home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



11

– Привет, приятель! – неестественно громко произнес Рэнсом. – Ты заставил нас поволноваться.

– Тим и Джон, как приятно вас видеть! – ответил Том, переводя взгляд с одного на другого, в то время как пальцы его застегивал пуговицы жилета.

– Ну разве не здорово, – продолжал он, открывая стеклянную дверь. Джон сделал шаг назад, чтобы обойти ее, и протянул Тому правую руку. Том пожал ее со словами. – Даже трудно себе представить.

– Прошло много времени, – кивнул Джон Рэнсом. – Слишком много.

– Заходите, – пригласил нас Том, отступая в полутьму коридора. Зайдя внутрь, я уловил запахи мыла и шампуня, доносившиеся из его ванной. На столах и на стенах горели настольные лампы. В огромной комнате, как всегда, царил беспорядок. Я прошел дальше, Джон следовал за мной.

– Очень мило с твоей стороны, что ты согласился... – Рэнсом запнулся, разглядев наконец, что представлял собой первый этаж дома Пасмора. Несколько секунд он стоял, что называется, с открытым ртом, потом оправился и продолжил фразу. – Что ты согласился повидаться со мной. Это очень много для меня значит, особенно с того момента, когда Тим объяснил мне, что ты хочешь сообщить нам кое-какие факты... личного свойства.

Джон продолжал разглядывать комнату, не похожую ни на одну другую комнату Миллхейвена. Леймон фон Хайлиц, живший в этом доме до Тома, превратил почти весь первый этаж в одну огромную комнату, где стояли шкафы, забитые папками, книгами и подшивками газет, столы, заваленные отчетами о том убийстве, которое интересовало Тома в данный момент, а также диваны и кресла, расположенные в полном беспорядке. Том Пасмор мало что изменил в доставшемся ему доме. Шторы были по-прежнему задернуты в любое время суток, везде горели старинные торшеры и библиотечные лампы под зелеными абажурами, освещавшие мягким светом стеллажи с книгами и обеденный стол в другом конце комнаты. У стен стояли высокие стерео-колонки, соединенные длинными проводами с каким-то сложным аудиооборудованием. Компакт-диски были навалены, как костяшки домино, на пяти-шести разных полках, а также лежали стопками прямо на полу.

– Я знаю, – сказал Том. – На первый взгляд мое жилище выглядит странно, но, можешь мне поверить, в другом конце комнаты есть очень удобное место, где можно посидеть и поговорить спокойно. – Он махнул рукой в ту сторону. – Проходите.

Джон Рэнсом продолжал ошалело рассматривать офисную мебель и шкафчики с картотекой.

– Знаешь, – сказал он Тому, – хотя мы и не виделись со школы, я читал о тебе в газетах. Меня просто потрясло твое участие в деле Уитни Уолша. Это было потрясающе. Так значит, ты догадался обо всем, сидя здесь, в этой комнате?

– Именно так, – подтвердил Том, знаком приглашая нас садиться на любой из поставленных под прямым углом друг к другу диванчиков, перед которыми стоял заваленный книгами журнальный столик со стеклянной крышкой. На середине стола стояли ведерко для льда, три бокала, кувшин с водой и всевозможные бутылки с напитками. – Все было напечатано в газетах. Каждый мог это заметить и рано или поздно, наверняка бы заметил.

– Да, но разве ты не делал то же самое множество раз? – спросил Рэнсом, усаживаясь лицом к противоположной стене, на которой висело с полдюжины картин. Я сел с левой стороны стола, а Том устроился напротив на стуле. Рэнсом пожирал глазами бутылки.

– Время от времени мне удавалось указать некоторым людям на то, чего они не заметили, – Том выглядел так, словно ему было не по себе. – Джон, прими мои соболезнования по поводу этого ужасного происшествия с твоей женой. Полиции удалось продвинуться в этом деле?

– Хотелось бы мне сказать тебе да.

– А как состояние твоей жены? Есть признаки улучшения?

– Нет, – сказал Рэнсом, по-прежнему не сводя глаз с бутылок и ведерка со льдом.

– Мне очень жаль, – сказал Том. – Думаю, ты не откажешься выпить. Что тебе налить?

Рэнсом сказал, что будет водку со льдом, и Том, нагнувшись над столом, воспользовался серебряными щипцами, чтобы положить лед в невысокий стакан, который он затем почти до краев наполнил водкой. Том вел себя так, словно для него не было сейчас ничего важнее состояния Джона Рэнсома. Интересно, подумал я, нальет ли он что-нибудь себе. Я знал, в отличие от Рэнсома, что Том встал с постели не больше получаса назад.

