полны слез, — и неуверенно протянул ему руку.

— Не обижайтесь, сэр. Я не… я думал, у вас другое на уме. Генри схватил протянутую руку и крепко стиснул ее.

— Помилуйте, Пенвирн. Что же еще могло быть у меня на уме?.. Ну— Ну, господь с вами.

Он выпустил руку Пенвирна, громко высморкался и отвернулся, нащупывая стоявший позади стул.

— Ну— Ну, не могу я этого. Сразу дураком себя чувствуешь. Займемся-ка лучше делом.

Он наконец сел и вытащил записную книжку.

— Я бы хотел подсчитать, хотя бы начерно, чтобы прикинуть, во что это обойдется. Подробности можно обсудить и после. Я хочу, чтобы у вас был приличный домик и кое-какая мебель и чтобы вы могли побольше зарабатывать на жизнь. Прежде всего вам нужна хорошая лодка.

— Спасибо вам, сэр. Вот без лодки мне и вправду никак нельзя. Я не хочу просить у вас лишнего… Но вот если б мне лодку получше, парусную бы.

Беатриса, обнимавшая вздрагивающую от рыданий Мэгги, при этих словах обернулась к нему.

— Мой брат попозже спустится сюда и поговорит с вами о лодке, он в этом понимает больше нас. Он просил передать вам, что, если вы с моим мужем решите, какой строить дом и выберете место, он пригласит землемера из Падстоу измерить участок, чтобы поверенный мог составить документ на свободное владение землей.

Да, Повис был прав: эти слова обладали волшебной силой. Билл ничего не сказал, но она видела, что он одними губами повторил: «Свободное владение».

— Вот и хорошо, — оживился Генри. — Начнем с дома. Кстати, а сколько у нас времени в запасе? Мы еще хотим поблагодарить Полвилов за помощь и успеть вернуться до прилива.

— Времени пропасть, сэр. Больше двух часов.

— Тогда поговорим о доме. В домах я разбираюсь. У меня есть кое-какой опыт по этой части. Прежде всего, сколько вас в семье?

Билл, словно все еще не веря своим ушам, оглянулся на Беатрису. Она улыбнулась в ответ.

— Обсудите это с моим мужем. Вот увидите, он знает толк в домах. А мы с вашей женой поговорим об одежде для детей. Миссис Пенвирн, давайте составим список.

Увидав, что она достает из ридикюля бумагу и карандаш, Мэгги подошла к висевшей в углу полке, сняла с нее замусоленную, растрепанную книжку и подала Беатрисе, чтобы той удобнее было писать. Это было дешевое издание Евклидовой геометрии.

Беатриса удивленно вскинула глаза: Уолтер говорил ей, что здешние рыбаки почти сплошь неграмотные. На полке стояло несколько потрепанных книжек — какие-то школьные учебники, а также ветхое четырехтомное издание, вероятно какой-нибудь энциклопедический словарь. Кроме того, там стояли две-три самодельные модели машин, а на стене висело что-то вроде грубого чертежа или диаграммы. Беатриса отложила карандаш в сторону и посмотрела на Билла.

Впервые она могла спокойно, без помехи разглядеть его — они с Генри были поглощены расчетами.

Похож на обезьяну, безобразный…

Что ж, вполне понятно, что мальчики, ничего другого не увидали в нем, они ведь еще дети.

Нет, Пенвирн совсем не уродлив и не страшен. И, однако, маленький, худой, смуглый и очень живой, он, придя в ярость, мог показаться неискушенному глазу ничем не лучше рассвирепевшего шимпанзе. Даже и сейчас, в добрую минуту, прежде всего бросались в глаза скорбный рот и гневная складка меж бровей.

