home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть I

Корпус состоял примерно из тридцати медсестер, распределенных по гражданским больницам, поскольку армия до сих пор не удосужилась обзавестись собственными госпиталями. Салли жила в квартире Наоми и работала в больнице «Коаст хоспитал», куда добиралась на трамвае. Поездки на этом виде транспорта давали ей возможность размышлять. Она регулярно просматривала военные сводки в «Геральд» и «Телеграф», которые читали другие пассажиры. Салли снова наведалась к Оноре Слэтри, форменная и служебная одежда сидели на ней безукоризненно, и к строчке не придерешься, одним словом, как Онора и обещала. Одежду даже не пришлось подгонять по фигуре, не вносить в нее вообще никаких изменений, что, судя по всему, ничуть не удивило знавшую себе цену белошвейку.

Довольно скоро, неделю спустя и около того, медсестрам вручили железнодорожные билеты до «золотого города» — Мельбурна, другого полюса общественных предпочтений и притязаний. Оба города никогда не прекращали взаимных нападок. По пути на юг — в особенности во время пересадки в Олбери, стоящем на великом водоразделе, поскольку ни тому, ни другому штату не удалось убедить соперника в превосходстве своего стандарта колеи, — на них буквально набрасывались бесчисленные женские комитеты, которые нанимали мальчишек-оборванцев перетаскивать их багаж из вагонов Южноуэльской железной дороги в вагоны Викторианской, поили их чаем и целыми фунтами скармливали им пирожные. С каждой выпитой чашкой и с каждым съеденным кусочком пирожного путы служебных обязанностей и греха ослабевали. Каждая чашка чая даровала желанное забвение. На несколько часов Салли была избавлена от дум о совершенном преступлении и о брошенном на произвол судьбы отце.

Корабль, на который им предстояло сесть, отплывал из мельбурнского порта. Назывался он «Архимед I». Сестер доставили туда на автобусе с Суонстон-стрит, даже не дав возможности убедиться в правоте притязаний Мельбурна на пальму первенства Австралии и Новой Зеландии по части городских парков и архитектурных шедевров. «Архимед I» сиял у обшарпанного пирса. Это был белый пассажирский пароход с зеленой полосой по бортам и гигантским красным крестом по центру. Наличие красного креста на борту узаконивало право судна беспрепятственно пересекать океаны и причаливать хоть в Европе, хоть где угодно, причем — хотя об этом медсестрам никто и словом не обмолвился, — без риска быть атакованным или потопленным. Чего никак нельзя было сказать об уже отправившихся в плавание караванах, не обладавших подобным иммунитетом и посему весьма уязвимых, отчего многие — ходили слухи, что даже сам премьер-министр, — втихомолку молились за их благополучное прибытие к месту назначения. И все-таки вскоре выяснилось, что и их судно подлежало светомаскировке, а членам экипажа и медперсоналу воспрещалось даже курить на палубе в темное время суток. Водоизмещение «Архимеда I», по словам Наоми — одному Богу ведомо, на каком основании она пришла к подобному заключению, — составляло 16 тысяч тонн.

Первыми на борт «Архимеда I» поднялись дамы из Нового Южного Уэльса, именно их отдававшиеся металлическим эхом звучные восклицания ознаменовали начало нового этапа карьеры для них самих и для числившегося уже в новой ипостаси «Архимеда I». Их каюты на четверых располагались на той же палубе — на уровень ниже верхней палубы, — что и огромная, словно пещера, палата, которую сделали, разобрав переборки нескольких отсеков в центральной части судна. Здесь полагалось спать в гамаках вечно готовым к конфликту санитарам.

Стоя у поручней, санитары глазели на спешащих к трапу и поднимающихся на борт женщин. Перед их глазами сновали истинные викторианки в длинных, до самых щиколоток платьях, заставляя задуматься, в каких же еще ролях эти дамы могут претендовать на незаменимость, кроме как в роли медсестер. Мужчины пихали друг друга в бок при виде десятка уроженок Тасмании в длиннющих кринолинах, придававших им сходство с пришелицами из минувшего века. Но стоило этим девушкам оказаться на борту, как их отовсюду осыпали приветствиями и всевозможными знаками исступленного дружелюбия, что вполне соответствовало ситуации.

