home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4. Оазис

Раз в четыре дня Салли отсылала отцу очередное послание, в котором подробнейшим образом описывала новые впечатления, пытаясь таким образом заглушить стыд от того, что по ее милости старик торчит сейчас в одиночестве на хиреющей ферме.

Я и не мечтала своими глазами увидеть такие чудеса, это лишний раз доказывает, насколько разнообразной может быть жизнь.

Салли использовала все языковые возможности для описания Порт-Суэца, города многоэтажных зданий на фоне розоватых холмов.

Знаменитый Суэцкий канал сверкал синим на фоне желтых песков, а по его берегам вдоль разбитых палаток расхаживали «томми» и индусы в чалмах. Они явно изнемогали здесь от скуки и потому были безмерно рады увидеть нас и хоть помахать нам в знак приветствия. В районе Горьких озер на середине Суэцкого канала огромное скопление пришвартовавшихся судов. Потом снова пошел прямой как стрела канал, и по нему мы добрались до тенистого города Исмаилия[5]. А тенистый он из-за растущих повсюду пальм. Мы тоже пришвартовались и впервые сошли на берег. Здесь много красивых каменных зданий в арабском стиле, а эти местные всезнайки — жильцы многоквартирных домов — принимали меня за француженку. Египтянки постарше одеты в черное, но девчонки бегают по улицам босиком в оранжевых, синих и желтых лохмотьях. Я видела, как женщины носят на головах огромные тюки. Тут невольно задумаешься, как же тебе здесь живется, египтянка? Можно ли сравнить твою жизнь с жизнью на фермах в Маклей?

Железнодорожные вагоны выглядят допотопными, они пойти без окон, зато внутри вполне приличные. Сельские дома на пути в Каир — сплошь с глинобитными стенами. Крыши плоские, будто их владельцы собрались надстроить еще этаж. Люди обрабатывают полоски земли, на которых что-то произрастает, — пресной воды здесь хватает, даже в Каир подают, забирают ее из каналов. Повсюду расхаживают верблюды с понуро опущенными головами, а когда они укладываются на отдых в тени деревьев, их хозяева тоже спят, не слезая с них.

Стоит взглянуть на каирский вокзал! Здание очень импозантное, напоминает Англию, с огромным стеклянным куполом. Строили его британцы. Весь наш багаж за исключением чемоданов носят санитары-мужчины. В общем, они тут у нас за носильщиков, только шиллинги им совать за это не требуется.

Тут полно нищих, стыд и позор для страны. Незрячие дети — мне говорили, что родители специально выжигают им в детстве один глаз, чтобы потом посылать их побираться. И это называется Британская империя!

Подробнее напишу в следующем письме, папочка. Надеюсь, девчушка Сорли присматривает за тобой.

Последнюю фразу Салли всегда черкала нервозно и зажмурившись от стыда.

Салли постоянно описывала Каир, недорассказанное в одном письме дополнялось в следующем. На вокзале их под присмотром офицеров транспортной службы — по четверо сразу! — усадили в открытые экипажи, извозчики были из местных, феска на голове и широкая белая куртка поверх джалабии. Они угодили как раз в самую гущу полуденной суматохи. Город представлял собой пестрое зрелище — толпы спешивших по своим делам людей, все о чем-то хлопочут, о чем-то сокрушаются, что-то замышляют. Общая картина раскладывалась на кубики. Вот пришвартовавшиеся к берегам реки (неужели Нила?) лодчонки. Вот офицерский клуб, официанты-нубийцы в красных фесках и длинных белых одеяниях бесшумно скользят с подносами напитков. Вот местные жители тащут на головах все, что только можно, — только что купленный детский гробик, деревянное кресло-шезлонг, груду парной верблюжатины, раскладушку. Верблюды и ослики топчутся прямо на тротуарах, смрад их мочи, мужчины, водрузив швейные машинки или крохотные станочки прямо на их спины, строчат одежду или вытачивают ножки для столов. Отрывистые клаксоны армейских авто, грохот трамваев, предостерегающие звонки кондукторов. Уличные торговцы, пытающиеся сбыть мухобойки и мётлы, скарабеев и лотерейные билеты, бесцеремонно отгоняющие их британские солдаты, — мол, отвали-ка, дай дорогу леди! Шумные оркестры — трубы и литавры — сопровождающие шествия непонятно куда и неизвестно по какому поводу, чистильщики обуви, выкрикивающие проходящим солдатам: «Привет, Джорджи!» — в то время как те горланят на кокни «Привет, красуля!» вслед экипажам. Запросто перекрывающие весь этот уличный гам свистки австралийских военных — явно целенаправленно вышагивающих по мостовой. И тут же — диковинное зрелище — драгоман, уличный толмач, переводчик на все языки мира — с арабского на английский, с греческого на французский и так далее — с переносным столиком, ручками и чернильницами протискивается через толпу, выглядывая в ней заказчиков, но явно без видимого успеха. Эффенди — почтенного вида египтяне в хорошо сшитых костюмах и ладно сидящих на головах фесках — расположились за столиками кофеен, плавная неторопливость их бесед и округлость жестов резко контрастируют с царящими вокруг гамом и суетой. Дрессировщики, демонстрирующие на широких улицах умения своих питомцев — обезьянок и козликов. Яблоку негде упасть — повсюду акробаты, огнеглотатели, заклинатели змей — и все, решительно все накидываются на британских и австралийских солдат, пытаясь выклянчить хоть грошик. На низеньких скамейках у входов в здания, попивая из медных джезв турецкий кофе, сидят охранники. Жутчайшего вида беднота — молодые девушки, совсем девчонки с грудными младенцами на руках, уродливые старухи с розовыми и желтыми пятнами на ссохшихся руках, калеки, одним словом, парад всех мыслимых видов уродств и увечий — казалось, все эти несчастные успели побывать на нынешней кошмарной войне. И стоило взглянуть на небо, как ты видел кружащих над зловонными улицами стервятников, только и ждущих момента спикировать и приступить к своей омерзительной, но в то же время очистительной трапезе. Даже самые словоохотливые из едущих в экипажах в расположенный на другом конце города госпиталь дамы и те приумолкли.

Но все это — лишь поверхность, зримый участок людского океана здешней жизни, той, на которую тебе дозволено лишь взглянуть, да и то краешком глаза, но никоим образом в ней не участвовать.

Дорогой папочка!

Какими словами передать тебе, что нам с Наоми довелось увидеть?..

Когда они миновали город, впереди в пыльном мареве вырисовались заостренные вершины пирамид. Эти гигантские, казавшиеся неземными сооружения, не раз виденные на страницах иллюстрированных изданий, плохо вязались с неким определенным, отведенным им раз и навсегда кусочком земли. В голове не укладывалось, как можно просто так увидеть их за городской чертой, объехать вокруг или же подъехать к ним. Пот струился по лицу Салли — на голове у нее была тяжелая, как у школьниц, шляпа. Салли своими ушами слышала, как девушки в других экипажах во весь голос клятвенно обещали не надевать ничего, кроме соломенных шляпок. Голая, закаменевшая грунтовая дорога вела к рощице, где расположился госпиталь и где теперь уже синеватые пирамиды в своей неподдельной сущности едва не вплотную надвинулись на женщин. Плоский, как театральная декорация, пальмовый оазис казался нереальным. Дорога под сенью деревьев вела к зданию с плоской крышей и красным крестом на стене с верандой. Прежде здание это, как им объяснили, служило охотничьим замком, куда короли Египта созывали друзей пострелять газелей. Потом здесь помещался отель. Разговор продолжался и когда они, выйдя из экипажей, стали подниматься по ступеням к огромной, окруженной колоннами веранде, уставленной никем не занятыми больничными койками.

Женщин разместили на верхних этажах в небольших комнатах с огромными окнами. Всякие украшения исчезли со стен, как и занавески с окон. В комнате, где Салли поселилась вместе с Кэррадайн и Слэтри, их дожидались три кровати, Наоми заняла место в соседней комнате — сестры все еще сохраняли дистанцию. Обстановка ограничивалась большим туалетным столиком на низких ножках с ящиками, столом из сосновых досок и креслом. Кэррадайн сочла обстановку скромной даже для интерната. Зато за окном в изумительном синеватом мареве дрожала пирамида Хеопса.

