home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Мисс Дьюренс!

Ваше письмо догнало меня на пути из Австралии, откуда меня наконец направили во Францию в качестве офицера-железнодорожника и где я рассчитывал встретиться с Вами. Сказать, что я разочарован, значит, не сказать ничего. И больше всего разочарован тем, что Вы столько медлили, прежде чем сообщили мне о том, что у меня не остается никакой надежды на Ваши ответные чувства. Мне остается лишь верить в то, что дело вовсе не в моей ноге. И больше всего меня задело, что Вы так долго держали меня в неведении относительно Ваших чувств ко мне. Я всегда представлял Вас человеком несколько иного склада, хотя Вы неоднократно предупреждали меня, чтобы я не обольщался на Ваш счет. Поэтому я не имею права обвинять Вас ни в чем.

Но еще раз повторю — Вы столько месяцев молчали! По пути я не раз мысленно представлял себе нашу с Вами встречу во Франции. Ну, значит, был дураком. А вы были со мной неискренни. Больше мне сказать нечего.

Капитан Робби Шоу

Первым чувством Наоми после прочтения этого письма был стыд. А потом раздражение от спесивого морализаторства лейтенанта Шоу. По его тону можно было предположить, что они помолвлены. В этом и состояло его заблуждение. Она как раз обходила отделение, где трудились «английские розочки», но охватившая ее злость не позволяла думать ни о чем другом.

— Какая доза, вы сказали? — спросила у нее одна из «розочек», и Наоми пришлось объяснять все сначала.

Однако несколько часов спустя наступило нечто вроде передышки. Она отбросила мысли об этом фатальном браке. И помог ей Кирнан.

Пока Наоми освобождалась от оков, связывавших ее с беднягой Робби, и ждала письма от Кирнана, сестра Митчи подхватила простуду, молниеносно перешедшую в воспаление легких. Она ахала, охала и мучилась какими-то жуткими воспоминаниями о пережитом в детстве и юности. И даже на «Архимеде». Наоми и не сомневалась, что без «Архимеда» сестра Митчи в бредовом состоянии никак не обойдется, ведь даже ей самой не удалось вытравить из памяти этот кошмар.

Диагноз Митчи ставила доктор Эйрдри. Пожаловал и майор Дарлингтон, поинтересовался температурой, общим состоянием. Леди Тарлтон сидела подле Митчи и читала вслух, потому что Митчи в бреду все время бормотала о каких-то призраках. А когда ей заметно полегчало и она уже могла вставать и передвигаться, опираясь на палочки, Митчи поразила коллег, сказав, что сил у нее ничуть не убавилось. После этого леди Тарлтон шепнула Наоми, мол, неплохо бы отправить ее в Англию поднабраться сил.

— Вы хотите сказать, что потом ей лучше вернуться домой в Австралию?

У леди Тарлтон был такой вид, как будто она вот-вот упадет по причине упадка сил. Зима обострила черты ее лица. А весна еще не успела восстановить растраченные силы. Она оставалась все той же, аристократически бледной красавицей и по уши погруженной в работу леди Тарлтон. Живописно растрепанные волосы струились из-под французской альпинистской шапочки, которую она носила из-за холодов. Споры с генералами так и не добавили раболепия ее натуре. Она заводила речь об учреждении в Париже этим летом «Австралийского клуба». Ведь когда солдаты после окопов окажутся в столице, им прежде всего будет негде жить. Им останутся только гостиницы Христианской ассоциации молодежи, говорила она, и они будут мести парижские тротуары, не имея возможности даже осмотреть достопримечательности, и потом убеждать себя, что повидали Париж.

Леди Тарлтон уже съездила в Париж и осмотрела там несколько зданий, побеседовала с генералами и, надо признать, кое-чего добилась. Ее неприязнь к военным в чине генералов вызывала у последних взаимное чувство, и в ее стремлении обойти тыловой генералитет было что-то от действий расшалившейся школьницы.

Проходя по отделениям, леди Тарлтон постоянно готова была обсуждать свои баталии с генералами, и австралийцам нравилось, когда она в пух и прах громила этих канцелярских героев.

