home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Не знаю, зачем я это сделал 

Не знаю, зачем я это сделал. Мне это пришло в голову, когда мы с Ушаном шли домой из школы. Мы с ним играли в «слово за слово». Сусанка говорит, что это довольно-таки дурацкая игра, только если бы мы все время слушали эту девчонку, то вообще бы ни во что не играли. Она чуть что, сразу за свое:

— Вот дурацкая игра!

— Так придумала бы получше, раз ты такая умная, — сказал я как-то раз, когда она меня совсем уже достала.

Лучше бы я этого не говорил. Она придумала, чтобы мы все встали посреди дороги, пока не появится какая-нибудь машина, а в последний момент дали деру. Мы разделились на пары, выигрывала та пара, которая дольше простоит, взявшись за руки и загородив проезд. Дяденьки в машинах как увидели, что Джиад с Сусанкой не уходят с дороги, пооткрывали окошки, начали махать руками и гудеть изо всех сил. У меня конкретно пересохло в горле. У Ушана уши сделались красные, как два помидора. Это такое удивительное свойство организма: Ушан как почует опасность, уши у него сразу меняют цвет. Ученые со всего света пытались разобраться, как это выходит, но так и не разобрались. Как говорит мой дедушка, наука тоже не всесильна.

Так вот, наступил момент X, и мы с Ушаном встали посреди дороги, взявшись за руки. Тут мы увидели, как прямо на нас безжалостно движется здоровенный автобус. Нас с Ушаном так и разбирал жуткий хохот, такой, который обычно нападает, когда ты вот-вот окочуришься где-нибудь на Северном полюсе. Ушан отпустил мою руку и удрал на тротуар. Джиад орал во всю глотку:

— Во дает чувак! Смотрите, какой храбрый!

Храбрый чувак был я, Манолито Очкарик. Никакой автобус мне был нипочем, ни автобусу, ни Кинг-Конгу было со мной не совладать, потому что я знал, что остановлю этого четырехколесного монстра одним только мысленным усилием. Представляешь, как я офигел, когда увидел, что автобус и правда останавливается. Одно дело воображать, что у тебя есть всякие там суперспособности, и совсем другое, когда оказывается, что они и правда у тебя есть. Автобус остановился как подкошеннный, ой, в смысле, как вкопанный, это я что-то перепутал. Мои друзья свистели и хлопали. Тут я увидел, как двери автобуса открываются, и подумал: «Сейчас шофер спросит: „И как это у тебя получилось, Манолито? Как это ты сумел силой своего разума вырвать у меня из рук руль и управлять автобусом вместо меня?“»


Манолито Очкарик

Через пару секунд я сообразил, что водитель у меня ничего такого не спросит. Это был не какой-то там незнакомый шофер, а сеньор Солис, водитель школьного автобуса, и когда он оказался в двух с половиной метрах от меня, мне стало ясно, что он и не думает восхищаться моими суперспособностями.

Сеньор Солис ухватил меня за шиворот и собрался тащить к директору. Сеньор Солис сказал, я что, не соображаю, мог и сам угодить под колеса, и его на тот свет отправить. Сеньор Солис обозвал меня дураком-психом-камикадзе. Мои друзья перестали хлопать и исчезли с тротуара, короче говоря, позорно слиняли. Сеньор Солис так на меня орал, что заплевал мне все очки. Тут машины, которые стояли за автобусом сеньора Солиса, начали гудеть, потому что им надо было проехать. Пришлось сеньору Солису возвращаться к себе в автобус. Сеньор Солис сказал, что я легко отделался, а то бы он мне показал, где раки зимуют, и чтобы я поскорее валил с глаз долой, и чем дальше, тем лучше.

Я поплелся домой в гордом одиночестве и с заплеванным правым очком, потому что бывают в жизни такие минуты, когда даже утираться не хочется. В тот день я отказался от полдника и за ужином тоже почти ничего не ел. Моя мама все повторяла:

— С этим ребенком творится что-то неладное.

Пришлось мне сделать вид, что все нормально, потому что я не хотел, чтобы мама узнала, что ее сын еще хуже, чем она себе воображала.

Ночью мне приснилось, как мы с сеньором Солисом лежим мертвые, каждый в своем гробу. Меня не особо напрягало, что я лежу в гробу, гораздо сильнее меня напрягало то, что никто не догадался вытереть мне очки, которые заплевал сеньор Солис, так что я даже не мог толком разглядеть, кто пришел ко мне на похороны.