В ясный полдень, когда «Архимед I» отчаливал, патриотично настроенные граждане и родственники принялись махать на прощание с такой страстью, вкладывая все силы в жестикуляцию, словно в мире существовал некий закон, согласно которому считалось, что чем больше слез прольешь при расставании, тем радостнее будет встреча. Оркестр вовсю наяривал «Энни Лори» и другие дежурные в таких случаях мелодии, включая и «Олд Лэнг». Пассажиры слышали перезвон литавр, даже когда судно подхватило приливом у Форт-Филиппа, и когда «Архимед I» наконец оказался в родной стихии — открытом океане.

Самой типичной представительницей когорты медсестер была — как услышала Салли за ужином в большом обеденном зале, — девушка из Мельбурна, которую звали Карла Фрейд. Карла была темноволосой и пела в известной театральной труппе в Мельбурне — у «Братьев Тайт». Однако ее родители немыслимыми ухищрениями сумели оттащить ее от сцены и определить в санитарки. Симпатичная, с блестящими волосами Карла Фрейд не проявляла особого интереса к своим землячкам из Мельбурна, зато явно тянулась к уроженкам Нового Южного Уэльса и Тасмании. При общении с ними эта девушка вызывала искреннюю симпатию собеседниц. Каким-то образом выяснилось, что у нее неплохое сопрано. Отчасти по своей воле, отчасти уступая многочисленным просьбам остальных — так всегда бывает, если в компанию затесывается некто из «мира подмостков», — скоро она вовсю распевала в компании офицеров и «Салли, Салли, гордость ты наша», и «Поверь мне» — песенки веселые и игривые, в особенности «Ба! Обожаю музыку, когда ем», которая как нельзя лучше подходила ее энергичной, развеселой натуре и словно вылепленному рукой ваятеля «театральному» личику.

— Все равно, — объявила Карла Фрейд, возвратившись к столику, за которым сидела вместе со своими коллегами, — медсестра одолела во мне актрису. И все потому, что у меня не хватает отваги стать Сарой Бернар.

— Ну, а теперь ты влипла окончательно, — заверила ее Онора, считавшая Карлу Фрейд чуточку зазнайкой. — Даже газеты, и те точно не могут сказать, кто в конце концов победит. Так что работы нам тут не на один год.

— Верно, — миролюбиво согласилась Карла. — Если у меня получится воспользоваться службой в качестве медсестры как периодом репетиций, думаю, когда мне стукнет полсотни, я смогу претендовать и на сцену Королевской оперы.

Светловолосая девушка, которую звали Леонора Кейсмент, медсестра из Мельбурна, была на год моложе Салли. Леонора, наверное, с детских лет стала учиться на медсестру Этой девушке была присуща уверенность в себе, зрелость, вскоре она уже прогуливалась по верхней палубе в обществе долговязого военно-морского врача по фамилии Феллоуз. Стоило только взглянуть на них, и сразу же возникало чувство, вот, дескать, идет вполне счастливая, не потрепанная жизнью пара — ни следа фальши, нелепой наигранности и невольно выставляемой напоказ привязанности друг к другу. Девушки из Мельбурна поговаривали, что они познакомились еще в довоенную пору в больнице «Остин Хоспитэл».

Мало-помалу океан брал свое — ощутимая килевая и бортовая качка, рыскание, спазмы в желудке и ступор — одним словом, mal de mer[3]. И Большой Австралийский залив, не щадивший никого, как говорили. Когда корабль, обогнув Западную Австралию, достиг северной оконечности материка, всякого рода травмы среди санитарного персонала стали рутиной. Одного серьезно избили. Вскрылся и случай туберкулеза: юноша девятнадцати лет, хорошо сложенный, и в голову не придет подумать, что он болен, однако его пришлось забраковать. И все-таки сестры большей частью сидели сложа руки, а многие, поддавшись ухаживаниям офицеров, как Леонора, под ручку дефилировали по верхней палубе.

Салли познакомилась с излучавшей уверенность медсестрой, которую звали Кэррадайн, — да-да, все так, призналась она, видный политик Джо Кэррадайн — ее свёкор. Новая подруга Салли и не скрывала, что замужем. До отплытия это могло быть тайной, но на борту «Архимеда I» возникла необходимость посвятить в это всех, ибо мужчины не давали миссис Кэррадайн проходу, пытаясь вытащить на прогулки по верхней палубе. Ее рыжеватые волосы обрамляли костистое, но приятное лицо, фигура сухощавая, но бедра широкие. Муж служил в артиллерии в звании лейтенанта — в самом первом полку 1-й бригады — той самой, которая отправилась с первым пароходом за несколько недель до отплытия «Архимеда I».