— Они смотрят на меня такими глазами, — говорила она в своей обычной манере — нос чуть заносчиво вверх, подбородок чуть вперед, — будто я обратилась к ним за разрешением открыть индусский бордель.

Дарлингтон был и оставался ее соратником. Он не только проводил бесчисленные часы в отделениях, включая операционное, где ампутировал пораженные сепсисом конечности, или приводил в порядок те, которые были деформированы в ходе лечения, но и заполнял бланки, писал письма и при этом еще находя время, чтобы разглядывать в микроскоп препараты из тканей живых и уже умерших пациентов на предмет обнаружения в них патологических изменений.

Наоми продолжала время от времени видеться с английскими коллегами в Булони и Вимрё, которые были наслышаны о госпитале для австралийцев леди Тарлтон и считали его дилетантской затеей эксцентричной особы. Комизма ситуации добавляли и слухи о романе леди Тарлтон с главным хирургом — а такие сплетни давно вышли за стены Шато-Бенктен. Все дело было в том, что их собственное начальство — хирурги и просто врачи — всеми силами пыталось внушить медсестрам, что Шато-Бенктен — затея несерьезная, на которую им и равняться нечего. Одна из медсестер, с которой Наоми встретилась в Булони, поинтересовалась, дескать, это не у вас там сходит с ума врач, который заставляет всех напяливать маски?

Такой вопрос сразу вызвал у Наоми приступ верности Шато-Бенктен.

— Думаю, вам стоило бы приехать, — ответила она, — и взглянуть на его данные по сепсису.

Однако приходилось признать, что походка у Дарлингтона журавлиная, а его манера уставиться на тебя неподвижным взглядом наводила на мысль, что это человек, мягко говоря, своеобразный. И он, и леди Тарлтон готовы были смести все вокруг, но заставить оппонента увидеть очевидное там, где они сами это видели.

Вскоре после того, как доктор Эйрдри поставила Митчи диагноз, дыхание Митчи стало затрудненным, а температура подскочила до сорока. Болезнь достигла пика — теперь оставалось ждать кто кого. Митчи уступать явно не собиралась. Это, разумеется, не означало, что она выйдет победительницей, и Наоми это прекрасно понимала. Это просто говорило о том, что сестра Митчи была настроена одолеть смертельную хворь. И возможности впрыснуть ей дарующую благодатное умиротворение инъекцию на сей раз у Наоми не было.

К концу мая пневмония отступила, превратив сестру Митчи едва ли не в старуху. Кисти рук приобрели красноватый оттенок, исхудали, стоило ей протянуть руку за стоящей на тумбочке чашкой чая, как пальцы начинали трястись. Наоми не имела возможности часами сидеть у ее постели. Ее назначили старшей по отделению и — фактически, но не по званию — старшей сестрой. Мысль о том, что ей следовало бы и получать, как старшей сестре, нисколько ее не тревожила, скорее забавляла. Мирские заботы подобного плана Наоми не волновали, она метила выше. Вот вырасти в глазах леди Тарлтон и майора Дарлингтона — дело другое, к этому она стремилась.

И вот, наконец, письмо от Кирнана!

Вы должны простить мое затянувшееся молчание — по крайней мере, уповаю на то, что буду прощен. Я получил Ваше письмо, в котором Вы рассказали о Вашем решении насчет Робби Шоу. Не скрою, оно меня порадовало. Я испытываю к вам огромную любовь. Мы долго блуждали в потемках и наконец-то обрели друг друга. Вам так не кажется? Если нет, в таком случае меня для вас не существует. И сейчас я обращаюсь к женщине, освободившей себя, и при этом предлагаю ей новые кандалы.

Затем он перечислял дни, когда будет в Париже.