Эрик Кэррадайн находился в лагере Мена далеко в пустыне и в тот же вечер загорелый и симпатичный явился к жене. Женщины сошлись во мнении, что одна бровь Эрика короче другой, но это ничуть не умаляло его красоты. Невооруженным глазом было видно, что и Эрик, и Элси Кэррадайн люди спокойные, держались они без тени напряжения, уже миновали стадию беготни друг за другом.

В первый вечер одна из старших медсестер проинструктировала сестер, как им держаться с пациентами, — мол, на территории госпиталя с больными не рассусоливать, говорить с ними корректно и только по существу. Главный врач, которого они до сих пор в глаза не видели, был человеком в летах, лет под семьдесят.

— Ну, леди, добро пожаловать, — только и произнес он.

Остальное, дескать, вам передаст старшая медсестра.

То есть как бы извещал: раз уж вы пожелали здесь оказаться, так и быть, мы вас принимаем.

На первый взгляд могло показаться, что этот полковник и старшая медсестра — ну прямо родные брат и сестра — едины в презрении к медсестрам. Потому что девушек тут же отрядили отскребать карболкой огромные помещения, некогда служившие либо библиотеками, либо бальными залами, в то время как санитары, покуривая, чесали языками в тени деревьев. Затем медсестрам поручили все же более-менее нормальное дело — проветрить матрасы, ополоснуть их прорезиненные чехлы, заправить койки, протрясти на жаре постельное белье, позволив при этом изредка перебрасываться словами и даже тихонько посмеяться. На следующий день они занимались тем же, но под навесами, по выражению полковника, в «бригадных палатках», разбитых в саду. Как выразилась Онора, видимо, эти идиоты считают, что раненых будет столько, что огромному зданию их ни за что не вместить.

Передвигаясь в темноте, Салли подвернула ногу — поскользнувшись на дощатом настиле у выхода одной из палаток, — и растянула связки. У них в семье к подобным мелким травмам обычно относились так — «пусть это будет самым страшным для тебя». Но вот к ее матери — Салли очень ясно помнила, как та ковыляла, — эта поговорка уж никак не подходила. С ее матерью и вправду случилось «самое страшное» и угнездилось у нее в глазницах.

Чтобы забыть об этом, Салли достаточно было выйти из привычного русла размышлений, и она тут же стала думать о непреходящем, о бесконечности. Ее вдруг осенило — так вот почему, оказывается, возводились эти пирамиды. Египтяне на каждом шагу сталкивались с бесконечностью. Пустыня и эти напоминавшие башни сооружения с треугольными сторонами, непререкаемо простые, неизменно вызывали в памяти другую неоспоримую в своей простоте истину — совершенное сестрами убийство — и вместе с тем отводили ей определенное место. Быть сообщником иногда может означать и забвение того, что ты сообщник. Оказавшись здесь, ты просто не в силах беспрерывно взращивать в себе гнетущее чувство вины — уж так непохоже все здешнее на твою прежнюю жизнь. Здесь ты вдыхаешь прохладный свежий зимний воздух, как должное воспринимаешь эти будто вырезанные из неправдоподобно огромного бумажного листа пирамиды. Если становилось уж совсем зябко, медсестры собирались внизу в офицерской гостиной. Туда захаживал и лейтенант Кэррадайн с группой офицеров.

Главная битва разыгрывалась в Европе. В Палестину доносились лишь ее отголоски — люди судачили, мол, турки наступают на Суэцкий канал. Однако уже сейчас в госпитале было больше раненых, чем ожидала Салли, и хотя здесь не было ни стариков, ни детей, ни женщин, все же присутствовала атмосфера скрытой тревожности, всегда отличавшей гражданские больницы от военных госпиталей. Даже солдаты, не принимавшие участия в боевых действиях, и те заболевали или получали травмы. В холодные ночи кое-кто ухитрялся подхватить и воспаление легких в палаточных лагерях в пустыне. Несколько человек получили штыковые ранения в ходе занятий — то ли из-за неловкости, то ли потому, что условный противник явно переигрывал. С переломом ноги поступил кудрявый молодой человек, сбитый перевозившим британских солдат грузовиком. Он был в гипсе — койка в ногах была приподнята, в приподнятом положении беспечно покоилась и его пострадавшая конечность, да и сам он был настроен весьма беспечно. Дескать, сам виноват, сестричка. Надо быть внимательнее. Видела бы ты, какую вмятину я оставил на кузове того грузовика. Прости, но вряд ли смогу в ближайшую субботу пригласить тебя на танцы.

Из Синая доставили и двух раненых турок — в своей диковинной форме они смотрелись здесь весьма экзотично. Их выхаживали под охраной двух вооруженных солдат, дежуривших рядом с их койками.


Под навесом в саду «Мена-Хаус» их неотступно преследовал тяжкий как перегар запах карболки, исходивший от просыхающих дощатых настилов у входа в палатки, — даже говорить, и то не хотелось. Да и работы было по горло, Кэррадайн и Слэтри в устроенном за брезентовой перегородкой складском помещении указывали санитарам, куда поставить или положить тазы, части коек, сковородки, а сами извлекали из больших аккуратных брезентовых мешков вещи полегче: полотенца, простыни, подушки, новенькие прорезиненные подстилки, ни разу не использованные и пока что не испускавшие тошнотворный запах, способный пристать даже к только что выстиранному белью.

Салли слышала, как Слэтри раздавала указания:

— Покрепче, сынок. Не напорись на угол, Джим. Осторожно!

В перевязочной, тоже отгороженной брезентовой перегородкой на другом конце палатки, было потише, зато дышать было нечем. Востроносая молодая женщина с землистым лицом по имени Розанна Неттис из Мельбурна, чья фигура, несмотря на явно болезненный вид, излучала неисчерпаемую энергию, трудилась вместе с Леонорой Кейсмент, обе распаковывали коробки с медикаментами и расставляли их по полкам шкафа. Количество медикаментов записывалось на листке. Кейсмент здесь все звали «Лео». Она отличалась беззаботностью и спокойствием, так не вязавшимися с Дьюренс. Это была легкая в общения и трудолюбивая женщина.

В комнате медсестер у полок со сложенными стопкой пачками перевязочных материалов Салли, натянув перчатки, выкладывала на подносы все необходимое для обработки легких ран. До сих пор их так и не снабдили автоклавом. Стерилизовать инструменты приходилось на простой грубой сковороде, которую ставили на медную спиртовую горелку. Но остальной инструмент — зажимы, расширители, скальпели и щипцы — так и лежал неиспользованным, без капельки крови на них. И койки оставались пустыми.

Старшая сестра откинула брезентовый полог. Долгие годы готовности принять на себя исполнение руководящих обязанностей скрывали истинную натуру этой дамы, как и многое другое — родственные связи, происхождение, возраст. Она по-военному отрывисто отчеканила:

— Вы три. Оставьте это пока. Идемте со мной.

Когда они вышли, Салли сразу же почувствовала, как плечи ее коснулась отфильтрованная листвой пальм жара. Это время года считалось прохладным, однако палящее над оазисом солнце мешало прохладе. Старшая медсестра велела всем следовать за ней по настилам, по пути вызывая из палаток других сестер. Наоми, тоже оказавшаяся в этой компании, вопросительно улыбнулась сестре. К ним присоединилась и Кэррадайн, лицо ее выглядело непривычно гладким — бледноватые веснушки пропали. Группу из десяти медсестер провели, наверное, с сотню метров по солнцепеку к ограждению из колючей проволоки, наверняка только сегодня возведенному, потому что вчера его здесь не было и в помине, потом дальше к воротам, где стоял солдат-австралиец из военной полиции.

— Раненные Венерой, — живо отреагировала Фрейд.