Если Леонора Кейсмент явно преуспела по части ухажеров, то Элси Кэррадайн служила образцом по части добродетелей и супружеской верности. Элси предпочитала целыми днями оставаться исключительно в компании коллег, вероятно, подсознательно стараясь убедить всех в том, что она и не собирается превращать себя в объект симпатий, на тот случай, если кто-то из мужчин вознамерится волочиться за ней.

Салли не переставала дивиться Наоми, которая постоянно появлялась на верхней палубе в обществе неуклюжего и широкоплечего капитана Эллиса Хойла, пехотинца, случайно отставшего от уже отплывшего парохода, который вопреки всем нормам и правилам разъезжал верхом прямо на палубе «Архимеда I». Салли казалось, что сестра демонстрировала этим своим знакомством нечто такое, чего прежде за Наоми не замечалось, — некое легкомыслие плюс умение вести себя с противоположным полом. У себя в Маклей Наоми ни на что подобное не отважилась бы, ибо тамошние жители ухмылялись вслед каждой парочке и понимающе качали головами, тем самым как бы подталкивая молодых людей к очередному никчемному браку. Салли прогуливалась по верхней палубе в обществе Оноры, Карлы Фрейд и Элси Кэррадайн, каждый раз смущаясь при виде сестры. У нее в голове не укладывалось, как это Наоми ухитряется совмещать память об убийстве матери и вот эти моционы под ручку с военным на палубе океанского парохода.

Иногда их группу эскортировали несколько флотских эскулапов. Здесь, на борту парохода, все благополучно забыли о пресловутой субординации, типичной для обычных больниц. По мнению Салли, то, что офицеры предпочитали Онору и Фрейд, объяснялось разными причинами — нахрапистостью одной и церемонной сдержанностью другой.

Троицу старших сестер пригласили за капитанский стол, и третья из них — самая молодая — задавала тон беседе, заставляя мужчин хохотать до упаду. У нее был большой опыт работы разъездной медсестры в Западном округе, Джипслэнде и на северо-востоке Виктории. Ее прозвали Старшая Сестра Митчи. Две другие старшие сестры — им отводилась роль наблюдателей за ходом бесед — презентовали тонкогубые улыбки, сопровождая их полуодобрительным покачиванием головы, в адрес Старшей Сестры Митчи, отважно балансировавшей на грани настоящего юмора и вульгарности. Они считали Митчи матроной, скорее, неподходящей и подающей дурной пример девушкам. Но сами-mo они откуда, задавалась вопросом Салли. Небось сбежали с какой-нибудь фермы, дававшей обильные урожаи после потопа, но ни зернышка в засуху. Да и их отцы в свое время валялись в ногах у управляющего банком и пребывали в вечном страхе, что какой-нибудь складской агент или начальник станции обведет их вокруг пальца да спровадит на грошовую должность управляющего куда-нибудь на периферию или на куда худшую в город.

А размышляла Салли о фермах потому, что по собственному опыту знала, что из деревенских девчонок настоящих медсестер не получится. Все они свято уверовали в то, что стать медсестрой — пик карьеры. Видимо, рассчитывали заполучить в мужья врачей. Из этой троицы ни одна так и не заполучила, но старшая сестра Митчи об этом ничуть не печалилась и веселилась от души. И от ее шуток мужчины не просто смеялись, а хохотали до упаду.

Эта самая Митчи, вихляя бедрами, поднялась на борт парохода в Мельбурне. С первых минут она стреляла глазами так, будто от этого зависело ее личное счастье и благополучие. И все же она была из тех старших медсестер, которой стоило лишь окинуть кого-нибудь из девушек взором исподлобья, как та уже была готова ноги ей целовать. А вот две другие, можно сказать, служили для Салли примером для подражания — ни намека на застенчивость, невосприимчивые к традиционным бабьим страхам, типичным для тех, чья жизнь сводится к вечной борьбе с нуждой, угождению мужу и уходу за детьми. Им легко удавалось подавлять в молодых врачах мужское начало и запугивать медсестер до дрожи в коленях. Пациенты называли их мегерами, и Салли понимала, что они от всей души старались оправдать присвоенный им статус.