Если мое письмо — не чистейшая мистификация, предлагаю Вам следующее: пусть наше обручение состоится в часовне Друзей в Париже. Там, оказывается, и такая есть. Разумеется, вы можете и сами выбрать место, если хотите, пусть все произойдет там. Что же до моего предложения, там церемония хоть и ответственная, но она никак не свяжет Вам руки, она основана на здравом смысле и скромная. Мне представляется, что это как раз Вам подходит. Вы не принадлежите к «Друзьям» и не обязаны принадлежать, и я Вас не заставляю и никогда не заставлю. Вы мне дороже всего на свете.

Если это письмо покажется Вам безумием, не утруждайте себя ответом на него…

Наоми сразу же поняла, что их с Кирнаном предпочтения полностью совпадают. Она именно так все себе и представляла — «никак не свяжет Вам руки, она основана на здравом смысле и скромная». Не составит никакого труда убедить леди Тарлтон, что ей необходимо повидаться с женихом (термин «возлюбленный» явно не подходит к их случаю) в Париже. Для Кирнана было очень важно, чтобы церемония помолвки прошла в соответствии с его конфессиональной принадлежностью.

— У вас есть жених? — спросила леди Тарлтон.

— Да, получила от него письмо с предложением помолвки, — призналась Наоми.

— Помолвки? Он не иудей? — продолжала допытываться леди Тарлтон.

— Нет, он член «Сообщества Друзей».

— Квакер, стало быть, — отметила она. — Как интересно! И моя семья тоже были квакеры. А вот я… Впрочем, не стоит об этом. Вообще-то квакеры менее склонны к ханжеству, чем остальные. Понимаете, что я имею в виду?

В Булони Наоми села на дневной поезд до Парижа, а там добралась до Дома британских медсестер — богато украшенного здания у Марсова поля. По случаю помолвки лейтенанту Кирнану дали краткосрочный отпуск — на один день. Он заехал за Наоми, как и предупредил в телеграмме, ровно в девять утра. Стоило ей увидеть его, как ее охватила безумная радость. У нее не было ни малейшего ощущения искусственности предстоящей церемонии. На нем был коричневый костюм — Наоми впервые видела Кирнана в штатском. Он даже показался ей каким-то совершенно иным, невиданным и непривычным, демонстрирующим новые черты.

— Появись там в форме, их бы это задело, — пояснил он.

— Может, и мне следует надеть что-то другое?

— Нет-нет — медсестры — это не военные.

На такси они перебрались на другой берег Сены. Было прекрасное тихое утро, вода в реке отливала серебром, когда они, миновав Монпарнас, прибыли на место. Водитель даже не знал, где именно на Рю де Вожирар их высадить, но в конце концов с этим разобрались, и Иэн, подав Наоми руку, помог ей ступить на тротуар, затем расплатился с шофером.

— Мне кажется, это где-то здесь, — сказал он, когда машина отъехала. — Да, точно здесь, — уверенно проговорил он, указывая на усыпанный гравием въезд. — Мне еще говорили, что дверь двухстворчатая и черного цвета.

Такую дверь они быстро нашли. Иэна Кирнана здесь ждали. Но помещения наверху будто вымерли. Наоми очень понравилась церемония, а то, что можно просто усесться рядом с Кирнаном, и вовсе привело ее в восторг. Оба улыбнулись друг другу. Она сняла кожаную перчатку — день стоял теплый, и здесь тоже было тепло, Иэн поднес ее руку к губам.

— Смотри не заразись чем-нибудь, — шутливо предостерегла Наоми.

— Твоя правда, — ответил он, тряхнув головой. — Вот это по-нашему, по-австралийски — взять да и огорошить человека, когда он собирается тебя поцеловать.

Небольшого роста человек лет шестидесяти в хорошем костюме и строгом галстуке, повязанном вокруг стоячего воротничка, с казавшимися детскими и затянутыми в маленькие перчатки ручками, в которых была зажата модная тросточка, шествовал по аллее. Завидев их, он улыбнулся и ускорил шаг.

— У него вид Билли Хьюза, — наклонившись к Иэну, шепнула Наоми.

— Седжвик, — отрекомендовался мужчина. — А вы — брат Кирнан. Как здорово, что и в таком городе, как Мельбурн, тоже есть Друзья.

