home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



11. Лето непоколебимых старших сестер

В один из неожиданно ярких солнечных дней, когда раненые отдыхали в кружевной тени дубов и вязов, углубившись в чтение книг и перелистывание журналов — тут же сидела в своем инвалидном кресле и Митчи, — леди Тарлтон отозвала Наоми в сторонку.

— Про настоянию майора Дарлингтона, нашей дорогой Митчи сделали в Булони рентген. Обнаружены затемнения в легких. Ей нужно срочно ехать на юг Франции в санаторий, а как только она немного оправится, первым же пароходом возвращаться в Австралию. Я сейчас подыскиваю подходящую опытную медсестру из Этапля, Вимрё или Булони, чтобы постоянно находилась при ней. И все потому, что трое из наших добровольцев зимой решили нас покинуть — ну, вы ведь не могли этого не заметить? Впрочем, я на них не в обиде.

Наоми про себя подумала, что, принимая во внимание условия работы в Шато-Бенктен, трое — еще весьма скромное число. Стоило ей узнать о болезни Митчи, как в памяти тут же всплыл «Архимед». И подумалось, что именно тогдашний холод и потрясение и обусловили недуг, догнавший ее в Шато-Бенктен.

— По правде говоря, старшая сестра Митчи наотрез отказывается ехать.

В этот момент Наоми заметила, что у леди Тарлтон на глаза навернулись слезы.

— Насколько я знаю, на родине у нее никого. Ни семьи, ни родственников. Тем не менее из нашей английской деликатности я не спрашиваю ни о чем. Думаю, вам будет удобнее расспросить Митчи. И действовать максимально дипломатично, но в то же время настойчиво. Майор Дарлингтон считает, что ей необходимо вернуться на родину — в конце концов, она уже не так молода.

В тот же вечер Наоми едва не столкнулась с медсестрой из добровольцев, которая несла ужин из кухни в комнату Митчи. На девушке в полном соответствии с предписаниями майора Дарлингтона была маска. Эйрдри оповестила решительно всех о том, что Дарлингтон собирается написать статью в «Ланцет»[34] о связи между бактериями в глотках медсестер и сепсисом у их пациентов и, соответственно, о необходимости масок. А порядок их ношения будет определяться, естественно, Добровольческим госпиталем, майором Дарлингтоном, леди Тарлтон, ну, и самим персоналом.

— Позвольте я сама отнесу ужин старшей сестре Митчи, — предложила Наоми.

— Вы? — переспросила медсестра немного усталым, приятным голосом. Эта крепкого сложения девушка однажды многозначительно сказала Наоми: «Ваши солдаты изъясняются исключительно на своем собственном patois»[35]. А Наоми тогда ответила: «Боюсь, они и представления не имеют ни о каком patois».

Взяв у нее поднос, Наоми не стала опускать маску. Какой может быть разговор по душам, если один из собеседников в маске?

Комната старшей сестры Митчи, куда Наоми пригласили войти после того, как она постучала, была чуть больше, чем у Наоми. Французские хозяева, бежавшие от войны, хотя бы оставили плотные гардины — они были задернуты. Однако обстановка была более чем скромной — железная кровать, туалетный столик, комод, небольшой книжный шкаф соснового дерева. Сестра Митчи лежала на чистых простынях в чепце с оборками, сложив руки на животе. Рядом с кроватью стоял протез. Митчи открыто и радостно улыбнулась вошедшей Наоми.

— Входи, — пригласила она. — Еду и чай поставь вон туда. Сначала выпью чаю. А что касается остального… Что-то нет аппетита… Ну, расскажи же мне — ты ведь в Париж ездила?

И Наоми подробно рассказала Митчи о своем визите в столицу Франции, о мистере Седжвике, об остальных Друзьях.

Когда она закончила, Митчи сказала:

— Мне этот Кирнан всегда нравился. С самого начала. Отличный парень.

— Я расстроилась, узнав, что с вами, — призналась Наоми.

— А что со мной?

— Но ведь у вас вроде туберкулез.

— Вроде? — не скрывая иронии, переспросила Митчи. — Вы что-то неточно выражаетесь, сестра Дьюренс. Как я понимаю, эта болтушка леди Тарлтон все тебе рассказала. И подослала тебя ко мне, чтобы ты уломала меня ехать в Марсель. Не поеду, и все. Я не так глупа, как считают майор Дарлингтон и леди Тарлтон.

— Вы говорите, что чувствуете себя лучше, чем когда приехали сюда.

— В супнице суп, как я понимаю? Поставь ее на столик. Что-то захотелось поесть, — попросила Митчи.

— Может, вас покормить?

— Я не ребенок и еще не впала в маразм, так что благодарю покорно. Как только я окажусь в Марселе, меня тут же посадят на идущий в Австралию пароход. Я и оглянуться не успею. А тут еще этот санаторий в Данденоне. Терпеть не могу санаториев. Не в моей натуре сидеть там сиднем. И потом, что это им так приспичило спровадить меня из Франции? Страна кишит молодыми людьми, вот их-то как раз самое время отправить по домам. Меня здесь удерживает то же, что и тебя. Так что не будем спорить. Я серьезно говорю. Лучше не спорить.

Наоми придвинула к ней столик с супницей.

— Прелесть, а не супчик! Да, среди этих «английских розочек» есть отменные поварихи.

— Это, конечно, не мое дело, — заговорила Наоми, — но есть ли у вас родственники в Австралии, которые могли бы вам помочь?