И еще нечто было в его облике. Нечто, отличавшее не одного Пенвирна, но многих жителей этого края, и если бы не Уолтер, она вряд ли разглядела бы это. Под горечью и озлобленностью, тлевшей в нем, таилась вековая, от предков унаследованная обида — обида жителя бесплодных земель: печать бессознательной, но никогда не угасающей враждебности, которой, по словам Уолтера, отмечены все неимущие. В Пенвирне было что-то от того малорослого смуглого племени охотников, которое кельты изгнали из его родного края, а также нечто и от самих кельтов, которые в свою очередь были согнаны с насиженных мест. Здесь, в Каргвизиане, Уолтер уже не раз указывал ей лица, отмеченные этой печатью, но ни у кого другого она не видела такого высокого лба, таких пытливых глаз.

Заметив, что Беатриса задумалась, Мэгги стала перетирать и убирать тарелки. А когда ее позвали, послушно подошла и молча остановилась рядом.

— Что же вы стоите, миссис Пенвирн? — сказала Беатриса. — Надеюсь, когда мы уедем отсюда, у всей вашей семьи будет на зиму теплое платье и крепкая обувь. Сколько у вас детей? Четверо мальчиков. А девочек? А этот малыш ведь ваш внук, правда? Скажите мне, как их зовут и кому сколько лет.

Мэгги отвечала едва слышным шепотом. Нет, надо как-то разбить лед, надо заставить ее разговориться.

— Я хочу написать домой, пусть пришлют сюда одежду, из которой мои дети уже выросли. Кроме мальчиков, у меня еще есть дочурка, и все они растут так быстро, что ничего не успевают сносить. Обычно я все отдаю друзьям или соседям, но весь этот год я проболела, и все вещи остались. Пожалуй, можно будет переслать из Бристоля в Падстоу морем целый сундук, — продолжала она, подумав. — Возчик завезет его в Тренанс, а уж оттуда его нетрудно доставить к вам. Тогда видно будет, что еще нужно докупить. Сколько лет той беленькой девочке, которая играла с собакой? Мне кажется, платья моей дочки будут ей как раз впору.

Еще немного, и преграда, разделявшая их, рухнула. Мэгги, постепенно осмелев, заговорила о детях, а там и о муже. Она, видимо, боялась, как бы добрая леди не подумала, что Билл всегда «такой злой на язык», и горячо уверяла ее, что это только когда дела особенно плохи. А вообще он хороший муж и отец, несмотря на грубые речи.

— Работает больше всех… И не пьет почти… так только иной раз… самую малость… И то разве что господа обидят… Вот тогда он и делается злой.

— Понимаю, — мягко сказала Беатриса. — Мы все делаемся злыми, когда жить становится уж очень тяжко. Я это по себе знаю.

Мэгги поглядела на нее с сомнением: ей и в голову не приходило, что господам тоже иной раз тяжело приходится. Потом ее синие глаза стали строгими.

— Но если обретешь бога, мэм, все можно стерпеть.

Что ж, пусть тешит себя сказками, простая душа, если ей от этого легче… И Беатриса снова перевела разговор на теплое белье.

Неожиданно Билл отбросил листок с расчетами. Голос его прерывался от волнения, чувствовалось, что он делает над собой отчаянное усилие.

— Нет, сэр, не надо мне этого! Спасибо вам за вашу доброту, это мы очень даже понимаем. Но вам незачем строить для нас дом. Девятнадцать годков мы тут прожили и еще потерпим. Вот разве только крышу починить. Она вся как решето. Если б залатать малость, на наш век хватит. Авось нам уже недолго…

— Но почему? — перебил Генри. — Я предлагаю вам дом от чистого сердца, вы заслужили куда большего. Почему же вы не хотите?

— Потому что есть кой что поважней дома! Мэгги не будет на меня в обиде… верно, старушка?

Он повернулся к жене, словно ища у нее поддержки.

— Мы проживем и тут, нам не привыкать. А вот если б Артуру образование…

Мэгги, ахнув, всплеснула руками. А Билл продолжал, торопливо, сбивчиво, спеша излить то, что было у него на душе.

— Это станет не дороже дома. А я бы… Верно, сэр. Артур оправдает. Он малый с головой. Так и доктор сказал, его к нам мистер Риверс присылал прошлый год, когда на всех хворь напала. Он сказал: этого парнишку стоит учить. Право слово!

Генри поднял руку.

— Погодите! Одну минуту. Я не понимаю. Артур ваш сын?

