home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5. Сошествие колесницы

Старшая медсестра Митчи, отказавшись от помощи, съездила на поезде в госпиталь в городе Сидкап в графстве Кент, чтобы усовершенствовать протез и окончательно долечить культю. Теперь она вернулась и заявила, что ее протез настолько хорош, что очень скоро ее хромота, неизбежная для большинства людей с ампутированной ногой, будет почти незаметна. Наоми не верила, что такое возможно, но спорить не стала.

Не стала и тогда, когда Митчи приказала ей собираться в дорогу. Свои вещи Митчи собрала без посторонней помощи. Она не могла больше выносить личную сиделку Петтигрю. Не потому, что Петтигрю была неумехой. Просто Митчи предпочитала обходиться сама.

— Мы все уезжаем? — спросила Наоми.

— Нет. Только мы с тобой. Переезжаем в лучшие квартиры. Немного недемократично по отношению к другим девушкам. Но ничего — переживут.

Через час, спустившись по угрюмым казенным лестницам Приюта для падших женщин, они обнаружили, что их ждет огромный белый лимузин с черной отделкой «Виттесс Фаэтон» — явление на этой захудалой улице не менее ошеломительное, чем сошествие колесницы Ильи Пророка. Мышиного цвета форма и серая шляпа Наоми как нельзя лучше подходили к подобного рода транспортному средству.

В противном случае ей пришлось бы заняться поиском стильной одежды, для чего у нее не было ни средств, ни навыков.

Средних лет шофер в форменной кепке, куртке и гетрах остановился и открыл перед ними заднюю дверь. Он назвался Карлингом. Устроившись на сиденье с великолепной обивкой, они проехали через центр Лондона и Гайд-парк, где разъезжали верховые и прогуливались няни с детьми, до отеля «Дорчестер», где для них были забронированы номера, даже не осмотрев их, они оставили багаж и вернулись к огромному авто. Затем лимузин двинулся мимо магазинов Найтсбриджа и Мейфэр, тамошние таунхаусы показались Наоми неуместными и в то же время замечательными, будто строения с другой планеты, рассчитанные на иную расу.

— Ну вот, — сказала Митчи, — теперь мы действительно готовы вращаться в лондонском свете.

Когда «Фаэтон» стал притормаживать, Митчи сказала:

— Мы встретимся здесь с умницей леди Тарлтон и ее мужем, законченным ослом, виконтом Тарлтоном. Он какое-то время был генерал-губернатором Австралии, пока не опостылел премьер-министру. Надеюсь, с тобой все в порядке? Я припасла это в качестве сюрприза.

Дом, к которому они подъехали, был высокий и выкрашенный в веселый кремовый цвет. Шофер распахнул перед ними дверь машины, они поднялись по ступеням, и их встретил — ну, кто же еще? — разумеется, привратник в ливрее. Жестом пригласил их войти в большой круглый вестибюль, увенчанный сияющим куполом с золоченой лепниной. Наоми он показался чем-то вроде театральной декорации. И, разумеется, жилым помещением не служил.

Слуга, больше похожий на нарядившегося в ливрею герцога, взяв пригласительные билеты, указал на большую комнату прямо за вестибюлем. У двустворчатых дверей стоял еще один слуга в ливрее, а рядом с ним — настоящая красавица: статная, затянутая в муслин пышногрудая женщина, с перехваченными на затылке лентой каштановыми волосами и — в отличие от других прибывавших женщин, включая Наоми и Митчи, — без перчаток в руках. Худощавый, чуть пониже ее ростом мужчина с рыжими усами стоял по другую сторону от нее. Костюм сидел на нем как влитой, словно вторая кожа. И хотя его отличала особая, какая-то мальчишеская красота, глаза его были лишены всякого выражения. Слуга в ливрее, тихонько осведомившись у Митчи и Наоми, как их зовут, сообщил что-то шепотом джентльмену и улыбающейся роскошной леди, мол, эти гостьи — мисс Мэрион Митчи и мисс Наоми Дьюренс.