Наоми подумала, что это с полным правом можно сказать и в отношении Парижа.

— На меня возложена обязанность зарегистрировать сегодняшнюю помолвку. Наша община насчитывает двадцать восемь прихожан. Но иногда случается, что кто-то прибывает нежданно-негаданно — например относящиеся к «Друзьям» сотрудники Красного Креста. У вас при себе все необходимые документы? Прекрасно. Вы не против, если я их сейчас возьму, а после церемонии верну?

Седжвик распахнул одну из створок черной двери, и они последовали за ним по крутой лестнице. Повернув по коридору, они оказались в почти лишенном мебели, если не считать нескольких скамеек, помещении. Ни алтаря, ни кафедры, ни даже торжественной, напряженной тишины.

— Поскольку большинство здесь французы, встреча будет проходить на французском языке. Но Комитет Честности состоит из англоязычных Друзей, я также принадлежу к англоязычным.

— А что такое Комитет Честности? — спросила Наоми.

Кирнан хлопнул себя по лбу.

— О Господи! — воскликнул он. — Я же тебе ничего не объяснил.

Он повернулся к Седжвику.

— Это звучит как Комитет общественного спасения во времена Французской революции.

Седжвик издал несколько странных звуков, отдаленно напоминавших смех.

— Это группа из трех человек, — пояснил он, — которые зададут вам несколько вопросов, чтобы удостовериться, на самом ли деле вы намерены не расставаться друг с другом всю оставшуюся жизнь.

Подходили и остальные «Друзья» — французы. Вполне цивилизованного вида мужчины, как Иэн, несколько пожилых, женщины, одетые скромно, но без отталкивающего пуританизма. Мужчины на французский манер целовали женщинам руки. Мужчины целовали друг друга в щеку. Все таким же образом приветствовали Наоми и Иэна, после чего им велели сесть на скамейки отдельно друг от друга и лицом к остальным. Наоми думала, что к началу службы мужчины отсядут от женщин. Но ничего подобного — все так и остались сидеть на скамьях вперемежку. Все, кроме Иэна и Наоми, — на то и помолвка, чтобы хоть в чем-то отличаться от обычной встречи «Друзей», потому их и усадили поодаль друг от друга — чтобы соблюсти ритуальную дистанцию.

Внезапно — будто по сигналу, правда, никакого сигнала Наоми не заметила, — в помещении стало тихо. Все мысленно углубились в молитву.

О, Боже, великий, повторяла про себя Наоми, ты далек от полей сражений, ты слишком милостив, чтобы оказаться там, и никто не посмеет тебя в этом упрекнуть, прими, Господи, благодарность за то, что я здесь с этим благородным человеком.

Кто-то заговорил по-французски. Голос был мужской, но принадлежал не Седжвику. Вдумчиво и размеренно он говорил о мире и братстве людей. Сразу же после него выступила женщина, за ней — еще одна, и так далее. Наоми впервые столкнулась с подобным — она не могла припомнить случая, когда во время церковной службы звучали женские голоса. Разве что при исполнении гимнов. Прошел час, а о помолвке так никто и не заикнулся. Наконец, по знаку Седжвика Иэн встал и, протянув руку к Наоми, пригласил ее выйти вместе с ним в центр зала. Она вдруг почувствовала, что краснеет от смущения — в конце концов вокруг были одни незнакомые лица.

Седжвик объявил, что мсье Пантон, мадам Флерьё, мсье Гослен и он сам — члены Комитета Честности, который уполномочен узаконить помолвку Наоми и Иэна. Тут же все перечисленные уселись рядом на одной из скамеек.

— Позвольте нам изучить ваши документы, — произнес Седжвик.

Мадам Флерьё — изящная, миниатюрная женщина — принялась о чем-то эмоционально и решительно рассуждать. Мистер Седжвик ответил ей, жестикулируя совершенно на французский манер, принял к сведению ее галльскую напористость. Высказались еще двое мужчин. После этого мистер Седжвик перевел взгляд на будущих жениха и невесту.