Во время наших ночных телефонных разговоров, которые длились иногда по два-три часа, я иногда представлял себе, что Том Пасмор начинает выпивать, едва встав с постели, и заканчивает, когда снова ложится туда. Он был самым одиноким человеком из всех, кого я встречал в своей жизни.

Мать Тома была полусумасшедшей алкоголичкой, а отец – Виктор Пасмор, которого он считал своим отцом, пока не узнал, что это не так, – человеком злым и глупым. Том знал своего настоящего отца, Леймона фон Хайлица, совсем недолго. Вскоре после того, как он выяснил, кто его отец, Леймон был убит в ходе единственного расследования, которое они с Томом провели вместе. Том нашел тело отца на втором этаже этого самого дома. То расследование сделало семнадцатилетнего Тома знаменитым и принесло ему два огромных состояния, но оно же приковало его к той жизни, которую он вел по сей день. Он жил в доме отца, носил одежду отца и продолжал дело его жизни. Он учился в местном отделении университета штате Иллинойс и написал в то время две монографии, наделавшие шума в академических кругах, – одну о смерти знаменитого плагиатора восемнадцатого века Томаса Чэттертона, другую – о похищении Линдберга. Он поступил на юридический факультет Гарварда в тот самый год, когда студент последнего курса был арестован по подозрению в убийстве, после того как его нашли без сознания в номере мотеля рядом с трупом его подружки. Том поговорил с людьми, обдумал имеющуюся в его распоряжении информацию и представил полиции неопровержимые доказательства, после чего студент был освобожден из тюрьмы, а его место занял известный английский профессор. Он отклонил предложение родителей спасенного студента оплатить его обучение до последнего курса юридического колледжа. Когда репортеры начали особенно активно одолевать Пасмора, он оставил Гарвард и укрылся от них за стенами собственного дома. Он мог быть только тем, кем был – он был слишком хорош, чтобы быть кем-то еще.

Думаю, что именно тогда Том и начал пить.

Том по-прежнему очень напоминал юношу, каким был когда-то, – все его волосы были при нем, и в отличие от Рэнсома он не прибавил ни одного килограмма веса. Несмотря на чуть старомодную манеру одеваться, Том напоминал профессора колледжа куда больше, чем Джон. А следы его пьянства – мешки под глазами, легкая припухлость щек, вечная бледность – вполне могли сойти за результат ночного сидения в библиотеке.

Том застыл на несколько секунд с бутылкой водки в руках и внимательно посмотрел мне в лицо. Я понял, что он с первого взгляда догадался о моем состоянии.

– Хочешь выпить? – Том прекрасно знал мою историю.

Джон Рэнсом задумчиво посмотрел в мою сторону.

– Что-нибудь легкое, – сказал я.

– О, – сказал Том. – За этим придется сходить в кухню. Почему бы тебе не отправиться со мной и не посмотреть самому, что есть у меня в холодильнике?

Я прошел вслед за ним в кухню.

Здесь тоже все было оставлено так, как во времена фон Хайлица – высокие деревянные буфеты, двойные медные раковины, тусклое освещение. Единственным, что здесь было нового, оказался огромный холодильник размером примерно с рояль. Длинный стеллаж из открытых полок пришлось подпилить, чтобы холодильник вообще поместился в кухне. Том открыл дверцу этого белого монстра – это было все равно что открыть дверцу экипажа или фургона.

На нижней полке холодильника – в то время как все остальные полки были пусты – стояло не меньше дюжины банок пепси и кока-колы и упаковка из шести бутылок содовой. Я выбрал содовую. Том бросил льда в высокий бокал и налил сверху лимонад.

– Ты спрашивал, куда делась машина его жены? – поинтересовался Том.

– Он думает, что рано или поздно она найдется.

– А что, по его мнению, с ней произошло?

– Ее вполне могли украсть от отеля «Сент Элвин».

– Звучит подобно взрыву, – Том поджал губы.

– Ты знал, что его отец владел отелем «Сент Элвин»? – спросил я.

Том посмотрел на меня в упор, и во взгляде его мелькнуло что-то вроде искорки.

– Да... – задумчиво сказал он, так что я не понял, знал он все-таки об этом раньше или нет. Прежде чем я успел его об этом спросить, из комнаты раздался стон то ли боли, то ли изумления, сопровождавшийся каким-то непонятным грохотом, а затем второй, в котором уже явственно слышалась боль.