Медсестры миновали незапертые ворота. Впереди расположилась громадная, размером с цирк шапито палатка, старшая сестра провела их мимо еще одного поста военной полиции, а после через служивший дверью и откинутый для доступа воздуха брезентовый полог. В этой палатке, в отличие от остальных в Мене, было полно народу. На койках сидели человек семьдесят — одни постарше с безразлично-отрешенным видом, другие помоложе, со свеженькими личиками, по которым безошибочно отличаешь горожан, причем много времени проводивших на свежем воздухе. Херувимчики из предместий, пока еще не обремененные армейской муштрой и марш-бросками по пустыне. По палатке передвигались с десяток санитаров. Каждый больной здесь носил на запястье белую повязку — знак попранной морали. Многие и не пытались спрятать дымящихся самокруток, когда группа сестер следовала мимо. Но ни выкриков, ни шутливых приветствий, какими обычно солдатня провожает женский пол где-нибудь на базаре, не последовало. Впрочем, вполне возможно, что все дело было в пяти выставленных рядком столах, отделявших больных от медсестер, будто больных предстояло опрашивать.

Старшая привела группу медсестер в отделенный занавесками участок палатки, где на примусах стояли большие сковороды. Санитары щипцами брали со сковородок шприцы и иглы, после чего выкладывали их на подносы рядом с бутылями с растворами и медицинским спиртом. Тут же лежала наготове и вата. Старшая сестра едва заметно кивнула на столик с бутылями с прозрачным раствором и остальным инструментом.

— Не сомневаюсь, что вы со всей серьезностью отнесетесь к этим досадным процедурам. Санитары полковника прекрасно бы со всем справились, однако идеально эту работу не удастся сделать никому. Тем более без язвительных комментариев больных — этих самых больных — не обойтись. И в том, что именно санитарам поручили разбираться с опухолями и шанкром, хорошего мало!

Двое санитаров зашли за занавеску, взяли из импровизированных автоклавов шприцы и толстенные, с большим просветом иглы. Пыточный инструмент. Казалось, они просто не слышат рассуждений в свой адрес.

— Вы не священники, а фронтовые медсестры. И что бы вы здесь ни увидели, воспринимайте как воинское преступление. Но — ни презрения, ни фамильярности не выражать.

И еще раз обвела группу подопечных пристальным взглядом, видимо, желая убедиться в необходимой степени угрюмости на лицах присутствующих.

— Мы не можем не понимать, что каждый из этих мужчин поступил бесчеловечно в отношении больной женщины — через врата похоти эти мужчины вошли туда, где нет ни чернокожих, ни белых, ни арабов, ни британцев. Туда, где страсть сметает расовые различия. — Старшая сестра вещала таким тоном, будто обладала эксклюзивным правом на рассуждения по данной теме. И добавила: — Дозировка должна быть такова — раствор восемь драхм[6] из расчета на одного пациента. Те, кто носит бирку с буквой G, — думаю, нет нужды объяснять, что означают эти буквы, — подходят к последнему столу справа. Пациенты подходят колонной по два и получают инъекции новарсонобиллона. Что касается остальных, вам приходилось слышать о растворе 606?

— О сальварсане? — деловито переспросила Лео.

Всем сестрам знаком раствор 606. Те, кто до сих пор его не применял, оказались во власти мифов. Сифилис — расплата за грехи, а раствор 606 и, разумеется, ртутные пилюли облегчают грешникам бремя расплаты. Вот поэтому кое-кто из моралистов считает эти препараты греховной жидкостью. Но они не лечили больных оспой детей.

— Прошу вас быстро разделиться на пары. И, пожалуйста, наденьте вот эти резиновые перчатки.

Салли оказалась в паре с Фрейд. Когда они забирали шприцы и иглы — им предстояло впрыскивать раствор 606, — до них донесся голос старшей сестры, объяснявшей мужчинам, кому к какому столу подходить. Салли с Фрейд прошли в незагороженную часть палатки и заняли место в ожидании сифилитиков.

Вышло так, что Салли пришлось смазывать спиртом руки и менять иглы. Фрейд управлялась с уколами. Они почти не разговаривали, и все по причине суетности Фрейд. Салли в присутствии Фрейд невольно чувствовала, что ее подружка давно в курсе того, что до сих пор вызывало смущение у Салли, — разница между похотью и, как принято говорить в романах, желанием. Желание считалось понятием во всех отношениях куда более чистым. Но недостаточно чистым для обретения Спасения, не считая, разумеется, случаев, когда желание целиком и полностью сосредоточено на исполнении супружеских обязанностей. Салли не успела задуматься над тем, насколько интересен данный вопрос, и над тем, насколько поучительно выглядит этот ряд мужчин, чей запах пота несколько отличался от такового у здоровых мужчин в лагере. Салли машинально проводила спиртовым тампоном по руке того, кто пялился в потолок, потом по руке того, кто сосредоточенно изучал пол, а потом по руке того, кто плакал горькими слезами и дергался так, что Фрейд вынуждена была призвать его в к порядку.

— Может, все же постоите минуту спокойно?

— Не плачьте, — сказала ему Салли. — Это вам поможет.

Ибо юноша этот желал молитвы, а не разрушения. Руки Фрейд сновали непринужденно и проворно, нет, эта девушка никакой заразы не боялась. Но даже она, Салли, не могла не заметить, что Фрейд не рассматривает эту солдатню, этих жертв Ваззира, преддверия ада в границах Каира, где властвуют арака и продажные девки, готовые за гроши поделиться своей хворью.

Но сейчас все эти люди были кротки как агнцы перед закланием, и все же иглы втыкались в живую плоть с надлежащей энергией. Никто не сказал — сестрица, коли поосторожнее. Никто не произнес, о, черт возьми, как будто шершень ужалил. Никто ни о чем не заикнулся, и все потому, что они вынуждены были лгать, а стоило произнести хоть словечко, глядишь, и выдали бы себя. Когда они в один прекрасный день выйдут отсюда вылеченными, когда будут искать расположения какой-нибудь девчонки уже дома, в Австралии, будьте спокойны, уж они будут держать язык за зубами. А раствор 606 позволит им снова встать в строй и воевать, если прикажут, либо обеспечит местечко в уютной австралийской спаленке, где они возлягут уже исцеленными от недугов и — придет время — спокойно уйдут к праотцам добрыми семьянинами и возлюбленными отцами.

Фрейд, проворно уколов очередного пациента, отдала ей шприц, и Салли из-под накрытого стерильной салфеткой тазика достала новый. В этой палатке они приобщились к военной тайне. Население Австралии ведать не ведало об этих первых потерях, как не ведало и о том, что куда чаще похоть перевешивала боевой порыв, что бациллы оказывались куда страшнее пулеметных очередей.


Эллис Хойл — тот, с кем Наоми иногда прохаживалась по палубе «Архимеда», — был почти ее ровесником и находился в огромном тренировочном лагере, раскинувшемся и за их госпиталем «Мена-Хаус», и за пирамидами. Наоми спросила капитана Хойла, почему эти парады устраивают в два часа дня, когда солнце — даже в эту относительно нежаркую пору года — палит просто нещадно, а от отраженных от песка и камней его лучей не спасает даже широкополая шляпа. Офицер на это ответил, что, по мнению генералов, это закаляет личный состав, мало ли, мол, какие трудности ждут впереди.

Вечерами — вместе с группой офицеров, включая и мужа Кэррадайн, — капитан Хойл регулярно появлялся в «Мена-Хаус» посидеть на веранде или на плоской крыше за чашкой чая с медсестрами. Они с друзьями — офицерами, еще толком и не переставшими быть фермерами, банковскими служащими, овцеводами, школьными учителями, — прибывали на штабных авто цвета хаки. Среди них присутствовал даже журналист, возможно, целых два журналиста, и весьма уверенный в себе весельчак — англиканский пастор из Мельбурна, служивший не капелланом, а пехотинцем.

Поскольку медсестры были явно не перегружены тяжким трудом и выглядели выспавшимися, с выражением безмятежной чудаковатости на лицах, они готовились к этим вечерним посиделкам с офицерами. У них было достаточно времени переодеться в форменные жакеты и юбки и надеть приличные туфли на случай, если вечернее чаепитие выльется в нечто более торжественное, например в приглашение на ужин, за которым неизбежно последует увеселительная прогулка.

