home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава XXXI

Всю свою жизнь Ван-Лун слышал, что где-нибудь идет война, но ему не приходилось видеть ее вблизи, кроме одного раза, когда он был еще молод и зимовал в южном городе. Война никогда не подходила к нему близко, хотя он часто слыхивал от людей еще в то время, когда был ребенком: «В этом году идет война на Западе» или: «Война на Востоке и Северо-востоке».

И для него война была похожа на землю, на небо и воду, — никто не знал, почему она существует, знали только, что она есть. Время от времени мужчины говорили: «Мы пойдем на войну». Они говорили это, когда им приходилось голодать, и они думали, что лучше быть солдатами, чем нищими, а иногда люди говорили так, если не могли ужиться дома, как говорил это сын дяди. Но как бы то ни было, война всегда шла где-нибудь далеко. И вдруг война захватила всю округу, словно налетевший с неба вихрь.

И первый раз Ван-Лун услышал об этом от среднего сына, который пришел однажды с рынка есть рис и сказал отцу:

— Цены на зерно сразу повысились, потому что к югу от нас идет война, и с каждым днем армия подходит все ближе и ближе. Нам нужно придержать наши запасы зерна, потому что цены будут все расти и расти, по мере того как армия подходит к нам ближе, и мы сможем продать зерно за хорошую цену.

Ван-Лун ел и слушал его речь, а потом сказал:

— Что же, это любопытно, и я с удовольствием посмотрю, что такое война, потому что всю жизнь я слышал о ней, а видеть — никогда не видел.

И тогда он вспомнил, как боялся когда-то, что его заберут на войну; но теперь он был для этого слишком стар, а кроме того, он был богат, а богатым нечего бояться. И он не обратил на это большого внимания и чувствовал только легкое любопытство, и сказал среднему сыну:

— Поступай с зерном, как находишь нужным. Оно в твоих руках.

В следующие за этим дни он играл с внуками, если ему этого хотелось, и спал, и ел, и курил, и иногда ходил посмотреть на свою дурочку, которая сидела в дальнем углу двора.

Однажды, в начале весны, надвигаясь с северо-востока, словно саранча, в город вошла целая орда. В одно ясное и солнечное весеннее утро маленький внук Ван-Луна стоял у ворот с одним из слуг и смотрел на проходящих, и, увидав бесконечные ряды людей, одетых в серое, он бегом бросился к дедушке и закричал:

— Смотри, что идет, дед!

Тогда Ван-Лун вышел с ним к воротам, чтобы позабавить его и увидел, что толпа заполняет улицу, заполняет город. И Ван-Луну казалось, что померк солнечный свет и воздуха нехватает, потому что несметная орда одетых в серое людей тяжелым и мерным шагом проходила через город. Тогда Ван-Лун вгляделся пристально и увидел, что каждый из них держал какое-то оружие с торчащим на конце ножом, и что лица у них всех были свирепые, грозные и грубые, и хотя некоторые были совсем юны, они были такие же.

Увидев их лица, Ван-Лун поспешно привлек к себе мальчика и прошептал:

— Войдем и запрем ворота. Это нехорошие люди, мое сердечко, и смотреть на них нечего.

Но не успел он повернуться, как один из толпы увидел его и окликнул:

— Эй, племянник моего отца!

Ван-Лун оглянулся на этот зов и увидел сына дяди: он был одет, как и другие, в серое и покрыт пылью, но лицо у него было самое свирепое и грубое из всех.

И он резко засмеялся и обратился к своим товарищам:

— Здесь нам можно остановиться, друзья, потому что это богач и мой родственник!

Ван-Лун остолбенел от страха, и орда бросилась мимо него в его собственные ворота, и он беспомощно стоял посреди. Она растеклась на дворам, словно грязная и мутная вода, заполнив каждый угол и каждую щель. И люди ложились прямо на полу, черпали воду из прудов горстями и пили, и стучали ножами о резные столы, и плевали, куда вздумается, и окликали друг друга.

Тогда Ван-Лун, в отчаянии от того, что случилось, побежал с ребенком искать старшего сына. Он вошел к нему во двор. Сын его сидел, читая книгу, и встал, увидев отца, и когда он услышал то, что, задыхаясь, рассказал ему Ван-Лун, он застонал и вышел.

Увидев двоюродного брата, он не решился ни выбранить его, ни заговорить с ним вежливо. И, посмотрев на орду, он простонал, обернувшись к отцу:

— Они все с ножами!

И тогда он заговорил вежливо:

— Добро пожаловать домой, двоюродный брат!