— Да, сэр. Мой второй.

— Это он сейчас заходил?

— Нет, нет. Это Джим и Джонни. Этим место здесь. Они попытают нашего рыбацкого счастья… А вот Артур, он совсем другой.

Беатриса закусила губу. Совсем другой… Бобби, Бобби!..

Генри сдвинул брови.

— Послушайте, Пенвирн. Не мое дело вам указывать. Я сказал, что хочу дать денег на дом. И если вы предпочитаете распорядиться ими иначе, я все равно не откажусь от своего слова. Но, по-моему, это не годится: как можно принести здоровье жены и других детей в жертву одному сыну, ценой лишений всей семьи дать ему образование, которое ему не нужно и не принесет ему добра. Пусть лучше остается там, где ему положено быть, и вырастет хорошим человеком и хорошим рыбаком.

— Верно, сэр, — ответил Билл, глядя прямо ему в глаза. — Вы желаете нам добра, это мы понимаем. Спасибо вам. Но вы не знаете, что значит быть рыбаком.

— Но подумайте, — настаивал Генри. — Какой прок будет вашему мальчику от образования? Разве от этого он станет джентльменом?

— Нет, сэр. он станет механиком.

Генри покачал головой.

— Он только потеряет покой, начнет презирать братьев и сестер.

Мэгги вскинулась, ее застенчивости как не бывало.

— Нет, сэр! Мой мальчик не такой. Вы не знаете Артура!

Генри беспомощно обернулся к Беатрисе.

— Попробуй ты объяснить им. Это безумие.

— По-моему, мы ни о чем не можем судить, пока не узнаем побольше, серьезно ответила она. — Если мальчик и в самом деле одаренный, мы, может быть, сумеем кое-чему обучить его, и при этом не в ущерб дому. Пожалуйста, расскажите нам о нем. Почему вы думаете, что он… совсем другой? Погоди, Генри. Я хочу послушать, что скажет миссис Пенвирн.

Мэгги подняла на нее огромные, строгие глаза.

— Билл верно сказал, мэм. Господь судил Артуру быть его слугой, трудиться на его ниве, и не нам становиться ему поперек дороги.

— А, брось болтать глупости, — сердито перебил муж. — Заделалась методисткой, и теперь у нее на уме одни только миссии да обращение язычников, а им это вовсе ни к чему.

Он стукнул кулаком по ручке кресла.

— Говорят тебе, не допущу, чтобы Артур шел в священники. Не допущу, так и знай!

Генри потер лоб — верный признак крайнего смятения.

— Ничего не понимаю, чепуха какая-то. Пойми, дорогая, я готов сделать все что угодно, лишь бы они были довольны. Но нельзя же поступать опрометчиво. Не то, чтобы я жалел денег… хотя, конечно, приходится смотреть на вещи трезво… мы не можем обещать больше того, что мы в силах выполнить. Мы не имеем права действовать в ущерб Бартону. Надо еще отблагодарить Полвилов за их помощь… Они тоже заслужили… И купить новую лодку Уолтеру… да еще расходы из-за болезни, и… и все это, не считая дома и лодки.

Билл поднял руку.

— Не нужно нам всего этого, сэр. Мы ничего больше не просим. Выучите моего парня — и мы квиты… только еще лодка, конечно.

— Вздор, вздор, приятель, вам нужен новый дом. Подумайте о своей жене, каково ей, бедной. Послушайте, если мальчик способный, мы научим его самому необходимому, и это не будет помехой дому. На это не нужно больших денег. В Тренансе есть школа?.. Почему бы ему не походить туда? Он бы выучился читать, писать, считать, а чего еще ему…

— Не надо ему это, — перебил Пенвирн.

— Артур пишет и считает очень даже хорошо, сэр. Он всякую свободную минутку читает, — с гордостью добавила жена.

— А, так он уже кое-чему учился. Где же это?

— Отец выучил его читать, он тогда еще во-он какой был. Его от книжек не оторвешь, обедать и то не дозовешься. Беатриса взяла лежащую у нее на коленях книгу.