Капитан Эллис Хойл был видным мужчиной с чуть более массивной нижней челюстью, чем следовало, и можно было с уверенностью утверждать, что с возрастом двойной подбородок ему гарантирован. Из-за удлиненного рта Эллиса Хойла товарищи прозвали его Утенком. Хойл был адвокатом откуда-то из Западного округа Виктории и, в отличие от Салли и Наоми, не скрывал любви к родным местам.

Все молодые офицеры, как и Эллис, успели побывать у каирских портных и щеголяли теперь в прекрасно сшитой желтовато-коричневой форме, избавившись от толстой саржи, выданной им за государственный счет Содружеством. Судя по темам разговоров, офицеры уже вполне освоились в Египте, поскольку были прекрасно осведомлены о наемных экипажах, торговцах краденым, портных, одетых в лохмотья продавцах роз «для леди». Не говоря уже о притонах Ваззира. Эти молодые люди всегда держали наготове парочку занятных историй, приключавшихся с их солдатами, людьми занятными, даже эксцентричными, с авантюрной жилкой или же неотесанными деревенщинами. Все эти россказни неизменно вызывали у Салли приступы смеха, будто ее собеседники специально явились сюда поднатаскать ее в этом, уже достаточно хорошо освоенном навыке хохота. Их буйный темперамент в сочетании с умением перевоплощаться и остроумием, с которыми преподносились анекдотические истории сестрам Дьюренс, — короче говоря, ни с чем более занятным Салли до сих пор сталкиваться не приходилось.

Однако рано или поздно все упиралось в то, откуда сестры Дьюренс родом. Военные ни за что не успокоились бы, не разузнав их географическую подноготную. Эти молодые люди были из куда более престижных домов, чем сестрицы Дьюренс, да и родились не в захолустье. Впрочем, Наоми вполне уверенно держалась в их обществе — сказывалась ее врожденная способность приспосабливаться и в упор не замечать социальные перегородки. Раннее расставание с Маклей приносило плоды. Что до Салли, та пока что эту науку не освоила. Наоми вполне можно было принять за дочь какого-нибудь пасторального воротилы. Стань она в один прекрасный день супругой какого-нибудь крупного овцевода, никому бы и в голову не пришло, что эта девушка выросла в семье фермера, владельца надела в 150 акров, и бегала в школу босиком по навозу.

Кто-то из офицеров заикнулся было, чтобы отужинать в Каире — в отеле «Шепхерд», или «Виндзор», или же отправиться в «Паризиану». Естественно, его товарищи были целиком за, да и медсестры в силу новизны предприятия тоже. Быстро разделились на пары. Наоми не имела ничего против пройтись под руку с Эллисом Хойлом. Но две девушки остались без пары — Салли Дьюренс и Розанна Неттис. Фрейд тоже иногда выпадало оказаться без кавалера, ибо этой девушке было присуще нечто похожее на неприступность, что отпугивало часть мужчин.

Потом — к финалу ужина, когда подали последнюю бутылку вина, — кто-то предложил на извозчиках доехать до пирамид и сфинкса, обозреть их в свете звезд. А потом те же извозчики и отвезут их назад — кого в военный лагерь, а кого в госпиталь. Все, разумеется, уже успели наглядеться на пирамиды, медсестры ездили туда даже верхом — на лошадях, бывших в наличии в «Мена-Хаус», — но в дневное время. Ночью все выглядело иначе — тьма подчеркивала вечность каменных сооружений и изваяний. Наоми и Эллис Хойл, явно увлеченные друг другом, уселись в первый экипаж. Странно было видеть, как Наоми не скрывает своей откровенной заинтересованности другим человеком. В этом Салли усмотрела элемент капитуляции, а ее сестра была не из тех, кто готов без сопротивления сложить оружие.

Спутник Салли — хотя в коляску помещалось больше двоих, неписаный закон диктовал усаживаться в экипажи парами, — оказался рослым розоволицым офицером, которого звали лейтенант Маклин. Лейтенант был неплохо сложен, но бицепсами не отличался. Его тело выглядело чуточку грузнее, чем следовало, но именно чуточку. У Салли мелькнула мысль, а может, этот и не такой строптивец, как остальные. Маклин натянул на колени полог — стало прохладно. Но когда ее спутник жестом предложил укрыть колени и ей, Салли отмахнулась.

— Видите, — осведомился он, пальцем ткнув в Салли, однако удерживая палец на почтительном расстоянии, — вот эту полную капустных листьев канаву? Замечаете, как они шевелятся?

Листья и в самом деле шевелились. Приглядевшись, она заметила, что в канаве под капустными листами прячутся дети. Двое, как минимум.

— Вот бедняги, — сказал лейтенант. — Им-то все равно, кто окажется победителем, как спали в грязи, так и будут.

— Но, — возразила Салли, — если сюда пожалуют турки, все может обернуться еще хуже.

— Ну, нам привычнее считать именно так, верно? Интересно, что они бы на это сказали, спроси мы этих детишек. Впрочем, пока турок нет в помине. Нам приказали вырыть траншеи в каменистой пустыне. Мы вырыли. Только вот никаких турок как не было, так и нет.

Лейтенант Маклин рассмеялся, но беззлобно. Видимо, не желал погибели ни туркам в частности, ни Оттоманской империи в целом. Даже здесь больше думали сейчас не о турках, а о наступавших на Париж немцах.

Они проезжали по окраине Каира, Маклин, задрав голову, вглядывался в звездное небо.

— Вы во всех готовы видеть врагов, — мечтательно проговорил он. — Я хочу сказать, вы замечательные девушки. Честь и хвала Австралии. А вот про нас пока неизвестно, будет ли Австралии за что считать нас героями.

Слова лейтенанта показались Салли искренними, и она тут же принялась его разубеждать.

— Не сомневаюсь, вы все на свете выдержите.

По-видимому, прозвучало это слишком уж пылко, потому что Маклин, повернув голову, близко-близко наклонился к ней, будто стремясь заглянуть Салли в глаза, хотя в кромешной тьме ничего разобрать не мог.

— Большое спасибо, — сказал он. — Это как-то успокаивает.

Из ехавшего впереди экипажа послышался смех.

— Капитан Хойл, — заметил Маклин. — Он без ума от вашей сестры. Так что, не исключено, будет вашим свояком. Если ничего не случится.

Эта новость, хоть и неожиданная, никак не могла служить ответом на вопрос, а сама-то Наоми без ума от Эллиса Хойла?

Снова взрыв хохота впереди. На сей раз, правда, он прозвучал куда интимнее. Онора. Она ехала с этим Лайонелом, или как его там. Онора пользовалась успехом у мужчин. Видимо, те неверно понимали ее кельтскую горластость, думая, что за ней кроется что-то еще. Маклин вроде не из тех, кто скалит зубы по любому поводу и без оного. Он, что называется, человек серьезный. Это вполне устраивало Салли. По части безудержного веселья и бездумной болтовни она была не сильна — темперамент не тот, да и рыльце в пушку.

Неожиданно и, похоже, не без удивления Маклин спросил:

— А эта Фрейд? Вы раньше ее знали?

— Нет. Она из Мельбурна.

— Она ведь еврейка, да?

— Еврейка, — подтвердила Салли, непонятно почему ощутив укол ревности.

— Ребята с «Архимеда» уверяли, что у нее чудный голос. А что она вообще из себя представляет? Я имею в виду, по характеру?

— Настоящая горожанка. Жизнерадостная. Вообще у нас все девушки очень хорошие. Такое интересное путешествие, мы столько всего увидели. И никогда ни на что не жаловались. Не думаю, чтобы и Фрейд была избалованной.

— Ясно, — ответил Маклин, усмехнувшись, будто услышал все, что хотел.

Салли вдруг отчетливо поняла, что не к лицу мужчине выспрашивать о женщине у другой женщины. Надо бы дать ему понять, что так просто у него это не выйдет.

— Вы же не собираетесь с моей помощью подкатиться к Фрейд?