— Ага! — раздраженно воскликнула Митчи. — Родственники? Есть брат на Тасмании, если уж тебе так хочется знать. Но он совсем не подходит на роль сиделки при чахоточной. И я не считаю брата родственником в полном смысле слова. Меня там просто забыли. К тому же я там целую вечность не показывалась. Даже Мудрое — и тот для меня далекое прошлое, а уж Египет и подавно. Мой дом здесь, нечего и думать, чтобы выкинуть меня из родного дома. И леди Тарлтон должна быть мне за это благодарна, а не ходить да науськивать тебя меня уговаривать.

— Я считаю, вам ни к чему было приезжать во Францию, — сказала Наоми. — Но я понимаю, что у вас на этот счет другое мнение.

— И ты бы приехала, окажись ты на моем месте. Тебе ведь не хочется, чтобы меня в один прекрасный день не оказалось на встрече майора Дарлингтона с этими сытенькими барышнями из хороших семей? Не хочется ведь. Все дело в том, что никому здесь не будет покоя, пока все это не кончится. До самого последнего взрыва между Фландрией и Соммой.

Она вернула Наоми супницу, и та поставила ее на поднос. Тут Митчи зашлась кашлем, Наоми приложила ей ко рту старое полотенце. Приступ кашля мало-помалу закончился.

— Ну что вытаращилась? Пока что кровью не харкаю. Ну, разве что изредка.

— Больше не буду на вас таращиться, — пообещала Наоми.

— И вот еще что — никогда не затрагивай эту тему, а не то поссоримся. Это же относится и к леди Тарлтон. Но хватит об этом! Ты только помни — помогая этой даме, я имею в виду леди Тарлтон, мне столько пришлось и в поездах трястись, и в кузовах грузовиков, и Бог знает еще где. Создавать базы подготовки для наших деревенских дурочек — начинающих медсестер, навещать их, чтобы они не разбежались по большим городам. Леди Тарлтон не ищет за это никаких похвал от кого бы то ни было, зато прямо с ума сходит, если видит свое имя в газетах. И она это заслуживает. А тянуть лямку приходилось мне. Я-то двужильная. И поэтому теперь тоже могу рассчитывать на благодарность. Меня так просто не вышвырнешь на какой-то там юг. Этот кусок Франции охвачен войной, здесь и беды, и все мои друзья. Здесь я и намерена оставаться до последнего дня.

Сестра Митчи пригубила чай. Скривила губы и нахмурилась.

— Вот и чай остыл. Слишком много я тебе тут наговорила, черт бы меня побрал.

— Хотите, я еще принесу? — предложила Наоми.

— У тебя и без меня хлопот полон рот, — ответила Митчи. — Пусть кто-нибудь из этих «английских розочек» потрудится.

— Нет-нет, я все же схожу за чаем. И потом как раз свободный часок выдался.

— «Свободный часок!» Звучит как одолжение. «Знаешь, милая, у меня как раз свободный часок выдался!» — передразнила Митчи.

— Да не будьте вы, ради бога, такой уязвленной! — с улыбкой сказала Наоми. — А не то вас примут за сестру Дьюренс.


Забота о сестре Митчи вынудила леди Тарлтон вспомнить о горной вилле в Антибе, между Марселем и Ниццей — вилла эта принадлежала семейству ее супруга. Штат прислуги был укомплектован полностью, но из-за великих забот шурину лорда Тарлтона было все как-то недосуг отправить мужскую часть прислуги на фронт. И все это домашнее хозяйство как нельзя лучше подошло бы для выздоравливавшей старшей сестры Митчи. Леди Тарлтон надеялась, что с южным солнышком и морскими бризами Митчи вмиг придет в норму. А здесь непременно отдаст Богу душу.

Стоило Наоми появиться в комнате сестры Митчи, как та расценила ее визит как очередную попытку спровадить ее из Шато-Бенктен. Болезнь здорово подточила Митчи — она была бледна, сильно исхудала, черты лица, в особенности нос, заострились.

— Она думает, это тщеславие не дает мне убраться отсюда, — пожаловалась она Наоми. — Я же хочу остаться, потому что никаких других мест для меня просто не существует в природе.

Наоми считала, что темперамент и энергия старшей сестры Митчи позволяют ей сплачивать людей, причем где угодно. Не исключение и юг Франции. Леди Тарлтон уже подыскала для нее надежную и славную сестру из Красного Креста, готовую в любой момент отправиться вместе с Митчи на целительный юг Франции, дала соответствующие распоряжения и прислуге на вилле на тот случай, если Митчи вдруг вздумает наведаться в Париж. Но создавалось впечатление, что для самой старшей сестры Митчи предстоящий отъезд был подобен топору палача, так что в результате однажды ночью доктор Эйрдри была вынуждена напичкать Митчи бромом.

К вечеру накануне отъезда старшая сестра казалась бледным, едва узнаваемым подобием той Митчи, которую Наоми видела в мельбурнском порту на протезе и с палочкой поднимающейся на борт парохода, который должен был доставить ее в Европу, — центр притяжения племени старших медицинских сестер всего мира. Наоми всерьез опасалась, не принесет ли эта навязанная Митчи разлука с Шато-Бенктен больше вреда, чем пользы, и даже обратилась за советом к доктору Эйрдри. Шотландка, сидя у себя в кабинете, строчила истории болезни. Ее симпатичный носик раскраснелся от холода, а руки были в перчатках — и это несмотря на весну.

— Тебе следовало бы все же поговорить с леди Тарлтон, — едва поздоровавшись, перешла к делу Наоми. — Из этой затеи с отправкой ее на юг ничего хорошего не выйдет.