— Он и эту читает?.. Это Евклид, Генри.

Мэгги тихо рассмеялась; смех у нее был прелестный.

— Он нарисовал в пристройке на стене одну такую картинку, чтоб учить эти треугольники и всякое другое, пока чистит картошку. Ох, я забыла про картошку! Простите меня, мэм.

Она поспешила в кухню.

— Дженни, Артур принес картошку? Чистят ее? Может, ты дочистишь?

Господи, да что ж это вы?

Она вернулась, смущенно улыбаясь.

— Хотите поглядеть, мэм? Он взял картошку, чтобы сложить такую картинку, да и забыл про нее. Билл снисходительно засмеялся.

— Твой сын, Мэгги. Оба вы мастера забывать. Беатриса прошла за ней в пристройку. На столе она увидела сорок седьмую теорему — вместо линий разложены прутики, по углам картофелины. В задумчивости возвратилась она в комнату.

— Они правы, Генри. Мальчик должен получить образование.

— Что ж, дорогая, конечно, если ты считаешь… Я-то против того, чтобы забивать ребятам головы. Это им почти всегда во вред. Но если это особый случай…

Он повернулся к Пенвирну.

— Сколько парнишке лет?

— В том месяце сравняется тринадцать.

— Хм… Что ж, может, мы дадим ему коммерческое образование, если ему счет легко дается… и конечно, если он мальчик усидчивый… А там, пожалуй, я сумею пристроить его куда-нибудь клерком, если вы всерьез думаете, что это разумно.

— А мне все-таки кажется, — вмешалась Беатриса, — что, прежде чем строить планы, надо узнать побольше о мальчике. Он сейчас дома? Хорошо бы повидать его.

— Он во дворе, мэм, чистит хлев. Там все залило.

— Может быть, вы его позовете?

— Уж больно он сейчас грязный, чтоб показаться на глаза леди. Но если вы обождете…

Она снова заглянула в пристройку.

— Дженни, поди скажи Артуру, пускай помоется да идет сюда, господа хотят с ним поговорить. Да чтоб вымыл ноги, а то еще натопчет тут.

Когда она вернулась, Беатриса рассматривала чертеж, висящий на стене.

— Это Артур делал?

— Нет, мэм, это Билл, и вот это все тоже он. Беатриса поглядела на модели и повернулась к Биллу.

— Эх, — горько сказал он. — Что уж на них глядеть. Я хотел, чтоб люди не гнули спину. Глупость одна.

— И это так и не было построено? Он пожал плечами.

— Откуда же было взять денег? Когда у людей нет денег, дешевле, чтоб они гнули спину, — так я говорю? Женщины всегда могут народить еще, будет кому спину гнуть.

— Скажите, вы показывали эти модели кому-нибудь, кто знает толк в машинах? Он помрачнел.

— Да, мэм. Показал было шкиперу, я тогда матросом был. Четыре года каждую свободную минутку мастерил их. Книг накупил, хотел разобраться, как они действуют. А он только и сказал: «Не будь дураком, знай свое место».

— И вы больше никому не показывали?

— А как же! Носил эту модель по разным конторам в Плимуте. Все просил, чтоб поглядели. Уж кого только не просил. Наконец один джентльмен поглядел.

— Он умолк и нахмурился.

— И что же? — мягко подсказала она.

— «Опоздали, мой милый». Да, так и сказал — мой милый. «Опоздали.

Поглядите в окно. Вон она, ваша машина». И верно. Такая же, еще получше моей. Я сразу увидел — она и работает легче и сломается не так скоро. Кто ее придумал, уж, верно, был ученый человек. А бедняку в эти дела и соваться нечего. Тут без математики никуда. Всегда тебя кто-нибудь обскачет. Это все одни глупости.

Только и всего.

— С изобретателями нередко так случается, — сказала Беатриса, — даже если они и ученые. И это очень обидно. А больше вы ничего не пытались делать?

Он рассмеялся своим недобрым смехом.

— А как же, мэм, много чего делал! Пошел и напился вдрызг и подставил Мэгги фонарь под глазом, чтоб не ворчала. — Лицо его смягчилось. — Но она простила. Так, что ли, старушка?

