home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



12. Сумасшедшие деньки

В эти безумные дни Салли, сменившись с ночного дежурства, завтракала минут за десять. Примерно до половины одиннадцатого спала, потом, проснувшись от неясного позыва, снова спешила в отделение. Но однажды во время одного из этих завтраков на рассвете ее отвлекли. Младшая медсестра сообщила, что ее, мол, хочет видеть какой-то человек.

Она сразу же поняла. Чарли Кондон. Если это он, его присутствие вмиг сотрет в ничто все ужасы дней и ночей, хотя Салли и не очень-то верилось в подобную возможность. Выйдя, она сразу же увидела его у реанимационного отделения. Чарли стоял, опершись о стену, тут же покоился и его велосипед. Ей сразу же бросилось в глаза, что лицо Чарли Кондона выглядит слегка постаревшим. Черты его посуровели. Это лицо, мелькнуло у нее в голове, — лицо обстрелянного вояки. Салли почувствовала, что он не только мог пережить нечто такое, о чем можно было лишь догадываться, но и на самом деле пережил. Очень неожиданно и непривычно было видеть его здесь, в новом виде, не такого, как прежде. Она пришла к заключению, что перед ней совершенно другой человек, да и она в его глазах наверняка другая. Сможем ли мы общаться? Ей страстно этого хотелось.

— О! — воскликнул Чарльз Кондон, будто увидеть здесь Салли было большой неожиданностью. — Оказывается, все завершилось благополучно. Я слышал, вас тут бомбили, и, должен сказать, я жутко переволновался. И поскольку мы сейчас на отдыхе в этом районе, решил одолжить велосипед и прикатить сюда повидать вас, узнать, как у вас дела.

— Чарли, — ответила Салли, — это очень мило с вашей стороны. У нас тут терпимо, вот только недосыпаем.

— Ясно, — сказал он. — Так всегда на фронте. Понемножку сходишь с ума, верно?

— Но вы… Вид у вас…

— Какой? Паршивый?

— Вы все еще занимаетесь живописью?

— Занимаюсь, но не живописью, а набросками, если помните, — поправил он. — Знаете, ваш поцелуй вдохновил бы меня. Но не здесь, конечно.

— Заходите, чайку попьем, — пригласила Чарльза Салли.

Если не прибудет автоколонна раненых, они вполне могут посидеть и спокойно поговорить. А слова — простые слова человеческого языка, возможно, ничего особенного и не значащие, — пойдут на пользу любому измотанному ужасами фронта мужчине. В особенности тому, кто отмахал на велосипеде столько километров и лишь ради того, чтобы удостовериться, что с ней и у нее все в порядке.

Они вошли в столовую.

— Могу предложить и виски, если хотите.

И правда, виски, бренди, крепкого пива в эти дни здесь было хоть залейся. Медсестры, увидев, что тот или другой раненый не в себе, тут же шли в кладовку и приносили ему что-нибудь выпить. Такой метод привился в обращении с еще не диагностированными ранеными. В трезвом и спокойном мире виски ни в коем случае нельзя сочетать с опиатами, но здесь, в мире безумном, быстрое воздействие было куда важнее всего остального.

— Виски бы неплохо, если уж вы предлагаете, — ответил Чарли Кондон.

— Погодите минутку, — сказала Салли, выразительно подняв пальчик.

Отлучившись куда-то, она принесла жестяную кружку.

— Если заявится старшая, пусть думает, что это чай.

Налив себе чаю, Салли чокнулась своей кружкой с кружкой Чарли.

— Ваше здоровье! — провозгласила она.

И вновь попыталась его оценить. Салли казалось, что после всего пережитого он точно выдержит испытание, которому она решила его подвергнуть. Он всегда производил на нее именно такое впечатление, если им случалось оказаться вместе, но когда он был далеко, она воспринимала Чарльза по-другому.

— Для меня облегчение снова вас видеть, — призналась Салли.

— Облегчение? — переспросил он.

— Ну да, облегчение. Мы ведь здесь видим только раненых да увечных. Невольно начинает казаться, что в мире здоровых мужчин уже не осталось, хотя это, конечно, полная ерунда. Но расскажите-ка мне вот о чем. Про ваши наброски…

— Я немного рисую, когда нас отпускают на отдых. Но рисовать-то особенно нечего. Так сказать, палитра скромна — черный, белый, изредка коричневый и желто-зеленый. Вот и все цвета. Какая уж тут эстетика? А виски неплохое, спасибо.

