home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава XIII

День проходил за днем в богатом по внешнему виду городе, а Ван-Лун жил среди нищих, составлявших большинство населения в городе. Рынки изобиловали съестным, на улицах, где торговали шелком, развевались, как флаги, полосы шелка — черного, красного и оранжевого. Богачи, одетые в атлас и бархат, изнеженные богачи кутались в шелковые одежды, и руки их были мягки от безделья и благоухали, как цветы. И при всей этой царственной красоте города — в той его части, где жил Ван-Лун, нехватало еды, чтобы утолить свирепый голод, нехватало одежды, чтобы прикрыть костлявую наготу. Люди трудились целый день, выпекая хлеб и сдобное для стола богачей, и дети трудились с раннего утра до поздней ночи и ложились спать, неумытые и в грязи, на жесткие цыновки, брошенные на пол; их заработка нехватило бы даже на кусок сдобного хлеба, который они пекли для других. Мужчины и женщины, не покладая рук, кроили и точали тяжелые зимние меха и легкие весенние меха, и из тяжелой шелковой парчи кроили и шили пышные одежды для тех, кто богател от изобилия рынков; а сами хватали кусок грубой синей ткани и сшивали ее наспех, чтобы прикрыть свою наготу…

Ван-Луну, который жил среди тех, кто трудился в поте лица, чтобы могли праздновать другие, иногда приходилось слышать странные речи, но он обращал на них мало внимания. Правда, люди постарше ничего не говорили. Седобородые старики таскали за собой рикши, возили тачки с углем и дровами к дворцам и пекарням, напрягая спину так, что мускулы вздувались, как канаты, дочиста съедали скудный обед, спали недолгим сном — и молчали. Лица у них были похожи на лицо О-Лан — невыразительные и тупые. Никто не знал, что у них на уме. Они говорили только о еде и о деньгах. Слово «серебро» они произносили редко, потому что серебро почти не попадало к ним в руки.

Во время отдыха их лица искажались судорогой, словно в гневе, только это не был гнев. Годы непосильного труда, постоянной переноски тяжестей вздернули верхнюю губу и обнажили злобный оскал зубов, годы труда провели глубокие морщины возле глаз и рта. Они и сами не знали, что они за люди. Как-то раз один из них, увидев себя в зеркале, которое стояло на возу с мебелью, закричал:

— Вот так урод!

И когда остальные громко засмеялись, он болезненно улыбнулся, оглядываясь поспешно, не обидел ли он кого-нибудь. Дома, в маленьких хибарках, скучившихся вокруг шалаша Ван-Луна, женщины сшивали тряпки, чтобы прикрыть детей, которых они постоянно рожали, крали капусту с крестьянских огородов и горсти риса на хлебном рынке, круглый год собирали траву по склонам холмов, в жатву ходили по пятам за жнецами, словно птицы, зорко и неотступно следя за каждым упавшим зерном или колосом. И через эти шалаши проходили дети: они рождались и умирали, и снова рождались, и ни отец, ни мать не знали, сколько родилось и сколько умерло, не знали даже, сколько оставалось живых, считая детей только ртами, которые нужно кормить.

Эти мужчины, и женщины, и дети шатались по рынкам и по городским лавкам, бродили по деревням, примыкавшим к городу, — мужчины работали то в одном, то в другом месте за ничтожную плату, женщины и дети воровали и просили милостыню. И среди них были Ван-Лун, его жена и дети. Старики и старухи покорно переносили такую жизнь. Но наставало время, и мальчики достигали известного возраста, когда они еще не созрели и уже вышли из детских лет, и их наполняло недовольство. Тогда среди молодежи поднимался говор, раздраженный ропот. И позже, когда они становились взрослыми мужчинами и женились, испуг перед непрерывным ростом семьи наполнял их сердца, смутная тревога юности переходила в злобное отчаяние, в возмущение, тяжелое, не находящее выхода в словах, потому что всю жизнь они трудились, как животные, за горсть отбросов, чтобы набить ими себе желудок.