— Я забыла, — просто ответила она.

— Но куда же это годится, Пенвирн, — вмешался Генри. — Конечно, это был для вас большой удар, но жена-то ваша тут при чем? Надо же понимать, что женщину бить не следует.

— Нашему брату много чего надо понимать, — пробормотал Билл.

Мэгги подняла, глаза на Беатрису.

— Уж вы не думайте худо про Билла, мэм. Он не злодей какой-нибудь. Он потом так убивался, так убивался, плакал даже. У него дурного и в мыслях нет, все равно как вон у нашей маленькой хрюшки.

И она с грустной улыбкой поглядела на ползающую у их ног крохотную девочку.

— Когда она стукнется об стул, она его бьет — зачем сделал ей больно.

Ничего не смыслит, чистая душа. А мужчина что дитя малое.

— А женщина что сорока, — проворчал Билл. — Никак не может не трещать.

Тем дело и кончилось, мэм, — продолжал он, обращаясь к Беатрисе. — Мне уж механиком не быть. А Артур будет, если вы его выучите. И не сбивай ты его, Мэгги, нечего ему лезть в священники. Нет уж, моя милая!

— На все воля божья, — тихо и строго ответила она.

Беатриса отвернулась, и взгляд ее снова остановился на моделях Пенвирна. Давно знакомое чувство безнадежности, мысли о тщете всего земного — все разом нахлынуло на нее. Несчастные люди… Пожалуй, Артуру грозит немалая опасность, если преданный отец, любящая мать и искренний доброжелатель будут силою тащить его каждый в свою сторону.

Между тем хлопнула дверь, потом в пристройке послышался торопливый шепот и плеск воды. И вот внутренняя дверь приотворилась и в комнату бесшумно проскользнул босоногий мальчик.

— Поди сюда, Артур, — позвал Билл напряженным, хриплым от сдерживаемого волнения голосом.

Мальчик молча подошел, неловко поклонился гостям и остановился у отцовского кресла, глядя в пол. Беатриса повернулась к нему, и сердце у нее сжалось. «Да ведь это архангел Гавриил», — почти со страхом сказала она себе.

В странном обличье, что и говорить. Серафим, попавший в беду, лишенный своих сверкающих крыльев, заключенный, как в темницу, в неуклюжее тело подростка, худой, робкий, скованный застенчивостью; он не столько умылся, сколько размазал на себе грязь, и от него пахло рыбой, потом, отсыревшим тряпьем и свиным навозом. И однако — это был архангел Гавриил.

В эту странную минуту сильней всего в ней была жалость к Биллу.

У кого есть талант и он зароет его в землю… Никогда еще она так ясно не понимала, что значат эти слова. Бедняга, неудачник, все его неосуществленные мечты, вся мука загубленного дара, который и поныне не дает ему покоя, обратились в неистовую, страстную жажду завладеть этой неподвластной ему душой.

Ему никогда не быть механиком, но вот Артур… Артур будет. И, однако, в Артуре восторжествует то, что заложено в нем. Стремясь к тому неведомому, что ему предназначено, он растопчет все то, что лелеяли в сердце своем и отец и мать, и даже не заметит этого.

С матерью его роднит хотя бы внешнее сходство. Но Билл даже и внешне почти ничего не передал своему любимцу. Большой лоб, невысокий рост да сухощавая, крепкая фигура — вот и все, что есть у них общего. По виду он весь в мать. Все ее — рот, посадка головы, строгий и чистый профиль, светлые волосы, длинные пальцы, крылатые тонкие брови. Глаз сейчас не видно, но уж конечно они синие.

— Вот какое дело, Артур, — продолжал Билл. — Этот джентльмен хочет дать тебе образование.

Мальчик бросил быстрый, испуганный взгляд на отца, потом на Генри и снова опустил глаза.

— Пойдешь в школу, выучишься математике и всякому такому, алгебре и как машины делать…

— Одну минуту, Пенвнрн, — остановил его Генри. — Дайте я ему объясню.