— Вполне возможно, — не стала спорить Эйрдри, потянувшись к пачке сигарет. — Но попробуй убеди в этом нашу командиршу. Да и Митчи позабудет о своей хвори, стоит ей только попасть туда.

— В медицинском смысле — не спорю, — согласилась Наоми. — Но Митчи просто боится туда ехать.

— Чего и кого ей там бояться? — удивилась Эйрдри. — Господи, кто бы меня туда отправил!

Но шотландка понимала, что от Наоми так просто не отвяжешься.

— Ладно, пойду поговорю с нашей милашкой Полли, — со вздохом сказала Эйрдри. — Но при условии, что и ты со мной пойдешь.

Пройдя по коридору, они постучались в кабинет леди Тарлтон. Им открыла молодая сотрудница Красного Креста, исполнявшая обязанности секретарши. Сама хозяйка кабинета, сидя за столом, с довольно мрачным видом изучала какие-то документы. На первый взгляд могло показаться, что кабинет представляет собой полнейшую неразбериху. Но приглядевшись, они убедились, что здесь царит пусть весьма своеобразный, но все же порядок, — каждая папка лежала на своем месте, и в нагромождениях бумаг усматривалась система. Счета, квитанции, договоры об аренде, накладные на ремонтные работы и доставку продовольствия, мазута для отопления, часть которых, судя по шапкам, исходила от военных инстанций, а не только оплачивалась из бюджета комитета леди Тарлтон, — все лежало на своем месте. Леди Тарлтон подняла голову и со свойственной ей сердечностью приветствовала Эйрдри и Наоми.

Обе предпочли не садиться. Наоми без обиняков изложила свое мнение относительно Митчи. Когда она закончила, леди Тарлтон испустила тяжкий, продолжительный, почти музыкальный вздох.

— Ну, значит, нам необходимо сходить и поговорить с ней, — в конце концов ответила она, кладя ручку на стол и беря шарфик. Они вышли в коридор.

Дверь в комнату Митчи открыла та самая медсестра, которой предстояло сопровождать старшую сестру в Антиб. Митчи поздоровалась с ними, не скрывая мрачного раздражения.

— Ну, вот и мы! — сверкнув глазами, проговорила она. — Бейлифы изволили явиться!

И страшно закашлялась. Леди Тарлтон присела на стул у ее кровати и взяла ее руку в свою. Митчи что-то невнятно пробурчала, но руку не отдернула.

— Что с вами, друг мой? — осведомилась леди Тарлтон. — Я ведь желаю вам добра и только добра.

— Неплохое объяснение для пыток, — парировала Митчи.

— Напротив, я чувствовала бы себя убийцей, если бы не отправила вас туда, Митчи. Здесь ведь такая сырость, то холод, то дожди.

На щеках Митчи выступил румянец гнева и изнуряющей ее чахотки. Она устало вскинула голову.

— Вот если бы меня притащили сюда на носилках с выпущенными наружу кишками, тогда вы бы знали, как быть со мной. Тогда вы бы ко мне прислушались. Но я не в таком состоянии, и потому лишена права голоса. Меня снисходительно опекают, поглаживают по руке, а потом вдруг объявляют — через санитаров! — мол, вас подвезут до поезда и вообще начинают обходиться как с какой-нибудь засидевшейся нахлебницей… Еще одно, — продолжала старшая сестра Митчи, задыхаясь, но твердо решив высказать все, что накипело в душе, — меня отчего-то все стали считать упрямицей — выжившей из ума старухой или же, наоборот, четырехлетним ребенком. И умасливают, и веселят, а если понадобится, и за шиворот готовы взять.

— Друг мой, — вновь обратилась к ней леди Тарлтон. — Никто не собирается ни к чему вас принуждать.

— Приятно слышать. Попробовали бы только — я бы и с места не сдвинулась.

Леди Тарлтон опустила глаза и молчала.

— У меня самые серьезные причины остаться здесь, — вновь заговорила Митчи, — поверьте. Уже потому, что я не собираюсь здесь о них распинаться, нет ни малейших оснований считать меня полоумной старухой. И вот такой вопрос: смогу ли я регулярно получать официальный список убитых, раненых и пропавших без вести? Там, в Антибе?

— Нет, не думаю. Все здешние ужасы пусть здесь и остаются.

— Но ведь это важно. Таков этот мир. Ужасы, гибель, разрушение и так далее.

— Ради всего святого, — попыталась отговорить ее леди Тарлтон. — Вы сделали куда больше, чем кто бы то ни было еще в этом сумасшедшем доме. В этом змеином гнезде. Вы — инвалид, к тому же больны туберкулезом.

И, даже принимая во внимание риск задеть, оскорбить вас своим решением, я не могу обречь вас на верную смерть здесь, мой дорогой друг!

— Мне на все это наплевать, — сказала Митчи. — Я бы предпочла оставаться здесь со своими подружками в масках, чем отправляться куда-то, где люди ходят без масок, но которые мне не друзья. И… мой мальчик.

Наоми судорожно сглотнула. Она поняла, что все решилось. Что в эту секунду леди Тарлтон отказалась от своего плана отправить Митчи в Антиб.

— Схожу принесу вам чай, — сказала Наоми.

— Добрая девушка, — проговорила Митчи, — будто живой упрек всем нам за то, что превратили ее чуть ли не в горничную.