Сидевшая напротив Салли за тем же столом Онора в гораздо меньшей степени воздействовала на доктора Феллоуза и остальных флотских врачей, чем старшая сестра Митчи на капитана корабля и офицеров старшего ранга. Она ничуть не страдала от того, что ни гости кают-компаний парохода, ни перетянутый портупеями офицерский состав ее не знают. Она была весьма способной ученицей. В больнице Сент-Винсент она внушала молодым офицерам-медикам, что им необходимо освоить питье денатурата. И эти ребята, знатно подравшись между собой в Дарлингхерстовском парке в тени тюремного здания, с порезами и другими травмами попадали к утру в приемное отделение и не могли вспомнить, где и когда их получили. По ее словам, она делала перевязку какому-то бездомному бродяге, и у того вдруг начался припадок. Митчи побежала за подмогой, но, вернувшись с санитаром, увидела, что бродяга преспокойно лакает из флакона медицинский спирт.

Это о том, что касалось ее работы и готовности в любой момент повеселиться.

Восхищение Салли Онорой не знало границ, и она понимала, что Онора — человек порядочный, о чем говорило то, как она справилась с пошивом форменной одежды. Платья были сшиты настолько аккуратно и тщательно, что другие медсестры интересовались у Салли, где это она откопала такого классного портного. Да, Онора слов на ветер не бросала! На первый взгляд она могла показаться болтушкой. Болтушкой — да, но никак не лгуньей. Она принадлежала к числу девушек, которые чуть ли не постоянно повторяют: «Вот выйду я замуж…» Такие девицы иного будущего себе просто не представляют и в мыслях не держат участи прозябающей в одиночестве старой девы, хоть и ни от кого не зависящей. И тем не менее Онора не забивала себе голову перспективами выскочить за какого-нибудь военврача, по крайней мере именно в этом она пыталась убедить Салли. Слишком уж большие гордецы, полагала Онора. Распустили их пациенты. И дома с женами норовят вести себя, будто те — их пациентки!

Такие вот вещи Онора изрекала за столом. Ни один из многообещающих офицеров медицинской службы — так величали военврачей, — не мог вести себя настолько по-человечески, чтобы она, Онора, остановила на нем свой выбор.

По случаю пересечения экватора капитан распорядился соорудить на верхней палубе большой плавательный бассейн из парусины и заполнить его морской водой. Именно ему была уготована роль стать местом для совершения обряда первого в жизни пересечения экватора. Кое-кому уже приходилось пересекать границу южного и северного мира: в свое время группу врачей, в основном из Эдинбурга, Дублина и Лондона, сначала направили в Австралию, теперь же они возвращались в родные пенаты. Но большинство медперсонала всех рангов родились и выросли в Австралии и воспринимали — кстати, как и Салли, — что поездка по железной дороге из Мельбурна в Сидней или плавание на борту пароходика, обслуживавшего прибрежный судоходный маршрут от Брисбейна, — важнейшие события в их жизни. А сейчас им предстояло пересечь экватор — тот самый экватор, жгучую и нетленную нить, отделявшую наивное простодушие и непритязательность Юга от суровой притязательности целеустремленного Севера, полушарие колонистов от полушария колонизаторов.

Обступивших бассейн переодетых цыганами и пиратами рекрутов, врачей и медсестер окатывали водой, толкали в воду и подвергали иным ритуальным пыткам. Другие медсестры, сидя в каютах, занимались приготовлением церемониальной одежды. Салли считала, что не имеет морального права предаваться бездумному веселью из-за соучастия в смерти матери, однако Онора все же преподнесла ей вполне соответствовавшее ситуации одеяние червонной дамы — много-много красных сердечек, пришпиленных к искусно расшитой блузе с пышными рукавами. Салли стало невмоготу при мысли о ненароком вложенной в карнавальное одеяние любви.

В день торжества она оделась и вместе со всеми вышла на корму. Но тут ей на глаза попался сходной трап, и Салли решилась спуститься вниз в госпитальный отсек, чуть дальше к корме, над которой должно было разыгрываться развеселое действо. Если ее заметят, то наверняка вспомнят, что у нее уже не раз случались приступы морской болезни, так что ни у кого не вызовет подозрений ее отлучка вниз. Салли, с извинениями протолкнувшись через стоявших толпой простодушных санитаров, распахнула двери госпитального отсека и ринулась через пустое помещение к комнате медсестер. Напротив находилась еще одна дверь. Она оказалась незаперта. Скорее всего здесь собрались разместиться аптекари. Но вот запасы медикаментов здесь явно не хранились. Червонная дама осторожно прикрыла дверь. С верхней палубы доносились шум и беготня. На корме кто-то изображал, будто испускает газы из кишечника, омерзительные звуки перемежались вскриками и хохотом. В комнатке не было даже стула, чтобы присесть. Но Салли это не печалило — в своем крикливом костюме она продолжала стоять среди голых полок.