Я проснулся весь в поту, как главный герой какого-нибудь фильма, разбудил дедушку и рассказал, что со мной произошло. Дедушка сказал, что нельзя всегда делать все, что тебе скажут друзья, что быть храбрым не значит делать все, что предлагает всякое там хулиганье, и что если бы Джиад с Сусанкой и правда были такие храбрые, они бы не сбежали, а вступились бы за друга.

Короче говоря, дедушка был заодно с сеньором Солисом. Впервые в жизни дедушка оказался не на моей стороне. Короче, мне ничего не оставалось делать, как разреветься, потому что, честно говоря, я почувствовал, что остался совсем один на планете Земля. Тогда дедушка сказал, что не сомневается, что я больше никогда таких ужасных глупостей делать не буду, что больше мы про это никогда вспоминать не будем, в конце концов, каждый может ошибиться, дело житейское, а теперь все, давай спать.

**

Так вот, я тебе в самом начале рассказывал, как через несколько дней после той леденящей душу истории мы с Ушаном шли домой из школы и играли в «слово за слово». Ушан сказал:

— Утка.

— Каша, — ответил я.

— Шатер.

— Терка.

Видишь, это совсем не такая опасная игра, как те, которые нравятся Сусанке с Джиадом. Одно в ней плохо: под конец у нас всегда выходит ничья, потому что кто-нибудь обязательно говорит:

— Банка.

— Кабан, — отвечает другой.

— Банка!

— Кабан!


Манолито Очкарик

И так до второго пришествия или пока нам это все не осточертеет, мы не пошлем друг друга подальше и не разойдемся в разные стороны.

Так вот, только мы перестали играть в наше «слово за слово», как мне пришло в голову, что я хочу сделать через минуту. Я быстренько кивнул Ушану и бегом занырнул в подъезд. Там я, дрожа от нетерпения, достал из портфеля свои три фломастера, толстые такие, их нам дядя Мартин из рыбной лавки дарит на Рождество. Там сбоку написано: «Счастливого Рождества. Рыбный магазин „Мартин“». Мама всегда ворчит: «Лучше бы он нам килограмм креветок подарил, что ли». На нее не угодишь.

Я снял со своих любимых фломастеров колпачки и стал подниматься по лестнице, ведя фломастерами по стене. «Круто», — подумал я. Получились три полоски: одна красная, одна синяя и одна черная. Я старался чертить как можно ровнее, чтобы получилось похоже на перила. Не то чтобы я хвастался, но так здорово я еще никогда не рисовал. Я дорисовал свои суперские перила до четвертого этажа. Почему только до четвертого? А я живу на четвертом, это вся Испания знает.


Манолито Очкарик

Мама открыла дверь и посмотрела на мои руки, она так всегда делает, когда я прихожу с улицы. Моя мама как посмотрит тебе на руки, так сразу видит, где ты был, во сколько и, может, даже с кем. Как-то раз мы с дедом пришли домой чуть попозже, чем всегда, так мама как взяла меня за руки, понюхала их и говорит дедушке: «Ты, конечно, рад стараться. Накормил мальчишку креветками, а обед я теперь сама буду есть, что ли?»

Говорю тебе, моя мама не работает в ЦРУ только потому, что американцы еще не додумались ее завербовать, а так она у меня разведчица высшего разряда.

Так вот, я как раз рассказывал, как она взглянула мне на руки и увидела, что они все в пятнах от фломастера. А потом она увидела мои суперские перила и побледнела, как жердь. Она стала спускаться, не сводя глаз с моих перил, и, кажется, добралась до самой входной двери. Придурок увязался за ней, елозя пальцем по разноцветным полоскам. Потом я услышал, как мама очень медленно поднимается обратно. Когда моя мама делает что-нибудь очень медленно, это значит, что вот-вот разразится Третья Мировая Война, так что, когда мама поднялась до третьего этажа, я быстренько разревелся, вдруг поможет, и меня не расстреляют на месте. Ревел я потихоньку, потому что что-то мне подсказывало, что надо приберечь основные слезные запасы на потом.

И точно, интуиция меня не подвела. Только мама дошла до четвертого этажа, как тут же засветила причитающийся мне подзатыльник.