— Хорошо, — тряхнула головой леди Тарлтон, когда Наоми вышла, но могла услышать все, что говорилось в комнате Митчи. — Судя по всему, от Антиба придется отказаться. Но, старшая сестра Митчи, вы должны твердо пообещать мне, что не умрете здесь!

— Если он выживет, — ответила Митчи, — то и я тоже.


Заваривая чай, Наоми раздумывала над тем, что услышала от Митчи. Старшая сестра Митчи считалась в Шато-Бенктен кем-то вроде всеобщей тетушки. И то, что у нее могут быть и собственные дети, как-то не приходило в голову. Выдержав паузу, она вернулась в комнату Митчи. То, что Митчи окажется разведенной, не было бы чем-то таким уж из ряда вон, но сюрпризы не исключались.

Когда она подошла к дверям, из-за них не доносилось ни звука. Скорее всего и леди Тарлтон, и Эйрдри уже ушли. Митчи абсолютно спокойно, без следа неприязни пригласила Наоми войти. Едва та переступила порог и стала разливать чай, как Митчи попросила ее сесть. От Наоми не ускользнуло, что старшая сестра Митчи торопливо утирает слезы. Однако эти слезы нисколько не походили на слезы беспомощности.

Его отец, сказала она, хирург. Как раз сейчас он должен приехать в Австралию из Эдинбурга. Весь из себя свеженький, нахватавшийся новых идей. Тонкие черты лица. Куча талантов. Он понимал, что знает куда больше других, но никогда этим не козырял. Как понимал и то, что знает далеко не все на свете, и никогда не совал свой нос туда, где был профаном. В общем и целом приятный человек. Мужчины могут быть приятными во всем, кроме одного. Тогда, оказавшись в Мельбурне, он вел себя как стопроцентный холостяк, предпочитая умалчивать, что женат и что его жена ждет ребенка, поэтому и не смогла поехать с ним. Он никогда особо не распространялся о себе. И казался… ну… слишком юным, что ли, в общем, он совсем не производил впечатления женатого человека.

После всего, что между нами произошло, я уехала на Тасманию, где, прикинувшись вдовой, родила в Хобарте мальчика. Мать моя — она была, конечно, молодчина, настоящая женщина. А отец — тот вообще сделал вид, что ничего особенного не произошло. А мать села и написала всей родне, дескать, она чудом забеременела — вот так сюрприз! В сорок пять-то лет! И мы зажили все вместе, а когда мальчик родился, она сама забрала его из больницы, стала его растить, как собственного сына, и все твердила, мол, это мой сынок. Ну, а мне, соответственно, отвели роль старшей сестры, это стало, так сказать, официальной версией. И мой сын в нее поверил. Естественно, все это иначе чем малодушием с моей стороны назвать нельзя. Но, с другой стороны, я стремилась уберечь сына от того, чтобы ему навесили ярлык незаконнорожденного. И когда я уехала работать и оставила его с мамой… я поступила так ради него. И… ради себя тоже. Стоило мне его увидеть, как меня охватывала радость. Но я тут же ощущала и укор совести. И так было всегда. Вот теперь вы знаете, что я за фрукт. Дура и пустышка.

Когда мы с ним встретились в Булони этой весной, я все ему рассказала. Он вышел из себя — выскочил из кафе, а я вернулась к себе в квартиру. Но позже в тот же день все же отыскал меня, хмуро попросил прощения, обнял меня и разревелся. Ах, мой дорогой мальчик! Он до сих пор не избавился от двойственного отношения ко мне, я это чувствую. Воображаю, каково ему это: всю жизнь старшая сестра, а тут на тебе! — оказывается, она тебе мать, вот так-то! Дело в том, что если я потащусь в этот Антиб, мы с ним уже не сможем видеться. Случись что, я не смогу к нему приехать и быть рядом.

Наоми протянула руку и смущенно накрыла ею руку старшей сестры Митчи.

— Вероятно, это и переубедило леди Тарлтон, — сказала она.

— Вот что я тебе скажу, — сказала Митчи. — Мне наплевать на то, что она там подумает. Как и на то, что подумают другие. Пусть хоть всем растрезвонит!


В мае эвакопункт пережил наплыв раненых. Медсестры заметили, что раны у всех свежие — полученные час-полтора назад, поскольку линия фронта успела значительно продвинуться. Ходили слухи, что сам пункт эвакуации раненых тоже перебросят на несколько миль к северо-востоку.

Ужасы фронта материализовались для Салли в образе таскающих носилки санитаров с впалыми от изнеможения глазами, которые, бывало, прибывали на пункт эвакуации раненых прямо с передовой, отыскав палатку или барак, выпивали чашку чая и ложились прикорнуть где-нибудь в уголке. Санитары вытаскивали тех, кто выжил, из жижи окопов и подтаскивали поближе к вытоптанным на земле дорожкам, по которым подносили боеприпасы, мотки колючей проволоки и провиант. Потом они семенили со своим грузом по доскам, колыхавшимся под ногами точно палуба в шторм — все это Салли узнала из рассказов одного санитара. Одно неверное движение, и носилки накреняются, и раненый падает в кажущуюся бездонной трясину.

Тем временем изобрели новинку — горчичный газ. Он поражал уже не диафрагму, а сами альвеолы. Диафрагму он просто выжигал. Этот газ вообще все сжигал — глаза, лицо, слизистую оболочку и стенки легких. Пораженных газом первым делом раздевали донага в приемном отделении, откуда доставляли уже в специально оборудованное газовое отделение, где раскладывали по свежезастеленным койкам. Раздевание было неотъемлемой частью этого процесса — маслянистый иприт и его испарения проникали повсюду, пропитывая обмундирование, которое потом приходилось сжигать.