— Нет, что вы! Бог ты мой, нет, конечно. Как вы могли такое подумать? Просто к слову пришлось, только и всего.

Салли ему не поверила.

На усыпанном бриллиантами звезд небе острыми будто лезвие ножа треугольниками обозначились пирамиды. Видимо, чтобы подчеркнуть значимость сфинкса, как центральной фигуры ансамбля, кто-то из возниц или же какой-нибудь вечный гид из местных, которые и спят подле памятников, вскарабкавшись на каменную лапищу изваяния, поднял вверх натриевый факел, высвечивая фееричный и пугающий лик, куда более пугающий и божественный, чем при свете дня.

— Вот теперь вы видите его истинное лицо, — глядя на сфинкса, заключил лейтенант Маклин.

Салли надеялась, что столь величественное и впечатляющее зрелище не послужит для ее спутника благовидным предлогом для приставаний. Вполне достаточно, что они сидят вплотную друг к другу. Еще полдюйма, и охватившее ее благостное тепло вызовет отвращение.

— Знаете, — заговорил Маклин, указывая на трепещущие на каменном лице сфинкса отблески, — в нашем батальоне нашлись и такие, кто ехал сюда не ради войны, а только чтобы взглянуть на него. И не скрывают этого. Просто ребятам захотелось дальних странствий. Могу поспорить, вы еще увидите их у себя в госпитале, куда они явятся симулировать грыжу или порок сердца.

— Бывало, что и симулянты к нам попадали, — призналась Салли. — Тахикардию разыгрывали. Ну, учащенное сердцебиение. Нанюхаются пороха, вот тебе и учащение пульса.

Был у них молодой рыжеволосый офицер-медик, доктор Хукс, родом из Западного федерального округа Виктория и страшно этим гордившийся, он как раз тогда дежурил, так вот, велел он ей: сестрица, сбегайте-ка за машинкой Фарадея. И с ней сразу к пациенту: мол, вашему сердцу необходимо лечение электрошоком. Салли тут же притащила эту злосчастную машинку. Но симулянты и слышать ни о чем таком не желали и сумели убедить доктора Хукса, что, мол, сердчишко у них в порядке, нечего его и трогать. Но к ним поступил один молоденький, только со школьной скамьи паренек, посмотришь на него — кровь с молоком. И вдруг — остановка сердца. Скончался, не успев и слова сказать.

— Мне хорошо с вами, мисс Дьюренс, — вдруг признался лейтенант Маклин.

Фраза эта, несмотря на ее неожиданность, случайной не казалась. Как не казалась и приглашением к сиюминутной интрижке. Но что этот человек о ней знает? Они ведь едва отъехали от «Мена-Хаус». Салли ощутила сильнейший позыв извиниться, выйти из экипажа и отправиться домой на своих двоих. Но уже секунду спустя поняла, что этот поступок вполне можно было расценить как проявление ненормальности.

— Мне хотелось бы видеться с вами иногда, — продолжал офицер, — вы девушка серьезная, а не какая-нибудь вертихвостка.

И снова взрыв смеха в экипаже впереди, на сей раз хохотали оба — Онора и Лайонел.

— Вы понимаете, о ком я? — Маклин многозначительно кивнул на ехавший перед ними экипаж.

Салли показалось, что она понимает его подчиненных. Они, разумеется, не станут ему перечить. Но как же они поливают его грязью за рюмкой в каком-нибудь каирском баре, куда разрешен вход и рядовому составу. Нет, человек он неплохой, спору нет, просто он так и не смог перерасти привычки старшего ученика школы, который обычно надзирает за своими товарищами помладше. Но ничего, сейчас она даст ему понять, что ей плевать на все его хваленые принципы.

— То есть я хочу сказать, — продолжал Маклин, — они хорошие девушки. И ответственные, когда дело касается работы. Просто какие-то не совсем надежные.

— Я бы сказала, что моя сестра — сама надежность, — ответила на это Салли, чуть хвастливее, чем намеревалась.

— Она — человек сдержанный, — сказал Маклин. — Мне кажется, сдержанность — это у вас семейная черта.

— Терпеть не могу слово «сдержанность», — сказала Салли исключительно ради того, чтобы задеть своего собеседника.

На том и завершилась дискуссия на тему сдержанности, надежности и так далее.

— Мне кажется, не следует слишком давить на солдат, — заметил Маклин. Явная попытка завоевать ее расположение. — Но что должно настораживать и послужить нам уроком, так это поражение наших под Монсом. И, заметьте, речь идет о британских регулярных частях. Выходит, любой австралийский ополченец стоит наших троих солдат? Ребята в лагере так и считают, но мне кажется, солдат есть солдат, и не важно, кто он — австралиец или нет. И потом даже спорить нечего, что наши ребята — лучше всех. Просто подготовка у них хромает, понимаете, терпеть они не могут занятий. Прямо ненавидят.

— Если с крыши госпиталя посмотреть, так их муштруют, как положено, — возразила Салли.

— Это верно. Но добрая половина их считает, что это ни к чему. Дайте нам винтовки и больше не приставайте, а мы уж как-нибудь разберемся, — считают они. — Думают, что воевать — все равно что собак динго отстреливать.

Салли почувствовала, что рука Маклина легла ей на запястье. Но жест этот не вызвал у нее ни страха, ни волнения — ладонь лейтенанта оставалась сухой, ничуть не вспотела. Салли подумала, что противиться ему было бы просто неприлично. И не убрала руку — и не собиралась убирать ее до тех пор, пока дело не выходит за рамки приличий.

— Понимаете, — продолжал Маклин, решив вернуться к прежней теме, — я бы не завел такой разговор с кем-нибудь из тех девушек. Просто не стал бы обсуждать подобные вещи с ними. Как не стал бы обсуждать их ни с адъютантами, ни с подполковником. Вот вам, бедняжке, и приходится меня выслушивать.

Салли неожиданно для себя рассмеялась.

— Может, пройдемся немного пешком? — предложил Маклин. — Экипажи стоят вон там.

Он помог ей сойти на каменную площадку, из которой вырастали пирамиды. Чуть поодаль, щурясь в полутьме и поглядывая на догоравший у подбородка сфинкса факел, стояли и другие пары. Они рассчитывали, что вылазка каким-то образом внесет разнообразие в их вечер, придаст ему значимость. Но стоило оказаться здесь, и их разговор с лейтенантом Маклином иссяк — слова терялись на фоне этого величия. Вскоре медсестры вместе с офицерами направились к не отстававшим от них экипажам, и вся компания, порядком исчерпав запас веселья, поехала к госпиталю.

Все слухи касались каких-то Дарданелл. Младшая сестра Кэррадайн считала, что все же лучше Дарданеллы, чем Франция.

Потому как во Франции — и к Рождеству и Новому году это стало уже секретом Полишинеля, — было принесено в жертву бесчисленное количество молодых людей, да и Париж едва устоял. Выяснилось, что Дарданеллы и так в руках турок и что они куда ближе к трону Оттоманской империи, чем Синай. Но это неизбежно наводило на мысль о ятаганах, гаремах, камерах пыток, все эти древние реалии и места служили невольным доказательством в пользу того, что турки — вояки никудышные, не то что германцы — злобные вандалы, которые хоть и надругались в Бельгии над монахинями, зато знали назубок, как выстроить войска для битвы.

Иногда в розовато-лиловых сумерках Салли с товарками выбирались на крышу «Мена-Хаус» и, стоя там, наблюдали за возвращавшимися из пустыни к палаткам батальонами — маршировали они слаженно, а в обозе будто исключительно для проформы тянулись санитарные автомобили. Перед глазами Салли гарцевала в пыли легкая кавалерия, волнами прокатывались по равнине батальоны пехотинцев, как ей казалось, легко, будто играючи. Постепенно картина дополнялась и доносившимися обрывками маршевой музыки. В госпиталь доставляли не больше сотни солдат — обезвоживание организма из-за перегрева, чреватое церебральными осложнениями.