— И еще одно — сколько вам пришлось проехать досюда?

— Даже не знаю. — Чарльз указал куда-то на север. — Поездка пошла мне на пользу. И, надеюсь, вы не обидитесь, если я признаюсь, что очень часто вспоминал вас.

— Я тоже о вас беспокоилась.

Глядя на дно кружки с виски, Чарльз улыбнулся.

— Ладно уж, чего там… Это добрые тетушки всегда «беспокоятся». А вы мне не тетушка. По мне лучше было бы услышать: «Я тоже часто думала о вас, Чарли». Или что-то в этом роде. Впрочем, не собираюсь вам диктовать, что именно думать и как.

— Здесь страшно много работы. И такая неразбериха порой, что… Но меня в дрожь бросало при мысли увидеть вас на этих проклятых носилках. Вы почти не выходили у меня из головы.

— Ого! — невольно вырвалось у Чарли. Именно этого он и ждал от нее. — Я не выходил у вас из головы. Что ж, премного благодарен вам, Салли. Это меня вполне устраивает.

Она ни на минуту не забывала, что вокруг снуют ее коллеги — забирают пустые тарелки, обмениваются репликами, кивками. Небось потом, когда Чарли Кондон уедет, ей придется выдержать не один многозначительно-вопросительный взгляд. Ну и ладно. За все хорошее надо платить.

— Меня не покидает ощущение, что, если я слишком много думаю о вас, с вами непременно что-то случится.

— Ну, не надо забивать головы глупостями, дорогие девочки-медсестры. Вы же прекрасно понимаете, что бывают дни, что и сам не веришь, что остался в живых. Проживешь сутки, а тут уже другие надвигаются. Такие же жуткие. И… вот я утром решил… сесть на велосипед и приехать к вам. Вы даже не представляете, насколько важна для меня эта поездка.

Услышав эти слова, Салли испытала прилив чувств.

— Я и сама под впечатлением, — призналась она.

Столовая почти опустела. Видимо, остальные, вдоволь нашушукавшись, решили оставить их в покое. Чарли взял Салли за руку, и ей захотелось, чтобы дело этим не ограничилось. Но разве здесь, в этой палатке, возможно что-то большее?

— К семи мне надо вернуться. То есть сесть на велосипед уже в половину четвертого. Так, чтобы уж наверняка, без опозданий. На дорогах сплошь туман и встречное движение, так что всякое может случиться.

Прозвучало это так, словно Чарльзу понадобилось во что бы то ни стало объяснить ей, почему он взял ее за руку.

— Жаль, — рассмеялся он, — что поблизости нет фоторепортера из «Маклей Аргус». Он бы нас сейчас щелкнул. Два бесстрашных вояки из Маклей.

— Даже не верится, что где-то еще существует Маклей, — задумчиво сказала Салли.

Но тут внезапно накатившая незримая волна подхватила ее и вынесла на самый гребень воспоминаний. Тайное убийство. Все вдруг предстало у нее перед глазами с такой поразительной яркостью, что Салли показалось, что она будто этого ждала. Никакие сотни и тысячи других жертв, никакая резня не могли затмить содеянное, свести его к нулю. И Салли поняла, что рано или поздно об этом придется рассказать Чарли, если он надумает как-нибудь прокатить ее по равнинам и взгорьям Франции или Фландрии.

— О, можете быть уверены, я ни капли не сомневаюсь, что Маклей никуда не делся, — донесся до нее его голос. — Это не нам решать, знаете ли. Нашей планете плевать, что мы вытворяем. Вот вернетесь туда, к холмам, похожим на те, что нас сейчас здесь окружают, и убедитесь, что какое-то из болот снова норовит поглотить пастбище. Не получится у него в этом году, получится через десяток лет. Ведь законы жизни как были, так и остались, с ними так просто не разделаться. Все живое имеет способность прорастать.

Промелькнула старшая сестра.

— Доброе утро, сестра! Доброе утро, капитан!

Только теперь Салли заметила знаки различия — м-да, оказывается Чарли Кондон дослужился до капитана. До капитана.