— О! — воскликнула леди с чуточку небезупречной прической. — Мэрион мне представлять не нужно. Мэрион я знаю. Бобби, ты ее помнишь? По Мельбурну?

— О да, — проговорил лорд Тарлтон, совершенно не помнивший Митчи.

Его жена с сестринской страстностью поцеловала старшую сестру Митчи в щеку.

— Моя чемпионка из глухомани! — сказала леди Тарлтон. — Входи, Мэрион, входи со своей подругой. Угощайтесь, чем пожелаете, а я скоро подойду, и тогда поговорим по душам.

Лорд Тарлтон, вложив руку Наоми в свою одетую в перчатку ладонь, совершенно бесстрастным тоном изрек:

— Располагайтесь!

Леди Тарлтон пожала ее руку куда энергичнее.

— Я так рада, что вы здесь, в воюющей Британии, — сказала она.

В комнате собралось множество мужчин и женщин, в основном средних лет, выглядевших весьма импозантно, часть мужчин щеголяли красными генеральскими нашивками. Подошел официант с подносом и осведомился, что они желают выпить. Старшая сестра Митчи спросила сухой херес, а Наоми то же самое — понадеявшись на вкус старшей сестры. Никто не подошел перекинуться с ними словом, и они отошли к окну в толстой стене, Митчи с облегчением уселась на стоящий рядом стул с позолоченной спинкой. Гомон голосов в гостиной напоминал курятник, обитатели которого из-за чего-то всполошились. Естественно, Наоми поинтересовалась у Митчи, каким невероятным образом женщина ее социального положения сумела подружиться с настоящей леди или, как ее представили, виконтессой Тарлтон.

— Что я могу сказать, — стала объяснять Митчи, — леди Тарлтон обратилась ко мне за помощью в организации службы медсестер в бушленде[24] — для местных женщин, как ты понимаешь. Она путешествовала по стране с мужем, когда тот служил генерал-губернатором и живым доказательством того, что любой дурак может исполнять эту должность, и, пока тот глазел на лошадей и девушек, она вникла в условия жизни тамошних женщин, рожавших детей на отдаленных фермах. Ей захотелось побывать и на севере, в тропиках, увидеть, как дела там. Но премьер-министр заявил, что отрядить за ней военный корабль несколько накладно. И все ради того, чтобы насолить ее супругу. Имей в виду, ее не особо жалуют. Прозвали ее «предприимчивой». И знаешь, что под этим подразумевается? Безнравственность, вот что…

Произнеся эти слова, Митчи фыркнула.

— И вы организовали службу в бушленде?

— Она организовала. Дала на нее собственные средства. О, да, она кажется такой далекой от жен обычных стригалей овец или мелких фермеров. Но знай, в ней есть сочувствие. В ее натуре.

Наоми понизила голос.

— А в натуре лорда Тарлтона тоже?

Она хотела услышать злорадный ответ и услышала.

— Нетрудно представить адекватное определение его натуры.

Этот разговор кружил Наоми голову. «Я говорю, — подумалось ей, — словно светская дама из пьесы, или по крайней мере ко мне обращаются, будто я это она». Не без смущения она этим наслаждалась, но была бы рада и сбежать от чинного благополучия и напыщенной сдержанности этого дома и вернуться в Паддингтон.

Митчи добавила, что на самом деле они не живут как супруги, это и к лучшему, ведь этот Тарлтон ее не заслуживает. Посмотри на нее! На ее прическу! Эти ленточки? Высокомерной публике такое решительно не по нраву. Да и мельбурнских снобов это тоже раздражало. Они называли ее «дикаркой». Что до него, то должна признать, некоторое время он пробыл в Галлиполи. Впрочем, он из людей того сорта, что всегда выпутываются, или, точнее, вовремя покидают подмостки. Иногда даже ценой увольнения со службы.

Митчи тряхнула головой, словно стремясь выбросить из нее лорда Тарлтона. Некоторое время она сосредоточенно потягивала херес.