Мою маму не берут сниматься в третьей части «Карате Кид», потому что нет в этом мире справедливости, а так она в сто раз круче этого япошки. Когда она мне засветила этот самый подзатыльник, я подумал: «Фигня! Не подзатыльник, атак, недоразумение».

А через полчаса у меня в пострадавшей области все начало гореть. Если бы в это время мне на шею вылили яйцо, оно бы в два счета зажарилось. Что тут еще скажешь. Только все равно, по мне уж лучше подзатыльник, только бы не очень ругали. Когда моей маме подворачивается хороший повод тебя отругать, пиши пропало. Она тебя будет целую неделю мурыжить, а то и месяц, а то и вовсе несколько лет кряду.

В тот день сразу было понятно, что дело — дрянь. Мама сказала:

— Это не ребенок, а наказание! Он точно решил меня в гроб вогнать! Изрисовал фломастерами весь подъезд, а его только что покрасили. Мало того, теперь все соседи, как пить дать, узнают, что это мы, полоски-то ведут прямо к нашей двери! Придется нам платить за новый ремонт в подъезде, и останемся мы без гроша в кармане…

Мама все говорила и говорила, но я уже не слушал. Я продолжал реветь, но теперь уже не со страху, а от жалости. Я представил, как мы всей семьей живем на улице, ходим в драных футболках, дрожим от холода, собираем подаяние и выпрашиваем себе кусочек хлеба с шоколадным маслом на полдник, как одна семейка, которую мы как-то раз видели на площади Пуэрта-дель-Соль. Они пели и собирали милостыню. Дедушка дал им триста песет, чтобы они немножко помолчали, потому что у него от них уши в трубочку сворачивались. Все кругом стали хлопать дедушке за то, что ему пришла в голову такая офигенная мысль, потому что, честно говоря, я в жизни не слыхал, чтобы кто-нибудь пел противнее, чем эта самая семейка. Дед говорит, что теперь они зарабатывают на жизнь тем, что ходят по разным паркам с плакатом, на котором написано: «Давайте нам скорее милостыню, а то щас ка-ак запоем! (У нас с собой дудка и четырехструнная гитара)»

Наверняка дела у них теперь идут очень даже неплохо, все быстренько раскошеливаются и накидывают им полную шапку золотых монет. Мой дед вообще классно улаживает дела всяким разным людям, он у меня спец по этой части, прямо как Супермен, только суперспособностей у него поменьше; мы с Придурком зовем его Суперпростата.

А мама все не унималась:

— Вот сейчас как набегут соседи со всего подъезда и скажут: «Твоего Манолито на привязи держать надо! И кто теперь заплатит за ремонт?» Вечером придет твой отец и скажет: «Сама виновата, нечего было давать ребенку фломастеры! Как, по-твоему, мы теперь сведем концы с концами?»

Тут дедушка встал со стула, как со скамьи в парламенте, и поднял руку, как будто собрался сказать что-то жутко важное, и сказал:

— Не волнуйтесь… Я в туалет и мигом вернусь.

Не то чтобы мы сильно волновались оттого, что ему надо в туалет, из-за этой чертовой простаты дедушке частенько приспичивает в самый неподходящий момент, так что ему приходится прерывать на самом интересном месте самые клевые выступления. Он быстренько вернулся и объявил:

— Не волнуйтесь, предоставьте это дело дедушке Николасу.

Придурок тут же захлопал в ладоши. Понятно, ему кажется, что все в этой жизни проще пареной репы, я тоже так думал, когда был маленький.

— Каталина, — провозгласил дед со своей депутатской скамьи, — ни слова больше.

**

Когда мама пошла на кухню мыть посуду, дедушка с довольно-таки таинственным видом попросил у меня фломастеры. Я пошел за портфелем, достал их и отдал деду. Он мне подмигнул и вышел за дверь, не сказав ни словечка.

Я сидел на диване, и меня так разбирало от любопытства, что я больше ни секундочки не мог прожить на планете Земля, не узнав, что же он там такое задумал. Я потихоньку выскользнул за дверь вслед за дедушкой. А когда увидел то, что увидел, то глазам не поверил. Ты бы на моем месте тоже не поверил.

Дедушка рисовал моими фломастерами еще три полоски с четвертого на пятый этаж. Я подошел к нему и позвал тихонько:

— Деда!

— Елки, Манолито, меня чуть кондрашка с испугу не хватила, — признался он.