— Вопрос в том, — словно оправдываясь, начал он, — способствует ли ваша работа спасению жизней или же готовит людей к дальнейшей службе в рядах армии и к использованию в военных целях?

Судя по всему, именно об этом столь страстно говорила мадам Флерьё, оставшись, кстати, в одиночестве. Ага, подумала Наоми, стало быть, этот комитет — дело куда более серьезное, чем пытался представить Седжвик.

— Я и сам пребываю в сомнениях на этот счет, — заговорил Иэн Кирнан. — Мне поручена организация поставок медикаментов и хирургического оборудования. С нами сотрудничает и группа врачей-квакеров из Америки, и то, что здесь говорилось в мой адрес, в равной мере относится и к ним. Вновь встает старый вопрос о том, как добавить каплю добра в этот одержимый дьяволом мир.

Похоже, Седжвика такой ответ более чем удовлетворил, но мадам Флерьё, перейдя на английский, достаточно логично и столь же резко возразила:

— Медицинские сотрудники из числа «Друзей» не имеют права иметь воинские звания.

— Признаю, что этот вопрос — дискуссионный, — ответил Иэн.

— А мадемуазель Дьюренс также носит воинское звание? Или нет, мадемуазель?

— Я работаю в добровольческом госпитале. Как мне представляется, вооруженные силы Австралии обо мне забыли.

Седжвик умиротворяюще поднял руку, будто стремясь подавить в себе неуверенность.

— И вы намерены пожениться?

Впервые за все время вслух упомянули о том, ради чего они здесь и оказались.

— Да. Если Иэн готов взять меня в жены, — ответила Наоми.

— Конечно, — подтвердил свое согласие Кирнан. — Конечно, я готов взять в жены мисс Дьюренс.

— Вы готовы еще раз встретиться с членами Комитета Честности в любое удобное для вас время? — спросил Седжвик.

— Да, конечно, мы готовы встретиться, — ответил Иэн.

— А мисс Дьюренс не смущает подобная необходимость?

Наоми ответила, что не смущает, добавив, правда, что в силу обстоятельств служебного порядка потребуется определенное время для согласования совместного прибытия на встречу с Комитетом.

— И вы, Иэн Кирнан, готовы свидетельствовать перед Господом о своем искреннем намерении объявить Наоми Дьюренс своей невестой для предстоящего вступления в брак?

Взволнованная столь внезапным изменением статуса, Наоми услышала, как Иэн произнес слово согласия. Потом и Наоми пришлось ответить на тот же вопрос, позже она уже не помнила, что именно сказала, но что ее ответ был положительным, сомневаться не приходилось.

— Таким образом, помолвка заключена, — объявил Седжвик. — И да обратит Господь лик свой на вас!

В этот миг Наоми ощутила, как торжественность и в то же время будничность обряда вселили в нее ни с чем не сравнимое чувство надежды, ощущение освобождения, но никак не бремени новых обязательств. Здесь, в этом большом полупустом зале, где сидели два десятка французов, было принято решение о вступлении в брак, причем это было не просто решение, а отправление некоего ритуала, даровавшего обоим ощущение защищенности от любых невзгод, которые обычно сопутствуют брачным союзам. В этом Наоми была твердо убеждена.


Пункт эвакуации раненых обзавелся собственным и довольно быстро расширявшимся во все стороны погостом. Кладбище тянулось по склону долины на север, к лежащей неподалеку деревне. По одну его сторону раскинулось отделенное канавой поле какого-то французского крестьянина. Ночные дежурства были временем, когда молодые люди вручали свои души Всевышнему. Санитары относили тела умерших в морг, откуда их утром, уже в гробах, везли через Дёз-Эглиз туда, где капеллан одного из стоявших неподалеку от передовой на отдыхе подразделений отдавал последнюю дань душам усопших, после чего следовал обычный в подобных случаях ритуал предания тел земле.