— А теперь, — продолжала она, — леди Тарлтон нанесли визиты все богатые австралийцы в Лондоне. А также англичане, ведущие в Австралии бизнес и делающие громадные состояния на австралийской меди, железе и так далее. С легкой руки вон того человека — узнаешь того полноватого мужчину? Фишер, наш бывший премьер-министр. Тарлтон страшно его раздражал. Здесь он из уважения к леди Тарлтон. Никак не иначе.

Наоми обернулась. «Ну вот, я и на премьер-министров смотрю, словно на какого-нибудь банковского клерка». И хотя мистер Фишер оказался действительно полноват, лицо у него было доброе:

— Она намерена основать Австралийский добровольческий госпиталь во Франции, — добавила Митчи. — Военные ненавидят ее за эту затею, возможно, боятся, что она справится с их работой лучше их самих. Но она очень влиятельна, и они вынуждены с ней считаться и даже выделять медсестер из службы медицинских сестер сухопутных войск.

— Ты не нас имеешь в виду? — спросила Наоми.

— Если будет желание. Она хочет, чтобы я стала старшей сестрой в ее госпитале, и я могу предложить тебе там работать, Наоми, чтобы ты смогла распрощаться со всей этой армейской казенщиной.

— Я обещала сестре, что вернусь к ней.

— Я знаю. Салли. Но Салли поймет. Послушай, я не обещаю, что там будет легко. Ты будешь помогать мне вести дела и ухаживать за больными. Там будет много и бумажной работы. Но мы наберем волонтеров Красного Креста, и это все, что мне известно. Пойдешь работать ко мне на таких условиях?

Приятное ощущение. Избавиться и от бремени старых и увидеть перспективу новых возможностей. Да и Салли будет неподалеку. Франция ведь не так уж и велика. Наоми сказала, что согласна.

— Недели через две или даже раньше, — сказала Митчи, — нам с тобой предстоит сопровождать ее в поездке по округу Булонь-сюр-Мер, чтобы найти место, подходящее для госпиталя. Что касается самого госпиталя, должна тебе сказать, что, как и в случае этой службы сестринской помощи в бушленде, ее имя нигде фигурировать не должно, в том числе и в официальном названии госпиталя, она не собирается назвать его «Госпиталь леди Тарлтон», а просто «Австралийский добровольческий госпиталь».

Сама не понимая почему, Наоми тихо заплакала.

— О, моя дорогая, — забеспокоилась старшая сестра Митчи. — В чем дело?

— Это из-за того, что вы мне так доверяете.

— Вот как? — удивилась Митчи. — Да я взваливаю на твои плечи непосильную задачу, а ты плачешь от благодарности. Посмотрим, что ты скажешь через полгода!

Дородный высокий мужчина с вытянутым доброжелательным лицом и мягким взглядом, тот самый, кто некогда был премьер-министром Австралии, вдруг, извинившись, отделился от окружающей его толпы и направился к ним. Наоми не поняла почти ничего из того, что он говорит. Митчи, напротив, повела себя с непринужденной светскостью, обратившись к нему «Верховный комиссар», поскольку он, всю свою жизнь посвятивший политике Австралии, сейчас приступил в Лондоне к исполнению этих обязанностей, что было не такой уж плохой работой для бывшего шахтера, как заметила потом Митчи. Он упомянул об их самоотверженной деятельности и о том, как высоко Австралия их ценит. Выразил, как принято, надежду на победоносное окончание войны в 1916-е Лето Господне и даже процитировал генералов — британского и французского, — уверявших его в этом. Стоящие на другом конце гостиной люди стали понемногу покидать прием. Когда почти все разошлись, Верховный комиссар пожал им руки и тоже отбыл. Улыбающаяся леди Тарлтон с уже почти совсем распущенными волосами — ленточка куда-то исчезла, — подошла к ним с другого конца гостиной.


Холодным утром Чарли Кондон, одетый в шинель, появился на руанском ипподроме, чтобы встретиться с Салли. Он еще затемно выехал из того места неподалеку от Амьена, где войска расположились на отдых, на грузовике, который шел в Руан, и провел в дороге пять часов, хотя проехать надо было всего-то около сотни километров. Вернуться ему следовало к трем часам дня все на том же грузовике.