Слушая такие разговоры однажды вечером, Ван-Лун в первый раз узнал о том, что находится за стеной, к которой прилепились ряды их шалашей. Это было к вечеру одного из тех дней в конце зимы, когда в первый раз чувствуется, что скоро вернется весна. Земля вокруг шалашей была влажная от тающего снега, и вода текла в шалаши, и каждая семья искала кирпичей, чтобы спать на них. Но помимо неудобства от сырой земли, этой ночью в воздухе была какая-то мягкая тишина, и эта тишина растревожила Ван-Луна; после ужина он не мог уснуть сразу, вышел на улицу и долго стоял, не двигаясь с места. Здесь обычно сидел его отец на корточках, прислонившись к стене: на этом месте он сидел и сейчас, взяв свою чашку с ужином, потому что в шалаше очень шумели дети. В одной руке старик держал конец петли, которую О-Лан оторвала от ситцевого пояса, и, держась за эту петлю, девочка училась ходить, спотыкаясь, но не падая. Он проводил целые дни, присматривая за ребенком, который не хотел сидеть у матери на руках, когда она просила милостыню; кроме того О-Лан снова была беременна, и ей было трудно носить на руках девочку.

Ван-Лун смотрел, как ребенок падает, поднимается и снова падает и как старик тянет за концы петли. Когда он стоял так и смотрел, он почувствовал на своем лице дуновение мягкого ветерка, и его с неудержимой силой потянуло назад, к его полям.

— В такой день, — сказал он вслух, обращаясь к отцу, — нужно пахать землю и сеять пшеницу.

— Да, — ответил старик спокойно, — я знаю, что у тебя на уме. В мое время мне не раз приходилось делать так, как сделал ты в этом году, — бросать землю, зная, что нет семян для нового посева.

— Но ведь ты всегда возвращался домой?

— Там оставалась земля, сын мой, — ответил старик просто.

«Что ж, мы тоже вернемся, если не в этом году, то в следующем, — сказал себе Ван-Лун. — Ведь там остается земля». И мысль, что она лежит и ждет его, орошенная весенними дождями, пробудила в нем желание. Он вернулся в шалаш и резко сказал жене:

— Если бы у меня было что продать, я бы это продал и вернулся к земле. Если бы не старик, мы пошли бы пешком, хоть и голодные. Только ни он, ни маленький ребенок не пройдут сто миль. И ты тоже не дойдешь.

О-Лан мыла чашки для риса, а потом составила их в угол шалаша и взглянула на мужа, сидя на корточках.

— Продать нечего, кроме девочки, — ответила она медленно.

У Ван-Луна захватило дыхание.

— Ну, ребенка я не пойду продавать! — сказал он громко.

— Меня же продали, — сказала она медленно. — Меня продали в богатую семью, чтобы мои родители могли вернуться на родину.

— И поэтому ты хочешь продать ребенка?

— Если бы дело было только за мной, я бы ее лучше убила… Мне пришлось быть рабыней рабынь. Но какая же польза от мертвой девочки? Я продала бы девочку ради тебя, чтобы ты мог вернуться к земле.

— Ни за что! — ответил Ван-Лун упрямо. — Хотя бы мне пришлось всю жизнь провести в этом аду.

Но когда он снова вышел, мысль, которая сама собой никогда бы у него не возникла, невольно начала искушать его. Он посмотрел на девочку: она все еще упорно ковыляла, цепляясь за конец петли, которую держал дедушка. Она очень выросла с тех пор, как ее стали кормить каждый день, и хотя еще не говорила ни слова, была пухленькая, как всякий ребенок, о котором хоть сколько-нибудь заботятся. Ее губки, раньше походившие на старушечьи, теперь стали красными и смеющимися, и, как в старое время, она развеселилась, когда на нее посмотрел отец, и улыбнулась.