Салли — ее назначили в газовое отделение в рамках системы овладения навыками обращения с различными категориями раненых — следила за работой медсестер и санитаров, опрыскивающих тела отравленных двууглекислым натрием. Другие медсестры спешно подносили миски с горячим раствором соды — для ингаляций. Если отравленных так и не удавалось избавить от ощущения, что они захлебываются легочной жидкостью, тогда в ход шли кислородные маски. Медсестры делали все, чтобы спасти этих голых, покрытых пузырями ожогов людей: вызывали у них рвоту, чтобы те избавились от проникших в пищевод и желудок ядов, промывали глаза, нос. Но и сами медсестры испытывали на себе последствия газовых атак — исторгнутый из организмов раненых яд отравлял и персонал, санитары и медсестры время от времени выбегали из палатки на свежий воздух, чтобы откашляться и отдышаться.

Как-то в один из обходов майор Брайт обмолвился Салли, что боли, которые испытывают отравленные газом солдаты, сравнимы с тем, как если бы им через носоглотку непрерывно прокачивали уксусную эссенцию. Она не раз замечала застывший в глазах раненых страх — им казалось, что зловещие незримые воды смерти вот-вот сомкнутся над ними.

Им давали хлороформ или морфий — унять обуявший их ужас и нестерпимую боль сожженных альвеол. Палатный врач не раз требовал, чтобы Салли сделала раненому кровопускание, тем самым уменьшая объем жаждущей кислорода крови. Если у раненого из-за отека легких — внутреннего удушья — происходила остановка сердца, Салли и медсестры отделения хватали шприцы с живительной камфарой и слизеобразующими средствами, чтобы вернуть умирающего к жизни.

Однажды вечером, когда прибыли санитарные машины и работа в приемном отделении была в самом разгаре, Салли шла вслед за санитаром и раненым, которому тот помогал идти. Санитар освещал дорогу керосиновой лампой. Она возвращалась из приемного отделения, куда заходила узнать, сколько примерно раненых можно ожидать в ближайшее время. Стоял обычный для этого времени суток шум — стоны, крики, команды, гул разговоров вполголоса. Внезапно в небе послышался резкий нарастающий не то свист, не то гул. Она поняла, что это аэроплан. Салли почудилось, что он пикирует прямо на нее. Она уже было открыла рот, чтобы криком предупредить идущих впереди. Но ее крик потонул в этом адском вое, а еще секунду спустя она будто рухнула в вакуум, и тут же неведомая сила, подбросив вверх, швырнула ее на землю. Салли упала плашмя, не успев на лету подумать о том, как устоять на ногах. И, не устояв, повалилась на бок.

Время остановилось. Она продолжала лежать на голой земле.

— Тушите свет! Тушите свет! — кричал кто-то.

Салли узнала по голосу дежурного по палате сержанта.

Она с трудом повернулась на другой бок. И увидела лежащую в отдалении на усыпанной гравием дорожке лампу, за светом которой следовала, а чуть поодаль — оторванную руку с зажатым в ней тускло светящимся карманным фонариком. И как только немец сверху разглядел свет — стекло лампы затенял металлический козырек, но ночной воздушный охотник каким-то образом заметил его и молниеносно атаковал. Зияла воронка, края ее были сплошь усеяны фрагментами тел и обломками носилок. Второй санитар с израненным лицом, ритмично покачиваясь, сидел на земле. Они с Салли были единственными, кто по чистой случайности уцелел.

Салли поднялась на ноги. Стояла неестественная, жуткая тишина, ничего общего с настоящей не имевшая. В ушах невыносимо звенело. В небе продолжали гудеть аэропланы. Что погнало ее в отделение? Страх? Вдруг рядом шевельнулась чья-то тень — пастор англиканской церкви, регулярно служивший молебны и одновременно исполнявший обязанности санитара, вынырнул из темноты и ухватил Салли за руку.

— Вы должны идти в укрытие, сестра! — выкрикнул он.

Его слова вывели Салли из себя.

— Ничего я не должна, кроме того, что быть в отделении, — отрезала она.

Онора Слэтри волокла к окопам завернутого в одеяло и перебинтованного пациента. Картина показалась Салли до предела абсурдной. Но у нее не было времени на раздумья и оценки. Она со всех ног бежала в обычно тускло освещенную, но теперь ярко сиявшую палатку отделения: одна из керосиновых ламп, упав на пол, разбилась вдребезги, и разлившийся керосин вспыхнул. Вместе с палатным врачом они кое-как сбили одеялами пламя. Раненые, те, кто не то что встать, а шевельнуться не мог, в ужасе созерцали эту картину. Видимо, бомбежка встряхнула их, вывела из состояния полузабытья. Вдалеке продолжали греметь взрывы — противник, вероятно, пытался уничтожить склад аэростатов воздушного заграждения — из личной ненависти пилотов к этим штуковинам.

— Я здесь, с вами! — прокричала Салли пациентам, едва слыша сама себя среди грохота.

Позже она устыдилась своей эмоциональности, показавшейся ей слишком мелодраматичной.

— Идите к выходу и следите за всем, что увидите! — распорядился палатный врач.

Распоряжение это прозвучало по-идиотски, но Салли бросилась к выходу, откинула полог и стала всматриваться в темноту, словно могла с ходу определить класс атакующих аэропланов, их численность, поставленные пилотам задачи и бомбовую нагрузку. В кромешной тьме между отделением и окопами где-то с десяток солдат, стеная и причитая, бродили взад-вперед. Другие опустились на колени или разводили руки в стороны и кричали, кричали. Недиагностированные, отметила про себя Салли.