Пора беззаботных ночных вылазок в Каир миновала. Когда лейтенант Кэррадайн прибыл повидаться с супругой, он выглядел постаревшим. Не лучше был вид и у других офицеров, на вечерок заворачивавших в «Мена-Хаус» посидеть в плетеных креслах на крыше госпиталя в обществе медсестер. Один из них — Лайонел Дэнкуорт, которого, к его великому неудовольствию, направили командовать артиллерийской батареей, — терся носом о личико Оноры, а симпатяга Эллис Хойл пытался взять за руку Наоми, которая, что самое поразительное, в какой-то момент ему уступила.

— И как они только умудряются? — спросила Онора за чаем Салли. — Ну, Элси и Эрик — когда они успевают побыть наедине? Я, например, ни разу не видела, чтобы они куда-то исчезали. А ты?

Онора — женщина вполне земная, поэтому и задает такие грубые и практичные вопросы. Однажды за чаем маленькая востроносенькая Неттис, решив подколоть Онору, напрямик спросила ее, а рассказывает ли та священнику на исповеди обо всех мужчинах, с которыми миловалась.

— Признаюсь, — столь же прямо ответила Онора. — Но всегда добавляю, что поступаю так из жалости, а не потому, что я падшая. Говорю ему, что, мол, солдату необходима храбрость в бою. А храбр он, только если счастлив.

Салли вместе с другими медсестрами опять побывали в венерологическом отделении. Там появились новые пациенты — жертвы, явно переоценившие дары богини любви. И те, кто из стыда или по безалаберности решил скрыть затаившуюся внутри заразу. Некоторые, попривыкнув и к стыду, и сыгравшей над ними недобрую шутку фортуне, тихо наслаждались бездельем. Обложившись газетами, они скручивали цигарки и взахлеб обсуждали результаты скачек где-нибудь в Рэндвике или Флемингтоне — за 12 тысяч миль от Египта! Но в один прекрасный день даже самые стойкие почти запаниковали, когда со стороны пустыни вдруг, словно в опере, зазвучали сигнальные рожки.

Марш-бросок примерно 25 тысяч пехотинцев и кавалеристов на восток к Суэцкому каналу проходил мимо оазиса и расположенного там вместе с санитарными палатками «Мена-Хауса». В палаты и палатки доносился грохот ботинок, отрывистый лай команд офицеров и сержантов. Звуки эти воспринимались совершенно чудовищно, они не прекращались ни на минуту, выгоняя всех наружу. Даже тяжелораненые, и те поднимались с коек и с безнадежным взглядом провожали проходящие колонны. Салли и другие медсестры, оторвавшись от работы, тоже покинули завешенные брезентом участки. Стоя под пальмами, они убедились, что даже одному батальону, куда входили грузовики, полевые кухни и медицинские подразделения, требуется уйма времени, чтобы прошествовать мимо. Только что прошедший батальон сменялся новым, тоже молодцевато вышагивавшим и горланившим во все горло «Британские гренадеры», «Песнь Австралии», «Слава и надежда», «Правь, Британия!» и вообще все, что полагается горланить на маршах.

Онора Слэтри называла номер каждого проходящего мимо батальона. Вот, 1-й батальон, краеугольный камень будущей славы или трагедии, во главе которого шагал едва различимый в пыли капитан Хойл. А где-то дальше не видный в гуще остальных — и капитан Маклин. Кто-то, вероятно, Кэррадайн, охваченная совсем уж сценическим пылом, бросилась к проходящим военным и вцепилась в своего бодро шагавшего возлюбленного. Но тут же оказалась едва не смята остальными марширующими, оторвана от объекта страсти и, стоя на краю пустыни, безутешно рыдала, пока гордость и слава полка дефилировала мимо. Младшая сестра Кэррадайн все же появилась — в неярком свете солнца они вместе с Неттис пристальным взглядом окидывали ряды проходящих солдат, пытаясь отыскать среди них Эрика Кэррадайна — проходила как раз бригада «Виктория». Артиллерия замыкала шествие. Рослый Лайонелл ехал верхом, улыбаясь до ушей и лихо размахивая рукой в знак приветствия и в надежде быть замеченным Онорой. Шествие продолжалось и продолжалось, но в конце концов диковинное зрелище завершилось. В сумерках растворились последние колонны, а в воздухе — последние звуки войскового оркестра. Эрика Кэррадайна так и не высмотрели. А все потому, подумалось Салли, что слишком уж пристально вглядывались в лица проходящих, отыскивая его, потому-то и не заметили.


Несколько дней спустя Кэррадайн с лихорадочно горящими глазами рассказывала, что, мол, ее муж — вместе со всеми остальными присутствовавшими на чаепитиях в «Мена-Хаус» офицерами — либо отчалил от какого-нибудь опасного участка побережья, либо продолжает там находиться. К чаю являлись офицеры-кавалеристы, но большая часть их собратьев уже получила приказ выступать. В задачу же оставшихся входило сдерживать турок, пытавшихся прорваться к Синаю, чтобы овладеть Суэцким каналом. Все наперебой уверяли, что если слухи насчет Дарданелл верны, сокрушаться вообще не о чем. Кайзер Вильгельм вооружил турок всяким хламом, ибо хорошее оружие позарез нужно ему самому в Бельгии и Франции.

Госпиталь казался опустевшим — оставался лишь стоявший в отдалении и охраняемый лепрозорий. Все дожидались скорого прибытия транспортных судов из Австралии. Но теперь в госпитале уже практически не оставалось даже тех, кто по неосторожности напоролся на колючую проволоку или получил на занятиях укол штыком. У одного из кавалеристов случился приступ аппендицита, один санитар, несмотря на жару, умудрился подхватить воспаление легких, наступала пора песчаных бурь, величаемых здесь «хамсин». А старшую сестру направили в другой госпиталь. Поговаривали, она прониклась неприязнью к полковнику, который никогда не требовал от своих санитаров выполнения положенной им работы, а перекладывал все на «ее девочек».

Однажды пользующаяся скандальной репутацией сестра Митчи, та самая, от которой гикали и улюлюкали полковники на борту идущего в Египет корабля, подкатила на авто прямо к парадному входу «Мена-Хаус». Через окно Салли увидела, как она вышла из машины и как ей по-военному отдал честь один из санитаров и тут же угодливо распахнул перед ней дверь. Слегка прихрамывая, будто судьба все же решила снабдить хоть каким-нибудь изъянчиком это существо или же сами напрочь лишенные чувства юмора боги просто изъянчиком не ограничились, а превратили его в изъян, если не в порок, — Митчи поднялась по лестнице на обширную веранду Позже Салли направили в главный корпус заниматься офицером, недавно доставленным в бесчувственном состоянии после падения с лошади. Вскоре за ней явился санитар.

— Сестра Митчи хочет видеть вас в салоне. Сию минуту, как она выразилась.

Вообще-то салон предназначался главным образом для офицеров — хотя медсестрам вход туда тоже не воспрещался, они редко пользовались этим правом, пожалуй, до самого последнего времени, когда их стали туда загонять песчаные бури. Помещение напомнило Салли снимки из газеты «Мэйл», на которых были запечатлены клубы Сиднея — точная копия лондонских. Те же стулья с толстенной обивкой, те же крохотные столики красного дерева или ему подобных сортов, оставшиеся еще с тех пор, когда здесь располагался отель. Повсюду лакированные газетницы — с газетами отовсюду: из Франции, России, Сербии, Месопотамии. В комнате находились десятка два с половиной женщин — включая ее сестру в обществе Кэррадайн, и Фрейд с ее скульптурным личиком, и Слэтри, и Леонору Кэйсмент. Все застыли в ожидании, что будет сказано. Сестра Митчи была уже не в обычной форме медсестры, как еще считаные минуты назад, а в дорожном костюме и серой шляпке. Видимо, смена гардероба должна была подчеркнуть значительность полномочий, которыми отныне она наделялась.