«Я бы мог это сделать, — думал он, — если бы она не лежала на моей груди и не улыбалась так».

И тогда он снова подумал о своей земле и воскликнул в отчаянии:

— Мне никогда ее не увидеть! Сколько ни работать, сколько ни просить, все же денег хватит только на дневное пропитание.

И тогда из сумрака ему ответил голос, низкий и густой бас:

— Ты не один такой. В городе живут сотни и тысячи таких, как ты.

Человек подошел ближе, покуривая короткую бамбуковую трубку. Это был отец семьи из шалаша, соседнего с шалашом Ван-Луна. Его редко видно было днем, потому что весь день он спал, а ночью работал, возя тяжелые фургоны с товарами, слишком громоздкими, чтобы их можно было возить по улицам днем, когда экипажи постоянно обгоняют друг друга. Ван-Лун видел иногда, как он тащился домой на рассвете, задыхаясь от усталости и сутуля широкие, мускулистые плечи. Ван-Лун проходил мимо него, отправляясь на работу, а в сумерки перед ночной работой сосед выходил постоять с другими мужчинами, которые готовились итти на ночлег в свои шалаши.

— Что же, и всегда так будет? — горечью спросил Ван-Лун.

Сосед трижды затянулся из трубки и сплюнул на землю. Потом сказал:

— Нет, не всегда. Если богачи слишком богатеют, есть выход, и если бедняки слишком беднеют, тоже есть выход. Прошлой зимой мы продали двух девочек и продержались. И этой зимой, если жена опять родит девочку, мы ее тоже продадим. Одну рабыню я оставил у себя, самую старшую. Остальных лучше продать, чем убить, хоть некоторые думают, что лучше убивать их при рождении. Это один выход, если бедные слишком бедны. Если богатые слишком богаты, тоже есть выход, и, по-моему, этот выход мы скоро найдем. — Он кивнул и указал чубуком трубки на стену позади них: — Ты был когда-нибудь за этой стеной?

Ван-Лун, не сводя со стены глаз, покачал головой. Сосед продолжал:

— Мне пришлось увидеть, что там такое, когда я ходил продавать одну из моих рабынь. Ты не поверишь, как сорят деньгами в этом доме. Я одно тебе скажу: даже слуги едят палочками из слоновой кости, оправленными в серебро; даже рабыни носят в ушах янтарь и жемчуг и нашивают жемчужины на башмаки, и когда башмаки немного запачкаются или разорвутся так мало, что мы с тобой не обратили бы и внимания, они выбрасывают башмаки вместе с жемчугом!

Сосед изо всех сил затянулся трубкой, а Ван-Лун слушал с открытым ртом. Так вот что было за этой стеной!

— Есть выход, когда люди слишком богаты, — сказал сосед и, помолчав некоторое время, прибавил равнодушно, как будто бы ничего не было сказано: — Что же, опять нужно итти на работу, — и скрылся во мраке.

Но Ван-Лун не мог заснуть в эту ночь и думал о серебре, золоте и жемчуге по ту сторону стены, у которой лежало его тело, прикрытое одеждой, какую он носил каждый день, потому что одеяла не было и на кирпичах под ним лежала только цыновка. И снова им овладело искушение продать девочку, и он сказал себе:

«Может быть, лучше продать ее в богатый дом, чтобы она вкусно ела и носила жемчуг, если вырастет красивой и понравится господину». Но сам же ответил себе на эти мысли: «Даже если я ее продам, то ведь не на вес золота и рубинов. Пусть нам дадут достаточно, чтобы вернуться к земле, — откуда мы возьмем денег, чтобы купить быка, и стол, и скамейки? У нас нечем даже засеять землю. Продать ребенка, чтобы голодать там, а не здесь?..»

И он не видел выхода, о котором сосед говорил: «Есть выход, если богачи слишком богаты».


Глава XII | Земля | Глава XIV