Она увидела выходящую из торакального отделения Онору — чего ее туда занесло? Та вела еще одного солдата.

— Что ты делаешь? — невольно вырвалось у Салли, и только сейчас она поняла, что все дело в сомнамбулизме Оноры.

— Доставляю солдат в окопы, — прозвучал ответ. — Я привела туда одного, но он оказался немцем. Представляешь?

В глазах Оноры застыло безумие — она хотела перетащить всех до единого раненых из всех отделений в щелеобразные траншеи. И санитары из газового отделения повели раненых в спасительные окопы.

Онора металась туда-сюда. Салли вернулась в палатку газового отделения, прошла мимо в ужасе раскрывших глаза медсестер и санитаров, понявших, что происходит что-то очень и очень важное. Палатный врач оставался рядом с теми из отравленных газом, кто не мог передвигаться самостоятельно. Двое медсестер пытались надеть на головы пациентам миски вместо касок. Эта неожиданная и, в общем-то, разумная идея защитить головы солдат от осколков вселяла в медсестер надежду, что они хоть как-то, но контролируют ситуацию.

Палатный врач сообщил Салли о том, что происходит в операционной. Разило хлороформом и эфиром. Если в операционной начнется пожар, то, невзирая на последствия, всех отравленных газом необходимо срочно уводить.

Салли побежала к медсестре, стоящей у второго входа в палатку. Они увидели, как операционную охватывает пламя. В воздухе висел запах эфира из лопнувших бутылей, эфир, воспламеняясь, усиливал пожар.

До Салли донеслись жалобные вопли раненых. Кто-то что было мочи кричал:

— Шланги не работают!

Выстроившись в ряд и передавая друг другу ведра с водой, санитары и медсестры пытались сбить пламя. А что с хирургами, операционными сестрами и остальным персоналом? Неужели они так и остались там? Тут ведрами воды не поможешь, в ужасе подумала Салли. Тут нужен песок или земля — только ими можно потушить огонь. Бросившись в газовое отделение, она крикнула, чтобы все — и хирурги, и медсестры — как можно скорее уводили раненых в окопы.

— Уходите отсюда, сестра! — приказал палатный врач.

— Я не уйду!

— Уходите сию же минуту. Я уже отправил отсюда всех медсестер.

— Хорошо, — согласилась Салли.

Ничего, она будет действовать самостоятельно, раз уж она свободна от ночного дежурства.

Едва она повернулась уходить, как послышался грохот еще одного взрыва. Она стала силой заставлять обезумевших людей укрыться в траншеях, те сопротивлялись изо всех сил. Тут она вспомнила о торакальном отделении и помешавшейся Оноре.

Неожиданно загудела сирена, сигнал должен был прозвучать раньше, когда все только начиналось. Но и сейчас он внушил утерянную было уверенность. Внезапно наступившая тишина вдруг представилась в образе некоей гигантской ладони, накрывшей землю. В ней потонули и голоса, и даже крики. Воздух по-прежнему был пропитан химической вонью объятой пламенем операционной, вокруг ярко-красными снежинками носились искры.

Салли слышала жалобные причитания раненых, доносившиеся из уже наполовину рухнувшей палатки. Там, внутри, Онора укладывала рвавшихся подняться раненых. Салли обратила внимание, что у одного из них из ушей идет кровь, видимо, от взрыва лопнули барабанные перепонки. Подошли санитары и стали пытаться выпрямить покосившиеся опоры палатки. И потом, словно повинуясь какому-то безмолвному сообщению, что им здесь делать уже нечего, Салли и Онора вместе вышли из палатки, которую кое-как удалось восстановить. Раскаленные угли — все, что осталось от операционной, — обдавали жаром все вокруг. Салли решила вернуться в газовое отделение, ей пришлось миновать зияющую воронку, края которой были усеяны останками отравленных солдат и санитара. Она увидела, что, завершив неравный бой с огнем, к ней направляются Фрейд с Леонорой, причем ни по их виду, ни по походке никак нельзя было догадаться о только что промчавшемся над эвакопунктом кошмаре — обе не спеша шли к торакальному отделению, старательно, но без следа потрясения или ужаса обходя оторванные руки, ноги, головы. Поравнявшись с Салли, Леонора сказала:

— Санитар мне рассказал. Бомба угодила в морг. Вот так победное завершение атаки!

По территории эвакопункта бродили раненые, которым не успели поставить диагноз, — кто-то трясся, кто-то что-то бормотал, кто-то был погружен в молчание. Выяснилось, что одного из них обнаружил на дороге на Дёз-Эглиз какой-то санитар. Санитары разыскивали разбежавшихся недиагностированных раненых, приводили их назад в эвакопункт, поддерживая под локоть или приобняв за плечи. Все выглядело вполне обычно — один боевой товарищ помогает другому, — но у Салли при виде этого слезы подступили к горлу. Вернувшись в газовое отделение, она стала вспоминать ужас, который начался, когда она была в приемном отделении, бомбы, волей случая уносившие живых в царство мертвых.

С началом нового дня медсестры собрались в столовой, по пути — при свете все выглядело куда страшнее и детальнее, — рассматривая то, что осталось от операционной. По чистой случайности, как узнала Салли от Фрейд, в операционной в ту минуту никого или почти никого не было. Хирургов как раз вызвали в приемное отделение. Но двое оставшихся там санитаров погибли — их разметало по всему эвакопункту.