— Не обращайте внимания, — шепнул ей Кондон. — Дела сейчас обстоят так, что во взводах по пятнадцать солдат, а в ротах — по шестьдесят. Но нам обещают впрыснуть свежей крови. А старичков вроде меня повышают.

— Впрыснуть свежей крови? — с ужасом переспросила Салли.

— Ну да, понимаю. Мне следует осторожнее в выражениях, — смутился Чарльз.

Они решили прогуляться в город по дороге между кладбищем и ячменным полем. Владелец этого поля, видимо, решил рискнуть и засеять его — а ведь в любой момент оно могло стать линией фронта.

Крыша двухэтажного административного здания рядом с мэрией была снесена, но люди как ни в чем не бывало шли по улицам. Пышногрудые крестьянки делали покупки и сплетничали.

— Люблю я эти маленькие городки, — признался Чарли. — Никогда не надоедает делать в них наброски. Но не бойтесь, сегодня я этим заниматься не собираюсь. — И обвел рукой городской пейзаж. — Знаете, вот смотрю я вокруг — как все здесь аккуратно, ровненько. Так отличается от того, к чему мы привыкли дома. Я имею в виду нашу с вами долину Маклей. Какая она все же замечательная! И, поверьте, Маклей заслуживает кисти настоящего живописца. Более того, стоит ее увидеть, и поневоле захочется стать великим живописцем. Она будто призывает: ну что ж ты медлишь, принимайся за дело! Сезанну бы пришлось накупить кучу новых тюбиков с красками, которые здесь ему были ни к чему. Вот чем нас, австралийцев, наградила природа. Пейзажей и видов хоть отбавляй, а вот с художниками туговато. Природа — загляденье, а увековечить это загляденье некому, хоть плачь!

— Мы были в Лувре, — сказала Салли. — Но все было как-то бегом. Так и не успели все как следует посмотреть. Как-то несерьезно все вышло.

— Гм, «несерьезно» — это тоже не так уж плохо. Я был бы не против, если бы молодые девушки лет через пятьдесят тоже «несерьезно» осматривали созданное мной. Что меня удивляет, так это то, что здесь, на фронте… Ну, вы же понимаете, что здесь происходит, своими глазами видите это изо дня в день. И тут каких-то пятьдесят миль на юг, и вы оказываетесь во дворце, в огромном роскошном дворце. И потом эти залы… кто-то затащил меня в зал, где висят картины, не принятые Академией. Они стали для меня чем-то вроде университета. Даже отвергнутые Академией полотна были великолепны. Как потом кто-то сказал: «Они проглядели бриллиант». И все это каким-то непостижимым образом воздействует на твои собственные стремления. Часть тебя считает, мол, ну и ладно — приедешь домой, иди в редакцию и малюй себе обложки для комиксов — это все, на что ты способен. А другая часть убеждает: нет, ты тоже способен создать что-то ничуть не хуже!

— Из этого я могу только сделать вывод, что у вас есть все шансы устроить дома фурор, — сказала Салли.

Знай она наверняка, что он уцелеет и сохранит до Австралии весь свой запал, она бы сказала, что он обречен на признание, не важно, какой ценой.

— По правде говоря, хотелось бы устроить фурор, не стану скрывать. Кстати, я тут познакомился с одним из военных художников, так он показал мне несколько вещей совершенно новых направлений — в том числе и этот пресловутый вортицизм. Так вот, все они в ужасе от того, что мир катится в преисподнюю. По нынешним временам это вполне естественно. Но как это все подать в Австралии? Австралия не Европа, там все по-другому. И всегда будет по-другому.

Они завернули в небольшое кафе с обшитыми деревянными панелями стенами и окнами из полупрозрачного стекла. Какой-то горожанин с супругой что-то пили за столиком. Пара показалась Салли совсем не симпатичной, но каким-то образом эти люди были связаны с радостью, что напротив сидит Чарли. Кондон заказал красное вино. Салли тоже выпила, и они одновременно почувствовали на нёбе терпкую крепость напитка.

Вошли двое крестьян. Оба непринужденно поздоровались с ними, тем самым как бы показав, что считают их своими, теми, кто обороняет их городок от врага.

Чарли сделал большой глоток, и Салли тоже набрала полный рот вина, до сих пор для нее загадочного и резковатого.