Послушай, дружок. Твой отец спас моих сыновей от смерти, и я хочу отблагодарить его. Он просит дать тебе образование. Что ж, я с удовольствием. Но прежде всего ты должен понять: чтобы стать образованным человеком, надо много и упорно трудиться. Никакая школа не пойдет тебе на пользу, если ты не сумеешь взять то, что она дает. Я могу дать тебе лишь возможность учиться. А станешь ли ты образованным человеком — это зависит от тебя одного.

Он помолчал, но так и не дождался ответа. Мальчик по-прежнему не поднимал глаз. Мэгги подалась вперед, губы ее приоткрылись. Тяжело дыша, она то сжимала, то разжимала сложенные на коленях руки.

— Так вот, — продолжал Генри, — если я определю тебя в школу, будешь ты вести себя примерно и усердно учиться? Постараешься не осрамить своих родных?

— Да, сэр, — едва слышно ответил мальчик.

— Ты не станешь задирать нос и бездельничать, не забудешь отца с матерью, которые не жалели трудов, чтобы вырастить тебя?

— Нет, сэр.

— Твой отец говорит, что ты умеешь читать, писать и считать.

— Да, сэр.

— Что ж, хорошо, — покорно сказал Генри. — Только давайте действовать разумно. Сперва пускай походит год в школу, посмотрим, что получится. Если через год мы увидим, что он способен к математике и все такое, ну и, разумеется, если он и в самом деле хороший, усидчивый, прилежный паренек, тогда я охотно дам ему солидное коммерческое образование. Может быть, со временем удастся обучить его бухгалтерии или чему-нибудь в этом роде. И если он будет по-прежнему примерно вести себя, то, когда он станет постарше, я попытаюсь его пристроить. Я думаю, мой двоюродный брат по моей рекомендации не откажется испытать его в деле. А уж дальше от него самого будет зависеть, далеко ли он пойдет.

— Спасибо вам, сэр, — неуверенно начал Билл. — А в этих школах математике учат? Я хотел бы сделать из него настоящего…

— Артур, — позвала Беатриса, — поди сюда, пожалуйста. Он подошел послушно, но точно нехотя, и остановился, по-прежнему глядя в пол.

Видя, что мужчины уже снова поглощены разговором, а Мэгги внимательно прислушивается, Беатриса наклонилась к мальчику и тихо спросила:

— Чем ты огорчен, дружок? Тебе разве не хочется в школу?

Он все молчал и только переминался с ноги на ногу.

— Ну, скажи. Неужели тебе не хотелось бы знать больше, чем ты знаешь теперь?

— А как же.

— А в школу ходить не хочешь? Ты что же, боишься?

— Нет, мэм.

— Тогда в чем же дело?

Он медленно повернул голову, поглядел на Мэгги и снова опустил глаза.

— Мама будет плакать…

Так вот оно что!

— Скажи, Артур, твоей маме сейчас легко?

Он покачал головой.

— Ну вот видишь. Ей и не может быть легко, пока твой отец так терзается из-за того, что ты не учишься. Если ты поедешь в школу, ты сможешь приезжать на лето домой, к маме. И, наверно, ты и сам увидишь, что у нее станет гораздо легче на душе. И вот что еще я тебе скажу. Маме теперь уже никогда не будет так трудно. У вас будет новый дом, и новая парусная лодка, и хорошая корова…

Впервые мальчик поднял голову, и слова замерли у нее на губах. Да, глаза у него синие. Но таких синих глаз она еще никогда не видала. Это была сапфировая синева морских глубин, и глядели они не на нее, а сквозь нее, в бесконечность, Но откуда в них такая скорбь?

Не сразу ей удалось снова заговорить.

— Не тревожься о маме. Твой отец спас наших детей, и мы бесконечно благодарны ему. Мы позаботимся о ней. Скажи мне, ты в самом деле хочешь выучиться математике и стать механиком?

— Я постараюсь. Отец так хочет… Голос его оборвался.

— Я знаю, ты будешь стараться изо всех сил. Но, может быть, ты хотел бы стать кем-нибудь еще?