За столом женщины пили чай, заедая его хлебом, родным квинследским хлебушком, так напоминавшим о доме, покое, уюте, об их сонном континенте. Постучав у полога в палатку, прибыл майор Брайт и объявил всем с по-мужски невинным видом и, разумеется, совершенно некстати, что было воспринято даже с некоторой долей сентиментальности, что он представил весь персонал к медали «За боевые заслуги». Решительно всех — и тех, кто распихивал едва не лишившихся рассудка от страха больных по окопам и щелям, и тех, кто вместо касок напяливал им на головы миски, и даже санитаров, криками подгонявших полумертвых раненых, — одним словом, решительно всех. Но, добавил он, будто пытаясь удивить переживших эту ночную вакханалию, все-таки именно жребий должен по справедливости решить, кому именно из них достанется эта награда.

Его никто не перебивал — просто оттого, что майор Брайт был хороший парень. Но ратные амбиции в данный момент мало заботили медсестер. Самым забавным оказалось, что тот самый капитан, которого Онора вытащила из отделения раненных в грудь, не был никаким не немцем, а просто-напросто говорившим по-немецки довольно известным романистом по имени Александр Саутуэлл, который приходился племянником лорду Финистерру, бывшему члену кабинета министров Великобритании. Явно от нечего делать кто-то высказал мысль, что медали достойна вообще только Онора. Тем более что этой тщедушной женщине непонятно как удалось протащить на себе почти двухметрового детину из отделения до траншеи.

И Онора, едва покончив с ужином, в буквальном смысле бросилась исполнять обязанности дальше. Казалось, кроме них, для нее ничего на свете не существует. И дело было явно не в сочувствии к раненым. Она действовала словно бездушный автомат. Скорее всего подобное рвение каким-то образом было связано с Дэнкуортом.

— Пусть идет, — изрекла старшая медсестра Болджер. — Через час или около того я вытащу ее оттуда.

Салли вернулась в свое отделение, но потом опять заглянула в столовую выпить чашечку чая. Большинство пострадавших от газа уже отправили по госпиталям. Теперь тамошнему персоналу предстояло возвращать их к жизни. Всех здешних ждала передышка — до того, как обустроят новую операционную. Онора вернулась в сопровождении старшей медсестры Болджер — по пути к палатке обе болтали как ни в чем не бывало.

Вернулась и Карла Фрейд. Утром она помогала в эвакуационном отделении — следила за погрузкой раненых в санитарные машины, направлявшиеся в тыл. Войдя в палатку, она увидела Онору, Салли и остальных, включая Лео, и обвела их пристальным взором. Онора что-то писала, примостившись за столиком для выписки карточек, — все подумали, уж не очередное ли послание в лондонское бюро, и это отнюдь не исключалось, принимая во внимание трагические события минувшей ночи.

— Послушайте, — заговорила Карла Фрейд, — вы ведь наверняка слышали о моем хирурге. О Бойтоне. Он американец, прибывший сюда в составе Британского медицинского корпуса. Так вот, можете не тратить время на домыслы и пересуды. Все это правда. Я сама дам вам знать, в случае чего. И он, и я вполне могли заживо сгореть сегодня ночью. Но вот не сгорели. И пусть теперь все мои лемносские подруги не считают меня «беднягой Карлой».

Закончив эту тираду, она уселась. Салли не знала, то ли поздравить Фрейд, то ли промолчать. Может, мы все вдруг сбрендили, только не замечаем этого, мелькнуло у нее в голове.

— Это хорошая новость, — сказала Лео.

Идеальный ответ, не придерешься.

— Уверена, вы будете счастливы.

— Ну, значит, все, как говорится, заметано. Спасибо вам, — поблагодарила Фрейд.

— Еще что-нибудь расскажешь? — полюбопытствовала Лео. — Хотелось бы узнать побольше.

— Ну, его мать — англичанка, отец — американец, в Чикаго у него практика. Он не иудей, стало быть, по этому поводу в Мельбурне поднимется сразу вой. А в Чикаго я просто не стану их слушать. И еще одно… — Тут она заговорщически подмигнула. — На этом все мои мечты и томления в ожидании принца на белом коне заканчиваются. Мы, бабы, — круглые дуры. Никак не можем отделаться от привычки предложить себя при случае. Принести в жертву свою девственность. Так с нами и бывает. — Тут она повернулась к сидящей спиной к ней за столиком и продолжающей самозабвенно строчить Оноре: — Онора! Онора! Дорогуша! Послушай-ка ты меня. Он погиб, этот твой любитель пикников с Лемноса. Погиб. Не заслужил он смерти, но что поделаешь? На самом деле ничего не поделаешь. Бог свидетель — хватит с тебя этой писанины.

Онора, перестав писать, застыла как изваяние, но не обернулась. Фрейд прошла к ней и положила руки на будто сведенные судорогой плечи Оноры. Но тут, словно разрывая воздух в клочья, взревела сирена. Вражеские аэропланы возвращались. Донесся рокот двигателей идущих на малой высоте нескольких машин. При разрыве первой бомбы Салли словно окаменела. Женщины бросились вон из палатки — не выдержали. Когда эхом докатился грохот следующего разрыва — где-то примерно в километре дальше по дороге, — этого мочевой пузырь Салли уже вынести не смог. По крайней мере, ей так показалось. Вбежал санитар-сержант.

— Леди! В окопы! В траншеи и в окопы!