— Итак, леди, — начала она. — К нам едут новички, медсестры, их корабль уже прибыл в Суэц. А нам предстоит сесть на корабль. Если в данный момент у вас есть пациенты, требующие особого ухода, прошу изложить все необходимые сведения на бумаге, они будут переданы вашим сменщицам. Вы забираете с собой все — комнаты, где вы жили, переходят к другим. Сувениры, которые вы приобрели на базаре, оставить не возбраняется, на ваше усмотрение — ну там, верблюды из сандалового дерева, резьбу. И еще — насчет одежды: одеться вам предстоит вот так. — И с этими словами Митчи указала на себя. — Но не забудьте положить форменную одежду и все остальное. Вам, разумеется, не терпится узнать, куда вас отправляют? Что же, могу вам сказать, куда вас отправят сначала.

Эта фраза вызвала у всех улыбку.

— Так вот, дорогие мои, в Александрию, — пояснила Митчи. — Изумительное место, там спальня Клеопатры и костер Мухаммеда. Экипажи прибудут сегодня в половине четвертого и отвезут вас на вокзал в Рамзее. — Сестра Митчи сверилась с листком, который держала в руке. — Наш следующий пункт назначения — плавучий госпиталь и уже знакомый нам «Архимед I». Архимедом звали одного грека, который любил купаться, а, купаясь, вытеснял воду. Будем надеяться, что он и сейчас нежно взирает на своих сестренок. И еще — касательно того, что говорилось ранее, заверяю вас — вас выбрали, оценив по достоинству ваши способности и поведение. И не советую никого разочаровывать.

— Так куда нас все-таки посылают, сестра? — выкрикнула Онора. — То есть сразу же на «Архимед I»?

Митчи чуть подалась вперед.

— Поскольку мы — плавучий госпиталь, и все новости в любом случае со дня на день появятся в газетах, могу вам сообщить, что нам предстоит прибыть в тот самый Геллеспонт[7], у входа в который все и начнется, то есть к воротам между греками и Оттоманской империей.

Лица женщин посерьезнели. Географические атласы в их головах особой точностью не отличались.

— Древние знали этот район вдоль и поперек, — продолжала Митчи, — но в те времена мир был крошечным. Мы будем помогать там раненым солдатам, которые тоже знают не больше нашего. Исход кампании прочат удачным, и, предупреждаю, вполне может статься, что нам придется спасать турок. Они ведь тоже люди из плоти и крови. И тоже рождены на свет женщинами. — Митчи обвела взором стоящих, будто ожидая, что кто-нибудь осмелится опровергнуть только что высказанную ею аксиому И тут же решила перейти к чисто бытовым вопросам. — Оденьтесь потеплее, сегодня ночью между Каиром и Александрией будет холодно. Воспаление легких оставим солдатам — у них куда больше причин его подхватить.


В экипажах они миновали успевший стать им привычным город — теперь он уже не очаровывал и не пугал. Арабы, не обращая внимания на движение, вели под уздцы верблюдов, нагруженных дровами на продажу, и ехали на запряженных осликами телегах. Оборванцы, рискуя оказаться под колесами военных грузовиков, цистерн с водой, белоснежных лимузинов богачей, наперебой предлагали купить обычную дребедень или выклянчивали мелочь.

День выдался пасмурный из-за песчаных бурь, сезон которых пока не наступил. Когда они прибыли на центральный вокзал Рамзее, солнце напоминало шар с бахромистыми краями. Здание вокзала возводилось словно бастион против арабского мира, впечатление не скрадывалось даже тем, что оно было выдержано в арабском стиле. И, разумеется, тут яблоку было негде упасть от бродячих торговцев-арабов.

Позади экипажей, доставлявших их в Александрию, следовал битком набитый грузовик с санитарами — их тоже переводили в Александрию, а может, и на «Архимед I». Багаж медсестер был погружен на экипажи. И группа медсестер под руководством Митчи, едва оказавшись под сводами арок вокзала, подхватив чемоданы и портпледы, смешалась с толпой солдат, местных коммивояжеров и нищих.

— Как же все-таки быстро здесь осваиваешься, — заметила Онора.

Кэррадайн, Салли, Наоми и Митчи заняли одно купе. Наоми предложила сестре сесть у узенького окошка, позволявшего обозревать лишь минимум внешнего мира.

— Нет уж, сама там садись, — не согласилась Салли.

Сестры до сих пор не могли избавиться от отчужденности, и Салли было не по себе от мысли, что другие это заметят и будут строить догадки на этот счет. Но быстро успокоилась — в купе были удобные подголовники и диваны из мягчайшей кожи. Для согрева ног предусматривалась и печка — на полу стоял наполненный разогретыми камнями и прикрытый сверху ковриком металлический ящик. Едва все успели занять места, как кондуктор в феске учтиво сообщил, что вагон-ресторан уже работает. Сестра Митчи спросила Салли:

— Тебя не затруднит снять сверху мой чемодан?

Тут состав резко дернулся, и чемодан сам едва не слетел с багажной полки, так что никакого труда Салли это не составило. Сестра Митчи извлекла из чемодана конверт и повернулась к Наоми и Кэррадайн.

— Вот, берите, пожалуйста, — и поблагодарите вашу добрую старушку Митчи.

Это оказались талоны на обед.

— И заодно скажите всем — ни вина, ни пива, ни, разумеется, виски вы на них не получите.

Как будто они только и думают, что о виски.

— Салли, и ты тоже забирай свой талончик, — напомнила Митчи, протягивая ей белую картонку.

Салли направилась вслед за Митчи по уставленному багажом проходу в вагон-ресторан, видя, как та время от времени задевает крепкими бедрами чей-нибудь чемодан или мешок. Такой плотью грех не воспользоваться, мелькнуло у Салли в голове.

Придя в вагон-ресторан, они увидели, что над каждым столиком красуется лампа в форме цветка лотоса. На покрытых тончайшей работы скатертями столах сверкали столовые приборы. Вышивавшие эти скатерти женщины за филигранную работу получали сущие гроши, так что эта красота уравновешивалась нищетой. И здесь тоже, как выразился однажды лейтенант Маклин, вся праведность упования на разгром противника представлялась тщетной.

Через окна вагон-ресторана было куда удобнее обозревать пейзаж за окном. Какое-то время — пока поезд проносился вдоль Нила, — Салли разглядывала силуэты фелюг на темно-синей ночной воде. На секунду свет подвешенных к мачтам ламп выхватил из темноты лица стоящих на палубе людей. Люди как люди, из того же теста, что и мы, из той же крови и плоти. Но их жизнь оставалась для Салли неразрешимой загадкой. Как они обращаются к своим женам? Детям? Что те им отвечают? Так и бывает, когда странствуешь, размышляла она. Будто скользишь по поверхности, схватывая и разумея лишь то немногое, что снаружи.

В вагон-ресторан вошли остальные девушки. С ними была и Наоми, казалось, она смотрит на все будто издалека.

— Давай-ка присаживайся, Слэтри, — во весь голос позвала Митчи, указывая на два свободных места за своим столиком и за стоявшим через проход. — Кэррадайн, присядь к бедняжке! Царица Наоми, будьте добры, снизойдите до нас! А ты, оперная дива по имени Фрейд, садись вот здесь, рядом с Элеонорой. Ах, Неттис, прошу, прошу!

Все расселись, как просила Митчи.

— А теперь о твоем свекре, — обратилась Митчи к Кэррадайн, вперив в собеседницу пристальный взгляд карих глаз. — Он у тебя большой человек, насколько я понимаю?

— Генеральный прокурор. И заместитель премьер-министра.

— А твой муж? Не собирается в политику?

— Пока что об этом и не заикается. У него сейчас с армией хлопот полон рот. Бедняга, полковник вечно упрекает его в недостатке требовательности. Но уж такой у него подход к подчиненным. Взывать к лучшему в человеческой натуре.

— Ну, — сказала Митчи, — с тобой, сестра Кэррадайн, ему это явно удалось. Пока что на ваш брак смотрят сквозь пальцы. Письмо из министерства предписывает, чтобы в армию забирать незамужних, но, строго говоря, такого закона нет. Если меня кто-нибудь спрашивает, я разыгрываю дурочку.

Было видно, что Кэррадайн эта тема явно в тягость.