Его появление в дверях столовой для медсестер вызвало пересуды, но, к счастью, Салли не требовалось идти к старшей сестре спрашивать разрешения на изменение графика дежурств. Она только что отдежурила ночь в хирургическом отделении, где лежал капитан Констебль. Чарли Кондон стоял в дверях барака, который совсем недавно возвели австралийские плотники и пленные немцы для медсестер, чтобы им было где принимать пищу и отдыхать, глаза у него блестели.

Она напоила его чаем, и они поехали в Руан — госпитальные грузовики и машины «Скорой помощи» ходили туда регулярно. Втиснувшись на переднее сиденье машины «Скорой помощи», они добрались до порта, а оттуда, уже пешком, направились к соборной площади. У собора Чарли Кондон, как и ожидала Салли, погрузился в себя. Утихнет ли когда-нибудь его всегдашняя одержимость? Пока никаких признаков нет. Знания были для Чарли радостью, а не поводом покрасоваться.

— Здесь Моне писал свои картины, которые получили известность лишь совсем недавно, — сказал он. — Потребовались годы, чтобы мир начал их понимать. В общей сложности около двадцати полотен с изображением великого собора, — продолжил он, — фасад и башни в разное время суток и при разном освещении.

Салли понравился термин «разное освещение».

— И это вселяет в меня надежду, — продолжал Чарли, — на возвращение домой. Свет, свет и еще больше света. Свет сияет. Свет растекается. Впрочем, вам не раз приходилось слышать мои долгие разглагольствования на эту тему.

Чарльз Кондон даже не представлял, насколько в новинку ей слышать все это от него. Он рассказывал ей о семисотлетних витражах, чью уникальную бирюзу не под силу повторить современным стеклодувам. Салли чувствовала, что именно такие вещи и делают для него мир пригодным для жизни.

Он перечислил хранящиеся в Руане мощи святых, привлекавшие паломников со всей Европы. И отнюдь не всегда благочестивых. Ведь в паломничество они отправлялись именно потому, что были грешны, — в надежде, что лицезрение мощей искупит их грехи.

— Ну а в наши дни, — прибавил он, — бесчисленные части тел святых и грешников разбросаны по всей Франции и Фландрии.

Несколько часов спустя собор утратил притягательность: человек склонен к пресыщению, в том числе и эстетическому. Он повел ее обедать в ресторан под названием «Ла Курон», о котором поговаривали, что он старейший во Франции, — дом, скособоченный под гнетом лет, украшенный балконами, островерхая крыша, окна со свинцовыми переплетами… Хозяин, казалось, их ждал. Чарли признался, что телеграммой заказал столик. Просто побоялся, что самим им приличное место не отыскать. Его целенаправленность поразила Салли.

Выяснилось, что соус к поданной утке приготовлен из крови. Что ее как дочь фермера отнюдь не смутило. Пили они бордо, не доставившее ее неискушенному небу особенного удовольствия, разве что польстив материалистическому самолюбию. Однако последующее ощущение легкости в сочетании с воспоминанием о телеграмме, бирюзе витражей и нестареющих рецептах блюд под крышей этого старинного дома восхищали.

— Ну, и что они за люди? — поинтересовался Чарли. Они ели яблочный пирог со свежими сливками, обильно сдобренный бренди под названием кальвадос. — Те, кого вы выхаживаете?

Его по-прежнему живо интересовало буквально все.

— Есть нечто новое, Чарли, — призналась она. — Газ. Мы отправляем в Англию массу молодых людей с отравлением газом. А это означает, что им почти наверняка уже не быть солдатами, и, вполне возможно, не быть и мужчинами. Поэтому нам приходится постоянно держать под рукой маски. Повсюду такое безобразие.

— На полигоне нас заставляли проходить сквозь облака газа в таких же масках. Ощущение не из самых приятных.

Все ее мысли занимал капитан Констебль. Но Чарли она о нем рассказывать не стала, боясь заразить его невезением.

— А немцы обстреливали места, где вы располагаетесь?