А двоюродный брат сказал, широко ухмыляясь:

— Я привел с собой гостей!

— Добро пожаловать, раз это твои гости, — отвечал старший сын Ван-Луна. — Мы приготовим обед, чтобы они могли поесть на дорогу.

А двоюродный брат ответил, все еще ухмыляясь:

— Что же, готовьте, только не торопитесь, так как мы отдохнем несколько дней, а то и месяц, а то и год, потому что перед походом нас расквартируют в городе.

Когда Ван-Лун с сыном услышали это, они едва могли скрыть свое уныние, и все же его нужно было скрывать, потому что повсюду во дворе сверкали ножи. И они улыбались жалкой, вымученной улыбкой и говорили:

— Мы счастливы… мы счастливы…

Старший сын сделал вид, что ему нужно пойти распорядиться, и взял отца за руку. Оба они бросились на внутренний двор, и старший сын задвинул дверь засовом, и тогда отец с сыном растерянно посмотрели друг на друга, не зная, что им делать. Потом прибежал средний сын и начал стучать в дверь, и когда они отворили ему, он вбежал, споткнувшись впопыхах, и произнес, задыхаясь:

— Везде стоят солдаты, в каждом доме, даже в домах бедняков. И я прибежал сказать вам, чтобы вы не противились, потому что сегодня один продавец в моей лавке, — я его хорошо знаю: каждый день мы стояли рядом за прилавком, — услышал об этом и пошел домой, а там были солдаты в каждой комнате, даже в той, где лежала его больная жена; он начал с ними спорить, и они проткнули его ножом так легко, словно кусок сала, и нож вышел с другой стороны! Чего бы они ни захотели, нужно давать. Будем только молиться, чтобы армия поскорее прошла дальше.

И все трое мрачно взглянули друг на друга и подумали о своих женах и об этих здоровых и голодных мужчинах. И старший сын подумал о своей красивой, благонравной жене и сказал:

— Нужно собрать всех женщин на внутренний двор, и стеречь их днем и ночью, и держать ворота на запоре, и приготовить «ворота мира», чтобы их можно было открыть в любую минуту.

Так они и сделали. Они собрали женщин и детей и перевели их на внутренний двор, где до сих пор жила одна Лотос с Кукушкой и служанками, и там они стали жить в тесноте и неудобстве. Старший сын и Ван-Лун стерегли ворота днем и ночью, и средний сын приходил, когда мог, и они стерегли ночью так же зорко, как и днем.

Но оставался еще двоюродный брат, и, никто из них не смел его сторониться, и он стучался в калитку, и входил, и расхаживал по двору, когда хотел, держа в руке раскрытый, сверкающий нож. Старший сын ходил за ним по пятам, с озлобленным лицом, но не смея сказать ни слова, потому что нож у него был раскрыт и сверкал, а двоюродный брат все разглядывал пристально и хвалил каждую из женщин.

Он посмотрел на жену старшего сына, засмеялся хриплым смехом и сказал:

— Ну, тебе попался лакомый кусочек, — горожанка, и ножки у нее маленькие, как бутоны лотоса!

А жене второго сына он сказал:

— Ну, а это ядреная красная редиска из деревни — хороший кусок говядины!

Он сказал это потому, что женщина была полна, и румяна, и широка в кости, но все же миловидна. И в то время, как жена старшего сына сжалась под его взглядом и закрыла лицо рукавом, эта открыто рассмеялась, будучи добродушной и веселой женщиной, и ответила бойко:

— Что же, некоторые мужчины любят горькую редиску и красную говядину.

И двоюродный брат отозвался проворно:

— Я как раз из таких! — и попытался схватить ее за руку.

Старший сын сгорел со стыда при таком заигрывании между мужчиной и женщиной, которые не должны были бы даже разговаривать друг с другом, и взглянул на жену, потому что ему стыдно было за двоюродного брата и невестку перед женой, которая была лучше воспитана, чем он сам. И двоюродный брат, заметив, что он боится жены, сказал лукаво:

— Ну что же, я бы скорее стал есть каждый день говядину, чем холодную и невкусную рыбу, вроде вот этой!

При этих словах жена старшего сына с достоинством поднялась и удалилась во внутренние покои. Двоюродный брат бесстыдно засмеялся и сказал, обращаясь к Лотосу, которая сидела и курила свой кальян:

— Эти горожанки уж очень ломаются, не так ли, старая госпожа?