Он молча кивнул. Она притянула его к себе.

— Кем же? Мы будем рады помочь тебе. Если бы ты мог выбирать, кем бы ты стал?

Какие трагические глаза! Она крепче обняла его.

— Ты не хочешь сказать мне?

Наконец он решился.

— Я хочу… колоть свиней, — шепнул он.

Хорошо, что она давно уже выучилась владеть своим лицом и оно не выдало ее. Она просто на миг опустила ресницы, и мальчик так и не узнал, как резанули ее его слова.

В этом краю вересковых равнин, на отдаленных фермах скот забивали за небольшую плату странствующие мясники, они же заодно от случая к случаю торговали рыбой и перепродавали свиней и телят. Только вчера, проходя мимо фермы, стоявшей на высоком холме, она отвернулась, чтобы не видеть, как рослый детина с жестоким и грубым лицом тащит на убой визжащую свинью.

И, помолчав лишь одно короткое мгновение, она спросила по-прежнему тихо и ласково:

— Почему тебе этого хочется, милый?

Мальчик снова отвел глаза.

— Свиньи так вопят… Я бы убивал их быстро.

У нее сжалось сердце. А ведь ему и тринадцати нет… Блаженны милостивцы. Нет… о нет, если уже в этом возрасте они знают, что милосердие в том, чтобы даровать быструю смерть.

— Артур, — спросила она, помолчав еще минуту. — А ты бы не хотел стать доктором, когда вырастешь? Будешь приходить к больным и возвращать им здоровье.

— А как же, мэм. Только…

— Да?

Он безнадежно покачал головой.

— Доктора все из господ.

Она потрепала его по плечу.

— Ну, ничего, ты еще успеешь выбрать. Прежде всего надо поступить в школу и получить общее образование. А там видно будет…

Мэгги вдруг вскрикнула со слезами в голосе.

— Бристоль! Нет, нет, сэр, нет, я не могу… Ни за что не отпущу его так далеко. Я думала в Камелфорд. Тогда бы он приезжал по воскресеньям домой. Возчик ездит из Тренанса…

— Помолчи! — сердито оборвал Билл. — Чему его там научат? Не слушайте ее, сэр. Она думала, эти методистские святоши в Камелфорде приглядят за парнем, чтоб не отлынивал от ученья. Артур и так будет учиться, и нечего им совать нос куда их не просят.

Умоляюще стиснув руки, Мэгги повернулась к Беатрисе.

— Не давайте увозить его так далеко, мэм! Я его и не увижу.

Беатриса молчала:

— Ну— Ну, что это с вами, — начал Генри. — Если вы хотите дать мальчику образование…

Мэгги отчаянно зарыдала. Артур печально поглядел на Беатрису, подошел к матери и погладил ее обнаженный локоть.

— Не плачь, мама. Не надо, — шепнул он.

Наступило тяжелое молчание.

— Вот что, — заговорил Генри. — Если уж делать дело, так делать как следует. Тут знаете как — на грош смолы пожалеешь, весь корабль ко дну пойдет. Я понимаю, матери разлука тяжела. Но ведь ни одной матери этого не миновать. Наши мальчики тоже учатся далеко от дома, и мы видим их только во время каникул. Мы, конечно, устроим так, чтобы и ваш сын приезжал домой на каникулы. Но даже Бристоль не лучшее, что можно придумать. А я, если хотите знать, или совсем отказался бы от мысли дать ему образование, или уж сделал бы все, что только возможно. Пускай для начала походит в обычную школу, а там пошлем его в хорошее коммерческое училище в Лондон, где он сможет…

Отчаянный вопль Мэгги прервал его.

— В Лондон? В Лондон! Ни за что на свете, сэр! Нет, нет! Она обеими руками обхватила сына и повернулась к мужу.

— Билл Пенвирн, если ты пошлешь моего мальчика в Лондон, я никогда не прощу тебе… никогда, до самой смерти! Мы очень вам благодарны, сэр. Я знаю, вы желаете нам добра. Но лучше мне увидеть его…

Она повернулась к Беатрисе.