— Прости, — сказала Митчи. — Согласна, что такие вещи лучше обсуждать с глазу на глаз. — Видимо, чтобы загладить допущенную бестактность, она призналась присутствовавшим медсестрам, откуда она. — Из Мельбурна.

— А родились где? — поинтересовались те.

— На Тасмании, — ответила Митчи. — Я дочь владельца молочной фермы.

Сначала ее мать была очень строгой — настоящая шотландка. Но все оттого, что муж ей радости не доставлял. Его куда больше интересовали скачки. И еще жокеи в шелках. Только о них и думал. Но бывают увлечения и почище, вот он и преставился от менингита. После этого все наладилось, и матери стало полегче.

Митчи повернулась к Оноре.

— Ну, а с такой фамилией, как Слэтри, ты уж точно все знаешь о лошадях, ибо добрые паписты[8] все до единого на них помешаны. На них, да еще на азартных играх. Так ведь?

Из чьих-нибудь уст эта фраза могла прозвучать как злобная подначка, но Митчи никто ни в чем подобном заподозрить не мог.

— Верно, верно, — согласилась Онора, словно в подражание своим ирландским предкам, — если ты не играешь на скачках или во что-нибудь еще, ты точно поступаешь вопреки христианским заповедям. И пьянство — вещь вполне простительная. Все остальное, включая общение с протестантами, смертный грех, гарантия того, что тебе уготован ад и только ад.

Поезд завершал переезд через главное русло великой реки. Салли увидела, как Наоми высунулась из окна и пытается определить, какую пустыню они пересекают по диагонали. Время от времени эта громоздкая махина, оглушительно лязгая сталью и пыхтя паром, останавливалась у небольшой станции в пустыне или в оазисе. В тусклом свете можно было различить почтенных египтян, которые вместе с женами сходили с поезда или, напротив, садились в вагоны, собравшись куда-то по своим, неведомым Салли делам. Безмолвная и темная кучка домишек с плоскими крышами замерла, теряясь в тусклом свете керосиновых фонарей станции. Салли видела, как начальник станции сопровождает хорошо одетую супружескую пару египтян к выходу с платформы в полный загадок городок. Но самым загадочным Салли казалось, что на некоторых станциях за платформами никаких городков не было вообще.

Когда старшая сестра Митчи, торопливо извинившись, удалилась из вагон-ресторана то ли в туалет, то ли принять на грудь виски, бутылочку которого она, по слухам, постоянно возила с собой в своем объемистом чемодане, Онора спросила, а была ли Митчи когда-нибудь замужем.

— Может, она вдова? Или ее муженек сбежал?

— Мужчины сплошь и рядом сбегают даже от идеальных женщин, — убежденно изрекла Неттис. — Просто они не в состоянии понять, что живут как у Христа за пазухой, и все время ищут, где лучше, и непременно нарываются на гарпий.

Салли заметила, что старшие сестры вообще выше замужества.

Онора высказала мнение, что временами Митчи слишком уж вызывающе себя ведет, и мужчины ее побаиваются.

— Ну, а мне, — заговорила Наоми, обменявшись с сестрой быстрым взглядом, — мне кажется, она достаточно разумна, чтобы понимать, что замужество — далеко не единственная возможность для женщины.

— А как же насчет тебя и этого капитана Хойла? — не без задней мысли спросила Онора.

Повисла пауза, поскольку расспрашивать о мужчинах особу строгих правил, каковой была Наоми, было явно не совсем уместно.

— Проехаться разок с мужчиной в одном экипаже еще не означает, что ты собираешься за него замуж. Иначе я бы переженила на себе половину Имперских вооруженных сил Австралии.

Поезд остановился неведомо где, пассажиры приумолкли, а женские голоса в вагон-ресторане и позже, когда уже рассаживались по местам, звучали необычайно громко. Шумно заглатывая воздух, шел встречный состав, везущий к месту назначения британских солдат. Можно было различить их лица — они курили, смеялись. В задачу армии входило не только планировать сражения, но и перемещать солдат из Александрии в Каир или же наоборот, а потом снова перетасовывать их — к великому удовольствию вышестоящих.

Александрийский вокзал Мизар, куда поезд прибыл еще затемно, часа в три утра, располагался под огромным куполом, а внешний двор скорее напоминал греческий, чем египетский, дворец — и все это в честь Александра Македонского. Немногочисленные в этот час нищие торговцы предлагали копию Колонны Помпея. Томми с кепи на головах, готовые ринуться в жару, куда бы их ни направили, сидели на вещмешках или привалившись спиной к стене. Солдаты безразлично попыхивали сигаретами, лениво перебрасываясь фразами.

Сестра Митчи отправилась в остекленный зал транспортного управления на переговоры с изможденного вида офицером и сержантом. Выслушав требование Митчи предоставить медсестрам транспорт, офицер всплеснул руками, будто заведомо знал о появлении Митчи, символизировавшей для него Страшный суд, и наконец дождался. Санитары-австралийцы прошагали явно не в ногу под предводительством высокого хирурга Феллоуза, пока еще не освоившего строевой шаг. За Феллоузом тянулась группа лейтенанта Хукса. Медсестры все как одна повернулись к Леоноре, считавшейся пожизненной избранницей Феллоуза. Они успели узнать от Леоноры, что Феллоуз служит отоларингологом в каком-то небольшом подразделении ополченцев. Салли приходилось видеть военврачей абсолютно штатского вида, которые даже разъезжали верхом впереди своих шагавших в ногу подчиненных.

Наконец капитан Феллоуз церемонно проводил Митчи в дверь, что было верным признаком того, что она одержала победу в споре относительно транспорта. Старшая сестра жестом велела остальным медсестрам следовать за ней, выстроившись в колонну попарно, через главный вход и мимо колонн в греческом стиле, туда, где их поджидали на холоде рокотавшие двигателями грузовики. Санитары придерживали девушек под локоток, когда те по ступенькам забирались в кузов. На грузовиках их провезли по ночным улицам мимо окруженных высокими стенами вилл и многоэтажных жилых домов. Александрия казалась куда спокойнее Каира. Потом они проехали по Корниш — знаменитой набережной Александрии, о которой прежде и понятия не имели. Море лежало по правую руку от них и казалось темно-лиловым, его освещали лишь луна и редкие огни набережной.

Потом они круто повернули к пирсу, у которого застыло на приколе множество судов — военных, гражданских. Грузовики доехали до сложенных грудами грузов, возле которых, составив винтовки в пирамидки, группами стояли военные. Тут же отчаянно сигналили легковые автомобили. Взвод под командованием Митчи сошел на причал. Ехавшие во впереди идущих грузовиках санитары принесли портпледы медсестер и даже их чемоданы.

Метров на семьдесят вдоль причала гавани растянулось зрелище — «Архимед». Или Е 73 — согласно условному морскому обозначению. В свете прожекторов причала высились фальшборты судна, а исполинских размеров кресты казались пурпурными. Трап охраняли британские солдаты. Как пояснил один из них, посадка должна была начаться не раньше 7 утра. А до тех пор — пожалуйте в зал ожидания.

— Это никуда не годится, дружок, — заявила Митчи. — Мои девушки к завтраку должны отдохнуть и выглядеть бодрыми.

— Ну, будь человеком, — обратился к нему Феллоуз. — Это ведь сущая ерунда!

Молодой человек терпеть не мог, когда кто-то призывал его «быть человеком». И отправился испрашивать разрешения у непосредственного начальства. Феллоуз покачал головой и расхохотался над всей этой войсковой тягомотиной. В ярком свете фонарей пирса лицо Леоноры казалось мертвенно-белым. И она, и ее товарки любили Феллоуза именно за то, что он даже в форме оставался штатским врачом, так и не превратившимся в солдафона.

Солдат вернулся и жестом велел им подниматься на борт. Жест вышел каким-то одеревенелым. Будто стадо гнал, а не позволял медсестрам подняться на судно. И девушки поднялись на борт уже до боли знакомого им корабля, на его палубы, прошли по уже знакомым коридорам до знакомых кают.


Часть I | Дочери Марса | Часть II