Я рассмеялся, потому что вдруг понял, что там произошло.

– Джон разглядел наконец твои картины, – сказал я.

Том поднял брови и с иронией посмотрел на дверь.

Когда мы вошли в комнату, Джон стоял перед картинами, потирая ушибленное колено. Рот его был немного приоткрыт.

– Ты ушибся? – спросил Том.

– У тебя есть Морис Дени, – сказал Джон, выпрямляясь. – И Поль Рэнсон, клянусь Богом!

– Тебя интересует их творчество?

– А этот потрясающий Боннар. – Джон покачал головой. – Я просто поражен. Да, у нас с женой есть множество работ группы «Нейбис», но у нас нет...

«Но у нас нет ничего подобного этому», – собирался сказать Джон, но почему-то передумал.

– Мне особенно нравится вот это полотно, – сказал Том. – Так вы собираете работы «Нейбис»?

– Их так редко можно увидеть в домах других людей. – Джон не сводил глаз с небольшого полотна Боннара, на котором была изображена нагая женщина, сушившая под солнцем свои волосы.

– Я нечасто бываю в домах других людей, – сказал Том. Он снова сел к столу, несколько секунд внимательно изучал стоящие перед ним бутылки, затем налил себе водки, но другой, намного дешевле той, которую предложил Рэнсому. Рука его не дрожала. Том быстро глотнул из бокала и улыбнулся мне. Я снова сидел напротив. На щеках Тома заиграл легкий румянец.

– Ты никогда не думал о том, чтобы продать что-нибудь? – спросил его Рэнсом.

– Нет, никогда, – ответил Том.

– С моей стороны не будет нескромно, если я спрошу тебя, где ты нашел эти полотна?

– Я нашел их там же, где сегодня нашел их ты – на этой самой стене.

– Но как ты мог...

– Я унаследовал их по завещанию Леймона фон Хайлица вместе с этим домом. Думаю, что он купил их в двадцатые годы в Париже. – Несколько секунд он внимательно смотрел на Рэнсома, который выглядел так, словно ему хочется достать увеличительное стекло и изучить каждый мазок на картине Мориса Дени, затем сказал:

– Насколько я понял, ты хотел бы поговорить со мной об убийствах «Голубой розы».

Рэнсом резко обернулся.

– Я читал в «Леджере» статьи о нападении на твою жену. Ты наверняка хочешь узнать как можно больше обо всем, что случилось сорок лет назад.

– Да, ты абсолютно прав, – Джон Рэнсом оторвался наконец от картин и с неохотой вернулся на свое место.

– Теперь, – продолжал Том, – после того как мы уже упомянули имя Леймона фон Хайлица, пора, пожалуй, перейти к делу.

Рэнсом сел на диван, прочистил горло. Том молчал, тогда Джон глотнул немого водки, прежде чем начать разговор.

– Мистер фон Хайлиц занимался тогда расследованием этого дела? – спросил он.

– Ему не хватило на это времени, – ответил Том и посмотрел на стоявший на столе стакан, однако удержался и не стал протягивать к нему руку. – Он был занят другими делами по всей стране. И потом, тогда казалось, что дело закончилось с самоубийством Дэмрока. Но, думаю, это дело все еще беспокоило его. Кое-какие факты не укладывались в общую схему, и к тому моменту, когда я познакомился с ним поближе, он снова начал думать об этих убийствах. А потом я встретил на Игл-лейк человека, тесно связанного с этим делом.

Он наклонился вперед, взял стакан и сделал еще один небольшой, словно тщательно отмеренный глоток. Мне не посчастливилось лично знать Леймона фон Хайлица, но сейчас, когда я смотрел на сидящего передо мной Тома, мне казалось, что я вижу старого детектива. Судя по тому, как напрягся вдруг Джон Рэнсом, ему, возможно, почудилось то же самое.

– И кого же ты встретил на Игл-лейк? – спросил Джон.

Игл-лейк был частным курортом в северной части Висконсина, куда отправлялось каждое лето высшее общество Миллхейвена.

– Чтобы рассказать тебе об этом, – сказал Том. – Я должен объяснить кое-какие очень личные вещи, касающиеся только моей семьи. Я хочу попросить тебя никогда и никому не пересказывать то, что ты услышишь.

Джон пообещал хранить молчание.

– Тогда я готов рассказать тебе эту историю, – сказал Том.


предыдущая глава | Голубая роза. Том 1 | cледующая глава