Послышались чьи-то шаги. Затем звук открывающейся двери. Миссис Кэррадайн тут как тут. С рыжеватыми волосами, выбившимися из-под капитанской треуголки позапрошлого столетия.

— Мне показалось, что ты юркнула сюда, — прошептала она. — Как ты себя чувствуешь, милочка? Может, за твоей сестрой сбегать?

Салли вспыхнула.

— Нет, благодарю, — угрюмо отозвалась она. — Знаешь, мне что-то не по душе вся эта географическая кутерьма.

Кэррадайн, приподняв костистый нос, хохотнула, и Салли с благодарностью тоже рассмеялась.

— А я вот поднимусь и вытерплю эту кутерьму. Ради Эрика, — призналась Кэррадайн. — Он вышел в море с конвоем тремя неделями раньше. И тоже наверняка прошел через это. Хотя, может статься, на конвое ничего подобного и не позволили. Но я все равно вытерплю.

— Могу я тебя кое о чем попросить? — спросила Салли миссис Кэррадайн. — Пожалуй, я останусь здесь. В следующий раз обещаю быть мужественнее. Не сомневаюсь, что Наоми там будет.

— Это точно, — согласилась миссис Кэррадайн, — Наоми вообще девушка решительная. Во всех смыслах.

В особенности, если это касается подкожных инъекций. У Салли вертелся на языке именно такой ответ, но она сочла за лучшее промолчать.

Шагнув к ней, Кэррадайн погладила ее по голове и, повинуясь внезапному порыву, чмокнула в лоб.

— Знаешь, твои черные волосы — просто чудо, — сказала она. — Как бы мне хотелось иметь такие, а не эту рыжую паклю. Но даже с ней я все-таки выскочила замуж. Никогда не думала, что мне это удастся с такой шваброй на голове. — Кэррадайн отступила на шаг. — Ладно, Дама Червей, бывай, — улыбнулась она, махнув Салли на прощанье.

Заговорщически прикрыв за собой дверь, миссис Кэррадайн удалилась. Салли могла сказать Оноре: «Меня тошнит от всего этого. Еще будет полно маскарадов, на которых я появлюсь в красивом платье».

Да, видимо, Наоми и вправду была решительной. Да и ростом выше. Высоких чаще принимают за решительных. Еще в младших классах учителя и сверстницы постоянно сравнивали Салли с Наоми. Да и сама Салли была убеждена, что во многом уступает сестре. Отчасти это было так, отчасти нет. Наоми прекрасно чувствовала себя во внешнем мире. За исключением, пожалуй, семьи — от семейства она предпочитала дистанцироваться. И с участием в веселье по поводу пересечения экватора у нее тоже проблем не возникнет. Все осложнится, если они вдруг столкнутся нос к носу.

По сверкающей теплой морской глади они прибыли в Коломбо. Матросы и все остальные рангом младше офицеров, которым воспрещалось сходить на берег, просто-напросто ночью спустились по якорной цепи, стащили шлюпки и самовольно отправились на сушу. Медсестрам и офицерам-медикам позволили сойти на берег. На причале медсестер встречали мужчины средних лет, наперебой уверявшие, что они — просто красавицы, равным которым в мире нет, что цейлонцы — самые милые люди на земле, после чего их провезли по городу, состоявшему из храмов, лавчонок и огромных изваяний Будды над входом в расположенные на главных городских артериях магазины, а потом вдоль живописного побережья, где на них глазели смуглые женщины в пестрых одеяниях и мужчины с мачете в руках. Они прошли через крепостной вал Галле[4], где мужчины средних лет распространялись о том, как португальцы, затем голландцы, а ныне британцы прибирали к рукам эти погруженные в дымку подступы к гавани, при этом умудряясь еще и отгонять страшно навязчивых нищих — тоже, кстати, цейлонцев и самых милых людей на земле, пытавшихся всучить медсестрам фальшивые монеты, — якобы обнаруженные на потопленных голландских кораблях. Лимонад, поданный на веранде отеля «Амангалла», притулившегося обок церквушки в голландском стиле, разительно отличался от того, что они до сих пор пробовали у себя дома в Маклей. Здешний напиток благоухал специями и чужеземной экзотикой.


* * * | Дочери Марса | 4.  Оазис