— Нет, — сказал Чарли, — обстрелы довольно щадящие. Но иногда случаются. Почти ненароком. Говорят, хотя и не похоже на правду, но якобы с немцами договорились и, если мы не обстреливаем Стенбек, они не будут обстреливать Азбрук. Во всяком случае, так обстоят дела на данный момент. Но когда нас признают готовыми к кровопусканию, отправят в какое-нибудь менее уютное местечко.

Она потягивала вино, словно воздавая своеобразную дань этому дню.

Чарли рассказывал о семейной ферме, маленьком доме в окрестностях Стенбека, где его и других офицеров разместили на постой. Сперва семья их дичилась. С ней в самом начале войны грубо обошлись немецкие, а затем довольно презрительно и некоторые британские офицеры элитного полка. Но Чарли стал помогать им рубить дрова и даже доить корову, подумаешь, подоить единственную корову, приговаривал он, и французская семья потихоньку оттаяла. А жена фермера все удивлялась и спрашивала, как это он, офицер, и колет дрова?

Потом они гуляли по улицам, и Чарли охотно разглядывал платья в витринах бутиков — в Австралии такие доступны лишь в салонах портных. Чарли не без интереса разглядывал ткани и линии кроя.

— В конце концов, — объяснил он, — это продолжение моих интересов.

В Руане никто не высказал неудовольствия, что она просто разглядывает и прикладывает к себе ткани, ведь она шла под руку с мужчиной. Видимо, здесь считалось, что женщине несказанно повезло, даже если ей удалось подцепить для прогулки по набережной в тихий полдень не то что офицера, а хотя бы находящегося на излечении солдатика.

Часов около двух Чарли сказал, что хочет посмотреть место, где сожгли на костре Жанну д’Арк. Она там уже побывала, когда приезжала в город с Онорой и Лео.

— Но ты наверняка там уже была? — спросил он.

— Нет, — солгала она.

По тесным средневековым улочкам они прошли к маленькой площади — там стояли церковь и памятник с высеченными на камне геральдическими лилиями, венчающими крест, установленной на месте гибели Жанны.

— Представь, как ей было страшно, — сказал Чарли.

В прошлый визит ни одной из них такое даже не пришло в голову. Они удивлялись стойкости Жанны — французской предшественницы Неда Келли[25]. Она была персонажем героической сказки, а не девушкой из плоти и крови, которую связали и бросили в адское пламя. Салли в тот же миг почувствовала разлитый в воздухе ужас.

Он принялся изучать карнизы старых домов на площади, как будто в их сплетениях запечатлелись последняя молитва и вопли ужаса. Когда Чарли, задрав голову, осматривал достопримечательности, Салли заметила у него на шее царапины — следы усердной работы бритвы.

— Только она и огонь, — пробормотал он. — И ее сознание, и обуявший ее ужас.

Он повернулся лицом к Салли и засмеялся — воспоминание о приятном дне, который они провели вместе, вернуло его в спокойную атмосферу, которой пламя не коснулось. Он посмотрел на часы. Боже, грузовик будет ждать его на ипподроме уже через полчаса. Они бросились искать такси, но им попадались лишь редкие личные авто и фермерские подводы. Они помчались обратно в собор, откуда британский водитель кареты «Скорой помощи», оказавшийся в городе по какой-то неустановленной надобности, доставил их обратно на ипподром. Там они остановились на гравийной дороге перед зданием администрации. Обоим было неловко — они сближались все теснее и не вполне понимали, что с этим делать. Грузовик рванул с места и спас их от неловкости. Она спрашивала себя, а если бы он, прежде чем сесть в грузовик, попытался бы ее поцеловать, она чувствовала, что он этого хотел, но решил, вероятно, что по его же милости этот день выдался чересчур уж бестолковым, сумбурным, перенасыщенным случайными событиями, следовательно, неподходящим для поцелуев.

Отправить телеграмму в ресторан! Сама мысль об этом, казалось, выходила за рамки всего, что она могла себе представить. Люди телеграфировали в случае смертей, свадеб и срочных неожиданных приездов. А он решил заказать столик по телеграфу.


Дорогая Салли, | Дочери Марса | * * *