Мы оба говорили шепотом, как обычно вечером перед сном.

— Дедушка, что ты делаешь?

— Вот, хочу довести полоски до пятого этажа, так никто не сможет сказать, что это ты нарисовал. Может, это сосед с пятого. А если будут говорить, что это ты, ни за что не признавайся. А теперь иди-ка домой.

**

Короче, Суперпростата снова отправился на подвиги. Я пошел домой, а через пять минут с лестничной площадки послышались крики. Мы с мамой и Придурком высунулись на лестницу. Тетя Луиса поднялась со своего третьего этажа, а один дядька, не знаю, как его зовут, спустился с шестого. Сосед с пятого выступал громче всех:

— Открываю я дверь и вижу: дон Николас разрисовывает фломастерами стену около моей двери! Безобразие! Докатились!


Манолито Очкарик

Тут соседи наконец углядели, что мои знаменитые полоски тянутся через весь подъезд. Мама стояла молча, а если моя мама молчит, значит, Земля перестала крутиться вокруг Солнца, это медицинский факт. Тут взяла слово тетя Луиса:

— Дон Николас, когда такие вещи делает мальчонка вроде Манолито, это еще куда ни шло, а взрослого человека за такое хулиганство и под суд отдать можно!

Я подумал, что тут мне полагается выступить с историческим заявлением, что это я во всем виноват, но дед меня опередил:

— Глубокоуважаемые сеньоры, — объявил он таким голосом, каким говорят артисты, когда умирают в каком-нибудь фильме, — что-то у меня голова закружилась.

Тут мама взяла его под руку и увела домой. Соседи стояли разинув рты и не знали, что и сказать. Тетя Луиса, которая вообще каждой бочке затычка, в срочном порядке поставила диагноз:

— Это все от недостатка кровоснабжения. Мой дед тоже поначалу выкидывал всякие глупости, а через три с половиной месяца взял и умер.

Тут уж я разревелся так разревелся. Тетя Луиса крепко прижала меня к себе, так что чуть не задушила, и начала вытирать слезы руками. Руки у нее пахли чесноком, у тети Луисы дома даже в компот чеснок кладут, я своими очками видел.

Дядька с пятого этажа прямо не знал, куда деваться, потому что теперь все решили, что стыдно кричать на дедушку, у которого недостаток кровоснабжения.

Тут вышла моя мама, спасла меня от тетилуисиного удушения и сама обняла покрепче. Мамины руки пахли «Фейри» с лимоном, у нас дома только им посуду и моют. Мама сказала:

— Я не хотела, чтобы кто-то узнал… У отца совсем с головой плохо, вот он и набедокурил на лестнице, сами понимаете, старческий маразм… Мы заплатим, сколько потребуется.

Тетя Луиса сказала, ни в коем случае, в конце концов, эти полоски никому не мешают, и вообще, надо пожалеть бедных старичков, которым и так недолго осталось жить на свете. Я прямо офигел: вот так вдруг узнать, что твой дед — чокнутый старикан, которому жить осталось три с половиной месяца, это тебе не хухры-мухры.

Все разошлись с довольно-таки постными физиономиями, еще чуть-чуть, и начнут выражать нам соболезнования. Дядька с пятого этажа поплелся к себе наверх, а все соседи смотрели на него как на подлого душегуба, который обижает бедных дедушек. Мы с мамой тоже пошли домой. Я сразу же забился подальше в угол и стал присматриваться, что там делает дедушка. Он сидел себе, как ни в чем не бывало, и макал позавчерашний пончик в кружку с молоком.

Он вообще любит все черствое, хлеб там или булочки всякие, он их размачивает в молоке с сахаром и ест. У него это называется «отменный супешник». Вдруг мне показалось, что мой бедный дедуля и правда какой-то странный: разве это нормально, что он всегда выбирает булочку почерствее, позавчерашний хлеб и все время выискивает в холодильнике, не завалялось ли чего со вчерашнего дня. Мама всегда говорит: «Мы ничего из еды не выбрасываем, у нас дед все подчищает. Ему бы на мусорном заводе работать».

Честно говоря, я ужасно расстроился, что дедушка у меня чокнутый. Расстроился и струхнул, конечно. А вдруг он возьмет и ка-ак накинется на меня ближе к вечеру!