Но Салли бросилась в реанимационное отделение взглянуть, скольких из прибывших этой ночью еще можно вывести. Оказалось, никого. Им уже ничем нельзя было помочь, но она должна была хотя бы знать их номера. В отделении еще оставались две насмерть перепуганные, бледные медсестры. И четверо раненых, увидев которых даже желторотый новичок-санитар махнул бы рукой — как минимум трое были явно не жильцы! Поза девушек, вполне профессиональная, — сложенные вместе полуопущенные руки — отчего-то напомнила Салли фразу Фрейд: «Принести в жертву свою девственность».

Потому что и она была не против принести в жертву свою.

По ее совету медсестры снова надели миски на головы раненым — выглядели эти сползающие на лицо псевдокаски почти комично. Затея сама по себе, может, и благородная, но начисто лишенная смысла, да и небезопасная, если вдуматься. Они еще вдоволь посмеются над этим. Но сейчас все выглядело серьезнее некуда. Что-то еще — например попытаться заставить их укрыться под койками, — наверняка прикончило бы их. Ибо слишком уж плохи были эти солдатики, чтобы добраться до остатков операционной, не говоря уж о том, чтобы выдержать анестезию. Но мысль, что они без медсестер пропадут, была просто невыносима. Тем временем в рокоте германских аэропланов обозначился некий затяжной ритм второстепенных инструментов.

Салли, сама не понимая, почему, взяла за руку одного из раненых — нежно, спокойно, словно чтобы проверить у него пульс. И тут же заметила стоящего в проходе майора Брайта.

— Ради бога, вы… — прокричал он, но вынужден был переждать взрыв и только потом договорить: — Ради бога, вы обязаны спуститься в траншею, сестра Дьюренс. Покажите пример остальным, ради бога, будьте для них примером!

Сопровождавшие его две молоденькие сестрички непонимающе уставились на него.

— Это приказ генерала Бердвуда, — продолжал кричать он.

Она жестом позвала двух медсестер следовать за ним. Ей страшно хотелось писать, Салли страшно боялась невзначай обмочиться, если вдруг вблизи рванет.

Майор Брайт несся рядом с ними до самой узкой траншеи, помог спрыгнуть туда и затем провел их к землянке, Салли до сих пор не доводилось бывать в подобных сооружениях — вырытая в земле глубокая яма, сверху прикрытая бревнами и мешками с песком. У входа он взял Салли за локоть. Лицо майора приняло багрово-красный оттенок.

— Понимаю, вы не первый день на фронте, но я-то дольше. Как вы отважились на такое?

В землянке на деревянных лавках сидели несколько медсестер. Салли разглядела Онору, Фрейд, в последнее время рьяно пытавшуюся отвлечь Онору от ее нездоровых иллюзий. Присутствовала и старшая медсестра Болджер.

Плача, Онора говорила, обращаясь к старшей:

— Ну, и порядочки здесь! Солдаты, видите ли, против, чтобы мы разбегались по укрытиям.

— Это сегодня они солдаты, — ответила старшая. — А завтра? Кто будет возиться с ними завтра, когда их ранит, если нас разорвет на мелкие кусочки?

Онора мрачно кивнула. Старшая медсестра достала из кармана книжку. Постучав по обложке пальцем, она погрозила зажатой в руке книжкой в направлении продолжавшихся разрывов.

— Если вы по сигналу не прибежите сюда, — предупредила она, — очень может быть, что всех нас вообще заберут с пункта эвакуации раненых. Генерал утверждает, что вовсе не желает никого подвергать опасности и категорически запрещает даже показываться этим «голубям». Уяснили? — Размахивая книгой, старшая продолжала: — Вам еще нужно заплатить за обеды. И пожалуйста, не пытайтесь меня убедить, что у вас нет при себе денег.

Раскрыв свой талмуд, она принялась водить пальцем по строчкам сумм, которые медсестры должны были за шерри, лимонад, имбирное пиво, вино, бренди и так далее.

Вдруг над самой их головой прогремел страшный взрыв. И как всегда, застал их врасплох. Их швырнуло друг на друга. В ушах стоял жуткий звон. Но старшей хоть бы хны — она продолжала монотонно перечислять суммы долгов.

— Слэтри: 11 шиллингов и 6 пенсов, Фрейд: 12 шиллингов и 8 пенсов, Кэйсмент: 18 шиллингов и семь пенсов — многовато вы едите шоколадок, Кэйсмент…

Сирена возвестила об отбое угрозы с воздуха, однако старшая еще долго перечисляла им цифры набежавших задолженностей.

В следующие дни из-за рокота двигателей аэропланов почти невозможно было прикорнуть днем хоть на часок, а снотворное медсестры не принимали из боязни проспать прибытие очередной партии раненых. После захода солнца вражеская авиация беспрерывно барражировала в небе над Дёз-Эглиз, безуспешно пытаясь различить, где жилой дом, а где замаскированное орудие британцев. Ходили слухи, что в связи с участившимися атаками с воздуха англичане перебросили артиллерийские батареи дальше на запад.

Не было ничего страшнее в те летние ночи, чем бросать перепуганных, выпучивших глаза мальчишек, прекрасно понимающих, чем грозит такой авианалет и тем не менее не способных сдвинуться с места без посторонней помощи. Но и не было ничего приятнее, чем, забившись в землянку и уйдя в себя, с виноватым видом выслушивать эту так напоминавшую тетушку пожилую старшую сестру, под то усиливающийся, то ослабевающий грохот нудно перечисляющую, кто сколько должен и за что.


Мисс Дьюренс! | Дочери Марса | 12.  Сумасшедшие деньки