Все, казалось, с самого начала восприняли это нагромождение белых крестов как должное, сочли его вполне обыденным явлением. Лишь иногда в это лето, бросив беглый взгляд на могилы, Салли с привычным ужасом замечала, что кладбище все расширяется, прирастает новыми захоронениями. Ни крестьяне, мирно пахавшие поля неподалеку, ни санитары, ни медсестры — никто, казалось, вообще не замечал утыканного крестами пространства.

Воскресные пикники — инициатива майора Брайта — продолжались, местом их проведения стал склон холма чуть выше эвакопункта. Надо сказать, число желающих участвовать в них с каждым разом росло за счет персонала британского эвакопункта, расположенного через дорогу на Бапом. Почти всегда кто-нибудь из британских врачей приносил с собой набор для игры в крикет. Разыгрывались матчи Австралия — Англия. Медсестры и врачи средних лет метались по полю, пытаясь перехватить мяч, или, согнувшись в три погибели, перенаправить его. Салли удалось поймать мяч, насколько она понимала, «в левом положении против калитки».

— Сестра Дьюренс, — позвал Салли майор Брайт, — становитесь ко мне — будем вместе срезать мячи.

А он занял место как раз рядом с охраняющим воротца игроком.

— Я не понимаю, — развела руками Салли.

— Вот сюда, где срезаются мячи. На правой стороне поля позади бэтсмена. Я буду первым, вы — второй. Я видел, как ловко вы расправились с этим мячиком. Так что не посрамите честь Австралии! Вперед!

Салли, что-то бормоча, последовала совету майора и вдруг увидела спящую без задних ног под деревом Онору. Онора регулярно смотрела все матчи, но сама никогда в них не участвовала. По-видимому, сам процесс игры действовал на нее успокаивающе.

— Видите того молодого парня? — шепнул майор Брайт, указывая на австралийского артиллериста, которого он случайно обнаружил в какой-то забегаловке в Дёз-Эглиз и тут же включил в команду. — Он делает самые мощные броски. Так что приготовьтесь ловить. Ничего сложного — просто отбивайте мячи к краю поля.

Санитар-англичанин на линии поймал, в общем-то, довольно заурядно посланный австралийцами мяч и отбил. Мяч пропал из виду и упал где-то далеко за холмом.

— Бог ты мой, — вырвалось у майора Брайта, — они шутить не намерены. Это как-то грубовато. — Он выпрямился и глубоко вздохнул. — Думаю, вы правильно поймете мою просьбу, сестра Дьюренс, — пробормотал майор, искоса поглядывая на компанию австралийцев и британцев и присоединившихся к ним двух медсестер, которые бросились на поиски улетевшего мяча. — Но я был бы весьма вам признателен, если бы вы приглядывали за Слэтри. Мне кажется, ответ, полученный из лондонского бюро и, разумеется, от командования нашими доблестными вооруженными силами, — совпадают. Однако она этого понять отчего-то не хочет.

— Это правда. Но по работе к ней никаких претензий нет, насколько я понимаю, — ответила Салли.

— Нет-нет, тут все в порядке. Но она забрасывает письмами бюро, хотя что нового они могут ей сообщить? Она думает только о прошлом. Слэтри нуждается в продолжительном отдыхе, чтобы все-таки смириться с гибелью жениха. Не подумайте, что я прошу вас шпионить за ней. Но, согласитесь, она посылает в бюро одно письмо за другим. Уверяю вас, она пишет им почти ежедневно. Более того, признаюсь, я по должности отправляю меньше писем.

Ходили слухи, что майор Брайт сам больше увлечен Слэтри, чем печальными обстоятельствами, в которых она оказалась. Ну что ж, и такое бывает. Несмотря на разницу в возрасте в пятнадцать лет.

— Прошу вас, приглядите за ней. Нет ли каких-либо признаков стресса или… отклонения от нормы. Уезжать отсюда она отказывается. Да и у меня нет серьезных оснований услать ее куда-то подальше. Остается присматривать за ней. В случае, если…

Салли пообещала сделать все, что в ее силах. На краю склона одна из медсестер нашла улетевший мяч, что вызвало общий всплеск шумного веселья.


10.  Безрассудства весны | Дочери Марса | 11.  Лето непоколебимых старших сестер