Наступил вечер, а потом и ночь. Непросто жить на свете, когда тебе надо спать в одной комнате с чокнутым дедушкой, но, похоже, всем на это было наплевать. Папа, как всегда, возмущался насчет ужина:

— Опять тушеные овощи, это же трава травой! Каталина, я так с тоски подохну!

Придурок, как всегда, ржал над дедушкиными хохмами. Конечно, откуда ему знать, что это вовсе не хохмы, а бред сумасшедшего, у которого недостаток кровоснабжения в голове. Когда мама мыла мне ноги перед сном, я спросил:

— Можно я сегодня лягу спать с Придурком?

— Сынок, ты что? Ты в жизни не хотел спать с братом в одной комнате, мы и лоджию специально застеклили, чтобы ты спал вместе с дедушкой, а теперь тебе ни с того ни с сего понадобилось к брату. Тебя не разберешь.

— Мам, а сумасшествие по наследству передается?

— Ты что, намекаешь, что я сбрендила?

— Нет, это я насчет дедушки.

— А, насчет дедушки! — сказала мама и засмеялась с таинственным видом. — Да он у нас как огурчик.

Наступил момент X. Мы с дедушкой остались один на один в темной комнате с включенным радио, мы с ним всю жизнь так спим.

— Манолито, дружок, иди-ка сюда, согрей мне ноги.

Так он сказал и дал мне двадцать пять песет для копилки, мы с ним всегда так делаем. Я залез к нему в кровать. А у тебя бы хватило духу сказать «нет» психу, у которого нет кровоснабжения в голове? Когда ноги у дедушки согрелись, он вздохнул и сказал, как всегда перед сном:

— Ну вот, это совсем другое дело, — но в тот вечер он на этом не закончил. — Меня поначалу чуть удар не хватил, когда сосед с пятого застукал меня с твоими фломастерами на лестничной клетке. А потом я придумал притвориться, что у меня голова кружится, а твоя мама придумала про маразм. Что, Манолито, неплохо мы все вместе справились, а?

Моя мама все наврала, дедушка притворился психом, а соседи взяли и поверили… И я тоже поверил. Кто бы мог подумать, что я такой дурак, на первый взгляд и не скажешь.

— Значит, ты не свихнулся и не умрешь через три с половиной месяца?

— He-а, сам я, конечно, та еще развалина, но голова у меня светлая.

Елки, ну и денек. Все мои слезные запасы давно вышли, так что оставалось только надеяться, что назавтра больше ничего плохого не случится и меня не угораздит опять совершить какое-нибудь ужасное преступление.

Одно было ясно: похоже, иногда я и сам не знаю, зачем делаю то, что делаю.

— Деда, я не знаю, зачем я это сделал. Не знаю, зачем разрисовал фломастерами подъезд.

А дедушка сказал, что люди не всегда знают, зачем они делают какие-то вещи. Дедушка сказал, с тех пор, как на свете появились фломастеры, разные мальчики то и дело разрисовывают ими стены, а зачем, никто из них не знает.

— А когда фломастеров не было?

Дедушка сказал, что тогда разрисовывали стены карандашами, а до этого красками, а до этого всем, что под руку попадется. Я долго думал, а потом сказал:

— Может, того парня, который нарисовал всяких зверей в пещере Альтамиры, тоже за это ругали.

— Может, и так.

— Представляешь, — я так разволновался, что даже сел в кровати, — а теперь люди деньги платят, чтобы посмотреть.

— Видишь, как оно бывает.

Я заснул страшно довольный, наверно, это была самая счастливая ночь в моей жизни. Потому что больше не надо было трястись, что мне по-крупному намылят шею, потому что дедушка вовсе не свихнулся и не собирался умирать раньше 1999 года, а еще потому что через пять веков сюда понаедут ученые со всего мира, чтобы посмотреть на полоски в подъезде одного дома в Карабанчеле, и во всех учебниках будущего напечатают их фотографии.

Назавтра перед школой я опять вытащил один из своих фломастеров «Счастливого Рождества! Рыбный магазин „Мартин“» и приписал малюсенькими буковками в углу лестницы:

«Манолито Очкарик. Февраль 1993 года».

Я хотел облегчить работу ученым XXV века, а еще мне хотелось, чтобы мое имя было видно на фотографиях в учебниках. Конечно, дедушка мне помогал, но творческий замысел был мой, так что я и есть главный художник.

Манолито Очкарик


* * * | Манолито Очкарик | За мир во всем мире