— А вы бы оставили своих мальчиков одних в Лондоне? Это грешный город… это Содом и Гоморра. Разве я не знаю, что бывает с людьми в Лондоне? Они, может, и не знают, а ты знаешь, Билл. Что случилось с парнишкой трубочиста из Падстоу — помнишь, ушел туда три года назад под Михайлов день? Связался с недобрыми людьми, да— Да, и угодил на каторгу — разбил сердце своему отцу. А дочка Полвила ушла туда служить, что с ней приключилось?

— А что приключилось с нашей, а она ведь дальше Камелфорда и носа не совала… — пробормотал Билл. — Эх, Мэгги, Мэгги. Уж кому судьба худо кончить, тот и в Каргвизиане собьется с пути. А кому не судьба, тому и Лондон не страшен.

Мэгги в упор смотрела на него, крепко обхватив руками побледневшего мальчика.

— Я все от тебя терпела, Билл, сам знаешь! И никогда словечка поперек не вымолвила. А уж чего ты только не делал — и бил меня, и ругал. Я родила тебе детей, сам знаешь, нелегко мне с тобой приходилось. Но не отдам я мое единственное дитя, моего ягненочка жадным волкам в Лондоне. Он мой! Не ты носил его под сердцем, Билл, я носила — Нет, сэр. Пускай уж тогда мой мальчик останется с нами и не ищет лучшей доли. Господь поможет мне, я уберегу его от злодеев…

Билл вскочил и вцепился в плечо жены.

— Нет, отец, не надо, — пронзительно вскрикнул Артур.

— Парню раз в жизни улыбнулось счастье, а ты хочешь все загубить из-за своей методистской блажи? Этого ты хочешь?

— Отец! Отец, не надо!.. Не давайте ему бить маму!

Мальчик в отчаянии ухватился за руку, которая сжимала плечо матери, и старался по одному разжать цепкие пальцы.

Генри, сперва оцепеневший от неожиданности, очнулся и, обхватив разъяренного Билла, оттащил его от жены.

— Пенвирн! Ради бога, опомнитесь, что вы делаете!

Билл провел рукой по лбу.

— Я… я не хотел… Мэгги, прости, старушка… Я не хотел тебя…

Он сел и прикрыл глаза рукой; он дышал тяжело, судорожно глотая воздух.

Мэгги стояла, вся дрожа, в объятиях сына; лица ее не было видно.

Беатриса осторожно коснулась ее руки.

— Доверьте своего мальчика мне, миссис Пенвирн. Я воспитаю его вместе со своей дочерью.

— Беатриса! — ахнул Генри.

Видно, все вокруг сошли с ума. Уж верно во всей Англии не найти более благодарного отца; но взять к себе в дом оборвыша из корнуэллской лачуги… сына этих сумасшедших!..

Жена повернулась к нему; никогда еще он не видел ее такой.

— Генри… в память Бобби.

И большой, сильный человек вздрогнул. С того дня, как она прошептала ему: «Бобби убит», — он в первый раз услышал от нее это имя.

Она протянула к нему руки.

— Помоги мне, дорогой. Ведь я никогда еще ни о чем тебя не просила.

В глазах его блеснули слезы.

— Ну, конечно, родная, все… все, что хочешь. Бобби… Пенвирны, все трое, молча глядели на них. Генри держал Беатрису за руку, другую она протянула им.

— Год назад у меня на глазах бешеный бык убил моего младшего сына. Если вы доверите нам Артура, он займет его место. В нашем доме он не научится ничему дурному. Хочешь стать нам сыном, Артур?

Он посмотрел на мать, потом на отца. Потом медленно подошел к Беатрисе и вложил свою руку в ее, и она молча накрыла его руку рукою Генри, Потом поцеловала мальчика в лоб, и Генри последовал ее примеру с таким чувством, словно он выполняет религиозный обряд. Никто не произнес ни слова.

В карете Генри впервые почувствовал, как вокруг его шеи обвились руки жены, которую он любил уже пятнадцать лет.


Глава 21 | Все романы в одном томе | Глава 23







Loading...