Потом он пристально посмотрел на Лотос и сказал:

— Ну, старая госпожа, если бы я не знал, что мой родственник Ван-Лун богат, я догадался бы об этом, взглянув на тебя: тебя разнесло горой! Ты, должно быть, ела вволю. Только у богачей бывают такие толстухи-жены.

Лотосу очень польстило, что он зовет ее старой госпожой, потому что так величают только женщин из знатных семей. Она засмеялась густым, рокочущим в ее жирном горле смехом. И, выдув золу из трубки, дала рабыне набить ее снова и, обратившись к Кукушке, сказала:

— Этот бесстыдник любит пошутить!

Говоря это, она игриво посмотрела на двоюродного брата, хотя теперь, когда глаза у нее стали маленькие, совсем не похожие на абрикос, и заплыли жиром, эти взгляды потеряли прежнюю выразительность. И, встретив ее взгляд, двоюродный брат бурно расхохотался и вскричал:

— Ну, она все такая же потаскуха!

И все это время старший сын стоял молча, сдерживая гнев.

Когда двоюродный брат все осмотрел, он пошел навестить свою мать, и Ван Лун проводил его к ней. Она лежала на кровати и так крепко спала, чго сын едва мог ее добудиться, но все же разбудил, постучав ружьем о плиты пола у ее изголовья. Она проснулась и сонно смотрела на него, и он сказал в нетерпении:

— Твой сын здесь, а ты все никак не проспишься!

Она поднялась с постели, стала всматриваться в него и сказала в изумлении:

— Мой сын… это мой сын… — и долго не сводила с него глаз.

Наконец, словно не зная, что еще сделать, предложила ему трубку опиума, как будто бы не могла придумать ничего лучше, и сказала рабыне, которая ходила за ней:

— Приготовь ему трубку!

Он, в изумлении глядя на нее, он сказал:

— Не нужно, не хочу.

Ван-Лун, который стоял у постели, вдруг испугался, что он обратится к нему и скажет: «Что ты сделал с моей матерью, что она высохла и пожелтела, и вся ее толщина пропала?» и Ван-Лун поторопился сказать:

— Мне хотелось бы, чтобы она курила меньше, потому что на опиум для нее идет целая горсть серебра в день; но она стара, и мы не смеем ей перечить.

Он говорил, вздыхая, и исподтишка поглядывал на сына дяди, но тот молчал и в изумлении смотрел, что стало с его матерью, и когда она снова упала на постель и заснула, он встал и вышел, стуча сапогами и опираясь на ружье, как на палку.

Никого из всей орды бездельников на внешних дворах Ван-Лун с семьей не боялся и не ненавидел так, как двоюродного брата, несмотря на то, что солдаты обрывали сливовые деревья и цветущие кусты миндаля и ломали их, как вздумается, и портили тонкую резьбу стульев тяжелыми кожаными сапогами, и засорили нечистотами пруды, где плавали золотые и пятнистые рыбки, так что рыбки издохли и гнили в воде, плавая на поверхности кверху белым брюшком.

Двоюродный брат приходил и уходил, когда вздумает, и приставал к рабыням. И Ван-Лун с сыновьями смотрели друг на друга воспаленными и ввалившимися глазами, так как боялись уснуть хоть на минуту.

Потом Кукушка увидела это и сказала:

— Остается только одно: дать ему рабыню, и пусть тешится ею, пока он здесь, а не то он возьмет, что не полагается.

И Ван-Лун с жаром ухватился за ее слова, ему казалось, что дольше он не вынесет такой жизни, — столько было беспокойства в его доме, и сказал:

— Это хорошая мысль!

И он велел Кукушке пойти и спросить двоюродного брата, какую он хочет рабыню, потому что он видел их всех. И Кукушка так и сделала и, вернувшись, сказала:

— Он говорит, что хочет взять бледную малютку, которая спит у госпожи на кровати.

Эту рабыню звали Цветок Груши, и ее-то Ван-Лун купил в голодный год, маленькую, жалкую и заморенную голодом, и так как она всегда была слабого здоровья, ее баловали, и она только помогала Кукушке и оказывала мелкие услуги Лотосу, — набивала ей трубку, разливала чай, — и в комнатах Лотоса ее увидел двоюродный брат.

Когда Цветок Груши услыхала об этом, она заплакала, наливая чай для Лотоса, — потому что Кукушка говорила это вслух на внутреннем дворе, где все они сидели, — и уронила чайник, и он разбился вдребезги о плиты пола, и чай разлился рекой. Но девушка не видела, что делает. Она бросилась на колени перед Лотосом и, ударившись головой о пол, простонала:

— О, госпожа, нет, нет, — не меня! Я боюсь его хуже смерти…

И Лотос рассердилась на нее и сказала недовольно:

— Он только мужчина, а мужчина есть мужчина, и все они одинаковы с девушками. Так из-за чего же столько шума?