— Конечно, — продолжал Чарли, — между нами и французами особой разницы нет, разве что у нас куда больше наивности. Но вы думаете, что для этих крестьян такие имена, как Верлен или Сёра, что-нибудь значат? Они ведь тоже небось только о своих фермах и думают. Так что я жду наступления золотого века и для Австралии. Надо только не терять надежды, что он придет.

Слова Чарли вызвали у Салли прилив нежности, и она улыбнулась. Вообще, его приезд показался ей чем-то совершенно внезапным, совсем как авианалеты немцев. Онора говорила что-то похожее о Лайонеле. «Если у меня останется от него сын, значит, Лайонел для меня никогда не будет потерян. А если его все-таки не будет, у меня останется частичка его, и мы будем вдвоем. Бесстрашные, энергичные, яркие мужчины».

— Отпуск у вас скоро? — спросила она.

Чарльз уклончиво опустил глаза.

— Пока ничего не решено. Но… как мне думается, к ноябрю дадут.

До Салли вдруг дошло, что они с Чарльзом почти осушили графин с терпким, грубоватым вином. Она подсознательно старалась не отставать от него. Он велел принести еще. Сразу по приезде виски, а теперь вот вино — да он пьяница. Поговаривали, что фронтовые офицеры попивают — да и неудивительно, воевать на хмельную голову всегда легче.

— Послушайте, — сказала Салли, — я не знаю, кто такой Сёра. Мне бы хотелось поехать с вами в Париж и посмотреть картины.

— Салли, — ответил он, краснея, будто вдруг поняв, что она читает его мысли, угадывает желания и страсти. — Это было бы просто чудо, если бы нам с вами удалось взять отпуск в одно и то же время. Я вам столько готов рассказать, так, как в Руане, помните? Сам чувствую, как превращаюсь в отвратительного, навязчивого всезнайку.

Вдруг оба поняли, что самое время заказать жаркое и хлеб. Поев, они вышли на улицу и вернулись на окраину городка. У распятия — того, что стоит у дороги на Бапом, — Чарли вдруг крепко обнял Салли и прижал к себе. Все случилось именно так, как ей в ту минуту хотелось, произошло то, на что она втайне надеялась. В благодарность она ответила ему страстным поцелуем, недвусмысленно говорящим, что она рассчитывает на взаимность. Ответный поцелуй Чарли затянулся, как ей показалось, до бесконечности. Его не смогли прервать ни появившийся невесть откуда крестьянин на повозке, ни грузовик с улюлюкающими британскими солдатами.

И вновь нахлынуло это, ставшее уже привычным, если не закономерным, ощущение скоротечности заполняющего душу счастья. Чем сильнее она сближалась с ним, тем острее ощущала потребность рассказать ему о важности того, на что она решилась. Ей и в голову не приходило первой отстраниться от него, прервать этот упоительный для обоих момент, чтобы не унизить и не разочаровать его. Салли просто чуть повернула голову — будто чтобы перевести дух.

— Мне сегодня в ночь заступать, — сказала она Чарльзу. — А вам долго-долго добираться.

— Но мы ведь поедем в Париж?

— Надеюсь, — коротко ответила она.

Потому что она и на самом деле надеялась на это. Несмотря на все ее попытки не смутить его, не расстроить чем-то ненароком, Чарльз Кондон выглядел чуточку смущенным. Но поездка в Париж не будет просто увеселительной вылазкой. Она станет проверкой для него. И для нее.

— Ну, — произнес он, — наверное, пора возвращаться за велосипедом.

Сев на велосипед, он поставил ногу в ботинке на педаль. Салли сразу же почувствовала, что все-таки испортила ему настроение.

— Чарли! — окликнула она.

Тот выжидательно посмотрел на нее.

— Вне всяких сомнений, — сказала она, — вы — человек особенный.

— Что это значит? — с улыбкой спросил он. — Что значит «особенный»?

— Это значит, что я вас люблю, — ответила Салли.

Чарльз глуповато усмехнулся. Это были слова, ради которых он проделал столь долгий путь.

— Ну, знаете, — пробормотал он, — для такой девушки, как вы, это не просто признание, это нечто большее.


11.  Лето непоколебимых старших сестер | Дочери Марса | 13.  Неукротимая злоба