И она обернулась к Кукушке и сказала:

— Возьми эту рабыню и отдай ему.

Тогда молодая девушка умоляюще сложила руки и так заплакала, словно умирала от страха, и все ее маленькое тело дрожало от страха, и она переводила взгляд с одного лица на другое, слезно их умоляя.

Сыновья Ван-Луна не могли возражать жене отца, не могли говорить и жены, если мужья молчали, не мог и младший сын. Он стоял, не сводя с нее взгляда и стиснув руки на груди, и брови у него сошлись над переносицей прямой черной полосой. Но он молчал. Дети и рабыни смотрели и молчали, и слышался только отчаянный плач испуганной девушки.

Но Ван-Луна растревожил этот плач, и он смотрел на молодую девушку нерешительно, не желая сердить Лотос и в то же время растроганный, потому что у него всегда было мягкое сердце. Девушка угадала это по его лицу, подбежала к нему, и обняла его ноги, и склонила голову к его туфлям, громко всхлипывая.

Он посмотрел на нее сверху вниз и увидел, какие у нее узкие плечи и как они дрожат, и вспомнил большое, грубое, разнузданное тело двоюродного брата, молодость которого давно уже прошла, и его охватило отвращение, и он кротко сказал Кукушке:

— Нехорошо так принуждать молодую девушку.

Он произнес эти слова достаточно кротко, но Лотос закричала раздраженно:

— Она должна делать, что ей велят! А я говорю, что глупо плакать из-за такого пустяка: ведь раньше или позже это должно случиться с каждой женщиной!

Но Ван-Лун был снисходителен и сказал Лотосу:

— Посмотрим, нельзя ли сделать иначе. И если ты хочешь, я куплю тебе другую рабыню или еще что-нибудь, а я посмотрю, нельзя ли это уладить.

И Лотос, которой давно хотелось получить заграничные часы и новое кольцо с рубином, вдруг замолчала, и Ван-Лун сказал Кукушке:

— Поди скажи моему двоюродному брату, что у нее дурная и неизлечимая болезнь, но если он и после этого хочет ее взять, то пусть берет, и она придет к нему; а если он боится, как и все мы, то скажи ему, что у нас есть другая рабыня, здоровая.

Он обвел взглядом стоявших кругом девушек, и они отвернулись, захихикали и притворились, что им стыдно, — все, кроме одной коренастой, лет уже двадцати. И она сказала, краснея и смеясь:

— Что же, я об этом довольно слышала и непрочь попробовать, если он меня захочет: он не так еще безобразен, как другие.

И Ван-Лун ответил с облегчением:

— Что же, ступай.

И Кукушка сказала:

— Ступай следом за мной! Я знаю, что он захочет того плода, который окажется под руками.

И они вышли.

Но маленькая девушка все еще обнимала ноги Ван-Луна, только теперь она перестала плакать и прислушивалась к тому, что делалось кругом. А Лотос, все еще сердясь на нее, встала и вышла в свою комнату, не говоря ни слова. Тогда Ван-Лун осторожно поднял девушку, и она стала перед ним, бледная и поникшая, и он заметил, что у нее маленькое продолговатое личико, закругленное, как яйцо, очень нежное и бледное, и маленький бледный рот. И он сказал добродушно:

— Не показывайся на глаза своей госпоже день или два, дитя мое, пока не пройдет ее гнев. А если придет этот наш родственник, прячься, чтобы он не захотел тебя снова.

И она подняла глаза и посмотрела на него прямым, любящим взглядом и прошла мимо него, безмолвная, как тень, и исчезла.

Двоюродный брат прожил полтора месяца и сходился со своей рабыней, когда хотел, и она зачала от него и хвасталась этим во дворах. Потом вдруг объявили поход, и орда быстро снялась с места, словно мякина, подхваченная и гонимая ветром. И ничего не осталось после нее, кроме нечистот и разрушения. И двоюродный брат Ван-Луна привязал нож к поясу и, стоя перед родственниками с ружьем на плече, говорил насмешливо:

— Что же, если я не вернусь домой, то вам останется мое второе «я», внук моей матери. А не каждый оставляет сына там, где проживет месяц-другой. И это одна из хороших сторон жизни солдата: семя его всходит позади него, и другие должны заботиться о нем! — И, смеясь над родственниками, он пошел вместе с другими своей дорогой.


Глава XXX | Земля | Глава XXXII